Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)
Рассвет только-только проклюнулся, в зыбком свете едва прорисовывались берега, когда заглушили мотор, бросили якорь. Водой отплыли от Нежмы на пятнадцать километров, напрямую до райцентра на три меньше.
Акаченок по рации сообщил, что Лагунов, Мулл и остальные члены команды уже на катере. Шатохин вздохнул свободно: главное, Лагунов едет. Посмотрел на часы: четверть седьмого. Вот-вот Мулл отчалит.
Уже отчалил.
Минуты текли нескончаемо медленно. В нетерпении он поднялся наверх, на палубу. От накрытой опускающимся туманом воды веяло по-прежнему холодом, теперь прибавилось еще и ощущение сырости. Тишина на реке, слышно лишь, как легонько бьется о борт катера привязанная моторная лодка, скребется тонкая металлическая цепочка привязи. Он вслушивался в тишину, старался уловить в ней гуд катерного мотора. Пожалуй, рано еще. Он не сомневался: раз Лагунов на борту, значит, и оружие плывет, по крайней мере, оно будет на катере, когда Мулл доплывет, поравняется с ними. И все-таки...
Опершись о парапет, он стоял и смотрел вниз на текучие струи прозрачной воды. Майор Звонарев подошел, встал рядом. Пальцы, крепко сжавшие металлические перила, выдавали волнение. Говорить не хотелось, слова были неуместными, лишними.
Мерзли, а не уходили. Встрепенулись, переглянулись, заслышав долгожданный гул мотора. По времени – мулловского «Костромича».
Гул все приближался. Вот-вот катер вынырнет из-за поворота. Судя по времени, которое шел от Нежмы, нигде остановки не делал. Перед отплытием не загружали, сейчас не причаливали. Ошибка или же оружие загрузили тотчас, забрав на покинутом пристанище Селищевых?
Майор думал о том же, нервно барабанил пальцами по холодному крашеному металлу парапета.
Катер с номером «216», мулловский, вынырнул из-за поворота. Майор быстро отстранился от Шатохина, направился в рубку и вернулся с белым скатанным флажком. В молодости он был речником, знал, как делается отмашка. Распускать флажок не спешил, ждал, пока долгожданный катер подойдет ближе.
216-й находился в двух сотнях шагов. Пора! Майор раскатал флажок, помахал, указывая на свой борт.
216-й не думал идти на сближение, продолжал следовать своим курсом.
Капитан арендованного милицией катера высунулся из будки.
– Говорит, что спешит, – сказал он.
«Груз на борту», – с облегчением подумал Шатохин.
Звонарев метнулся к будке, сказал в микрофон переговорной «Камы»:
– Капитан Мулл! С вами говорит начальник районной милиции майор Звонарев. Предлагаю причалить к нашему борту. – Майор волновался, но говорил спокойным, ледяным тоном. – Обращаюсь к команде катера, предлагаю причалить к нашему борту, – продолжал он.
216-й не подчинился. Поравнялся и стал удаляться.
Капитан милицейского судна спешно поднимал якорь. Один из парней-милиционеров, приведенных Зябловым, прыгнул в моторку, другой ловким движением отвязал цепочку, тоже перемахнул через ограждение палубы. Шатохин последовал их примеру. Мотор юркой «Южанки» взревел, выбросил струю выхлопных газов, лодка оторвалась от катера, сделала петлю и устремилась вдогонку мулловскому «Костромичу».
На 216-м уже что-то творилось. То ли там разладилось единомыслие между капитаном и командой, то ли, завидев приближающуюся моторку, решили не подпускать ее. Винты крутились враздрай, и «Костромич», плюясь вспененными потоками воды, поворачивался на месте.
О, это не глупо. Помешать милиции быстро попасть на борт судна, а тем временем постараться избавиться от опасного груза, пошвырять в воду.
Неужели вся команда заодно с Муллом и Лагуновым? Не может быть, по документам, по отзывам, отличные парни, просто поразительно, как терпят Мулла в капитанской роли. Ладно, после, после об этом.
– Постарайся пристать! – крикнул Шатохин сидящему на руле, понимая, как это сложно – подступиться бортом к борту по взбурленной, кипящей воде к крутящемуся юлой катеру.
Лодка прыгала на волне, не повиновалась рулевому. Парень сделал один неудачный разворот-вираж вокруг катера, второй. На третьем удалось подойти носом близко к кормовой части мулловского катера. Шатохин с парнем-милиционером, не сговариваясь, одновременно прыгнули. Оба удачно.
В рубке за штурвалом застали Лагунова. Парень из мулловской команды в порванной на груди одежде и с разбитыми губами пытался помешать ему, однако Лагунов отбивался и продолжал управлять катером.
При виде Шатохина он добровольно отступил. Выражение лица у него было такое, словно его застали за невинным детским занятием – царапанием гвоздиком по свежевыкрашенной стене.
– Хотел к вам идти, как велели, а этот, – парень размахнулся, ударил Лагунова. Несильно, теснота рубки мешала размахнуться. – Вцепился, как клещ энцефалитный.
Шатохин кинулся на поиски Мулла. Сначала в каюту. Взглянув мельком на кровати, понял: зря плохо думал о команде – двое членов экипажа мирно спали, не подозревая о том, что творится наверху.
Кроме как в машинном отделении, находиться Муллу негде. Действительно, он там, сгорбленный, стоял с топором в руках и крушил обшитые фанерой ящики. Оставался нетронутым всего один ящик. Короткоствольные винтовки, много винтовок, словно наколотые поленья, в беспорядке валялись у него под ногами.
– Ну, хватит, – крикнул, стараясь перекричать рев работающего двигателя, Шатохин. Заглушенный катерный мотор в этот момент осекся, и Шатохин прибавил тихо, – хватит, Мулл.
Капитан «Костромича», замахнувшийся было над ящиком, опустил топор плавно, так, что острие лишь слегка воткнулось в фанеру. На разгоряченном работой лице проступила покорность.
Мулла и Лагунова доставили в райотдел спустя два часа.
– Я устал. Не буду разговаривать, – сказал Лагунов, когда ему сделали знак войти в кабинет. – Сам все напишу. Имею такое право?
– Пожалуйста, – сказал Шатохин. – А вы, – спросил у Мулла, когда Лагунова увели, – будете отвечать на вопросы или предпочитаете писать тоже, как ваш приятель?
– Спрашивайте. Писатель из меня плохой, – усмехнулся Мулл.
9.
Несколько исписанных убористым почерком Лагунова страничек Шатохину передали в полдень.
Он раскатал свернутые в трубочку бумаги. Сверху на первом листке крупными, раздельно поставленными буквами было выведено подчеркнутое двумя чертами слово «объяснение».
Шатохин углубился в чтение.
«Не знаю даже, с чего начать, – писал Лагунов. – Но с чего-то надо. Поэтому начну с того, что я почти ничего не знал о своем деде по материнской линии Трофиме Назаровиче Филиппове, был к нему безразличен, хотя, сколько помню себя, мы жили под одной крышей. Пусть не покажется странным такое вступление, чуть позднее будет понятно, что оно имеет прямое отношение к делу.
Так вот, деда я не уважал, был к нему безразличен и, можно сказать, не любил его. И не потому, что я черствый законченный эгоист. Вряд ли кто другой на моем месте испытывал бы более теплые чувства. Я родился, он уже находился на пенсии. Ни друзей, ни добрых приятелей, ни мало-мальски стоящих увлечений у него не было. Зимой время он проводил в своей комнатке, лежа на диване, за чтением газет и первых попавшихся под руку книжонок, а летом на улице забивал «козла» с подобными себе стариками. Опускаю тот факт, что вечно он был чем-то недоволен, вечно от него исходило брюзжание и ворчание.
Можно ли симпатизировать человеку, ведущему такое серое существование? Поскольку я не застал, не видел его в другом качестве, то и вся прошлая жизнь его представлялась мне такой же унылой и серой. Никогда я не подступал к нему с расспросами о его прошлом. Да и что яркого, захватывающего мог бы услышать, когда знал: до пенсии он работал двадцать или тридцать лет подряд в райплане?
Дед чувствовал мое отношение к нему, чувствовал, что я считаю его обузой для нашей семьи, и между нами постепенно, по мере моего взросления, возникало что-то вроде глухой вражды. Периодически все-таки появлялась жалость к деду, к его никчемности и одиночеству. Особенно после армии, когда я, вернувшись, отчетливо увидел, что он совсем сдал и жить ему осталось недолго. Он уже не вставал, полуослеп, сам газет читать не мог. Из этой вот жалости время от времени, раз-два в неделю, я брал скопившуюся кипу газет и читал ему. Сначала называл заголовки, про себя пробегал статьи, в нескольких словах пересказывал содержание, если деда заинтересовывало, прочитывал.
И вот однажды в январе или феврале в одной из центральных газет я прочитал о том, что на реке ниже райцентра Нежмы строится гидроэлектростанция, а Нежма и другие прилегающие населенные пункты попадают в зону затопления. Насколько помню, главный вопрос в той статье был о своевременном обеспечении жильем на новом месте тех, кто покидает уходящую под воду территорию.
Дед обычно спокойно при чтении лежал на подушках и слушал, а тут вдруг при упоминании Нежмы разволновался, попросил помочь ему сесть на диване, потребовал еще раз прочитать статью.
– Выходит, – сказал дед, – недолго переживут меня императорские карабины.
– Какие карабины, о чем ты? – спросил я.
– Какие мы зарыли там в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году около Нежмы, – ответил дед.
Дед до самой своей смерти находился в ясной памяти. Я понимал, он и в этот раз не заговаривался.
– Ты был в Нежме в гражданскую войну? Значит, ты воевал? – спросил я.
– Это в твоем представлении, внучек, – ответил он с усмешкой, – я всю жизнь провалялся на диване да прощелкал доминушками.
Мне, честное слово, в голову не приходило, что дед мог воевать в гражданскую, и только тут я сообразил, высчитал – восемьдесят три, сколько ему было, – самый его возраст тогда воевать.
– А зачем вы их зарыли? – спросил я.
– Иначе бы они достались партизанам, а нас бы за сдачу оружия противнику расстреляли, – ответил дед.
– Насколько мне известно из истории, партизаны были только у красных, – съязвил я. – Или историки ошибаются?
– Если бы были одни красные, не было бы гражданской войны, – сказал дед. – Да, я служил в войсках генерал-лейтенанта Каппеля. Но успокойся, родителям твоим мое прошлое не повредило, а тебе подавно. Время сделало гражданскую войну стариной...
Пререкания, выяснения, кто в каком стане был в начале века, ничего доброго не сулили. Дед попросту мог замкнуться, замолчать, а мне хотелось разузнать про карабины.
– Много было карабинов? – спросил я.
– Пять ящиков. По двадцать в каждом. Грамотный, считай.
– Они уж, поди, давно заржавели.
– В смазке-то? Что им сделается. Мы их около землянки углежогов схоронили, а углежоги только в сухих местах устраивались. Целехонькие там и лежат, если кто ненароком не наткнулся, не вытащил.
Я попросил деда рассказать подробнее. Как понял, ему и еще двоим солдатам летом 1919-го было приказано доставить из фактории Инновара в Нежму оружие. Не доезжая до села полутора десятков километров, они встретили мчащегося всадника, белого офицера. Тот, не вылезая из седла, крикнул, что в Нежме красные партизаны, приказал поворачивать оглобли и ускакал. Солдаты остановились в растерянности: возвращаться в факторию? Там были еще свои. Но на груженой подводе быстро не уедешь. Вдруг партизаны догонят. Решили прежде всего избавиться от груза. Свернули с дороги и после плутаний по тайге наткнулись на пустую землянку углежогов. Ориентир был хороший. Неподалеку и зарыли ящики с карабинами. Встречи с партизанами избежать не удалось, солдат схватили в тот же день. Поскольку они принадлежали к карательному отряду, разговор был короткий... Дед оказался единственным, кому чудом удалось спастись...
Я задал деду в тот вечер еще всего один вопрос: почему карабины он называет императорскими. Он ответил, что точно не знает. Но, наверно, потому, что каждому их в руки не давали. Такую честь надо было заслужить. Карабинами вооружались отборные, самые преданные государю императору части.
Рассказанная дедом история была необычной, не думать о ней я не мог. Я часто ездил в Горный Алтай, под Элекмонар, охотился там, немного был знаком с некоторыми местными жителями. Слышал, мелкокалиберки и карабины в горах в цене, найдутся люди, которые не постоят за деньгами, лишь бы получить нарезной ствол. Тогда я решил, а что, если вывезти, продать немного карабинов? Разумеется, не первому встречному, а надежным, проверенным людям. Никакой беды. Ведь если бы человек захотел, допустим, совершить преступление, он бы и с охотничьим гладкоствольным ружьем сделал это, а на гладкоствольное разрешение получить легко, и они в горах почти в каждом доме. Только бы карабины оказались на месте и в сохранности! Только бы дед помнил, где именно закопал их.
Ночью же я пошел к деду. Он сначала слышать не хотел, говорил, что к добру новое извлечение карабинов на свет не приведет, однако в конце концов сдался, рассказал.
Точное местонахождение углежоги, смолокурни (или как она называется?) он не помнил, но это и не важно – не тысячи же их там. Главное, он твердо знал, что карабины закопаны на полпути между землянкой углежогов и сосной с раздвоенной макушкой. Двадцать шагов от землянки на летний полдень.
Зимой ехать не было смысла. Я дождался весны (деда к тому времени мы похоронили), уволился с работы и в середине мая приехал в Нежму.
Мне повезло, углежога (смолокурня) на десятикилометровом удалении от Нежмы оказалась всего одна, старожилы о ней хорошо помнили. О месте, где она находилась, существовала даже какая-то страшная легенда. И оружие я нашел быстро. Сосны, о которой упоминал дед, не было. Помог ориентир – двадцать шагов на июньский полдень. Я осмотрел несколько карабинов из верхнего ящика, они были точно как вчера сработанные.
Все было удачей. Но важно было вывезти их. Если бы происходило в Бийске, никаких проблем. И автобусом, и поездом, и теплоходом багажом можно. А тут. Аэрофлот отпадает, пассажирским судном – большой груз покажется подозрительным, могут проверить (я подумал, если брать карабины, так все). Без помощи речников, катерников не обойтись. Я решил не торопиться, устроиться на работу, оглядеться. Так жил и работал здесь, пока месяц назад не познакомился с Муллом. Об остальном вам хорошо известно.
Отчетливо сознаю, что попытка вывезти карабины была незаконной, о чем глубоко сожалею.
Прошу считать это мое объяснение чистосердечным признанием и раскаянием в случившемся.
Сергей Лагунов».
– Да, как пишет, стервец. Можно принять за чистосердечное. Душа нараспашку. Осознал, да и только, – сказал Звонарев, ознакомившись с «Объяснением», как озаглавил его Лагунов. – По принципу – неполная правда еще не ложь. Ни слова о выезде по телеграмме.
– К объяснению приколол записку. Требует, чтобы ему предъявили санкцию на арест, и выражает желание встретиться не раньше пятнадцати часов. Устал, перенервничал, нужно отдохнуть, – сказал Шатохин.
– Требует, – зло покачал головой майор. – Мулл, как ты знаешь, сказал, что помогал из дружеских побуждений, никакой корысти. Я перед работой разговаривал с прокурором по этому делу. По его мнению, не очень-то многое и грозит Лагунову за попытку вывезти оружие. Может и условным наказанием отделаться. Вот какая ягода морошка. Но это перед работой. Теперь – иное дело. Ознакомься, что с Алтая нам по телетайпу отстукали, – Звонарев протянул папку, – и вызывай этого «карабинера» на допрос. На желание его наплюй, не жди пятнадцати. Я подойду позднее, сейчас срочно в райком вызывают.
Лагунова привели около часу дня. Вид у него был невыспавшийся, хмурый.
– Я просил... – недовольным голосом начал он.
– Здороваться нужно, когда входите, – сухо заметил Шатохин. – Объяснительную вашу я прочитал. Толково написано. Но впечатления полной искренности не производит.
– Я все написал. Может быть, сжато, но все. Ничего не утаил, – выговаривая каждое слово, сказал Лагунов. – Согласитесь, не в мою пользу, что дед мой служил в белогвардейцах. Я мог бы придумать другое, однако не стал. Сознаваться, так до конца, до донышка. А вы не верите.
– Оставим в покое вашего деда. Хотя, если угодно, один вопрос, касающийся его: Муллу вы тоже сказали, что дед ваш участвовал в карательной экспедиции казачьего поручика Шерстобитова и спрятал карабины, спасаясь от возмездия партизан?
– Григорий мало этим интересовался. Больше тем, сколько посвященных в тайну.
– А условия, на которых Мулл согласился войти в компаньоны? Что он затребовал?
– Десять карабинов себе плюс две тысячи рублей наличными. Про карабины легко проверить, вы же забрали девяносто. И деньги у него. За это он меня доставляет с грузом...
– С оружием, – уточнил Шатохин.
– Да, с оружием до железнодорожной станции, и мы не знакомы впредь ни при каких обстоятельствах.
Вот это была новость. Лагунов либо действительно хотел признаваться, либо признавал само собой разумеющимся, что милиции о двух тысячах и десяти карабинах известно от самого Мулла. Сознавал ли Лагунов, что ставит капитана «Костромича» под сильнейший удар?
– Не много, однако, Мулл затребовал, – после короткого молчания продолжал Шатохин. – Транспорт в его руках, а куда вы без транспорта. Ну да ладно. С оружием понятно, от сотни отделить десять – щедрость невеликая. А вот две тысячи рублей наличными. Такую сумму отдают при полной уверенности, что сумеют окупить ее с лихвой. Сколько же вам надо было продать карабинов, чтобы хотя бы возместить убыток?
Лагунов молчал.
– Главное, – продолжал Шатохин, – чтобы дать деньги, нужно их где-то взять. А у вас откуда?
– Заработал. Я неплохо получал.
– Вы заработали за сезон около тысячи трехсот. Неплохо. Но мало для расчета с Муллом. Может, родственники у вас состоятельные и не жалеют для вас? Так у вас одна мать, она провизор на заводе. Много ли провизор получает. Потом, вы не один у нее. У сестры недавно родился ребенок.
По мере того как Шатохин излагал эту не очень-то на первый взгляд важную информацию, лицо Лагунова бледнело. Он имел живой ум, понимал, что такого рода сведения нежемская милиция не могла получить здесь. Значит, интерес был глубокий, о нем запрашивали по месту его постоянного жительства. Интересовались всем, что с ним связано.
– Так откуда две тысячи, Сергей Ильич? – повторил вопрос Шатохин.
Лагунов потер ладонями свои щеки в мелкой светлой поросли, молчал.
– Что ж, не хотите отвечать, ваше право. Молчание, правда, не в вашу пользу. Помните, в предпоследнюю нашу встречу на шпалозаводе вы говорили, что к краже моторов непричастны. У вас алиби, вы прилетели днем позднее. Говорили?
– Да, – Лагунов кивнул.
– Тогда, может, скажете, где пропадали неделю до тридцать первого августа? Только не говорите, – быстро прибавил Шатохин, – будто сидели у постели больной матери. Она здорова. И тогда, и теперь. Так где вы находились с двадцать шестого по тридцать первое?
Ответа не последовало.
– Хорошо, тогда я скажу. Вы приехали в Бийск, действительно виделись с матерью, но недолго. Она вам передала билет на автобус до райцентра Усть-Кан. В десять вечера вы устроились там в гостиницу. А утром...
– Ну да, да, да, – не выдержал, перебил Лагунов, – продал я один карабин в Усть-Кане Михаилу Гусельникову. Признаю! А где было взять деньги? Мулл, этот идиот, уперся, как осел, – пока не будет двух тысяч, хоть рубля не хватит, – не повезу. Всё! Больше нечего добавить.
– Михаилу Гусельникову? – уточнил Шатохин.
– Да! – Вид Лагунов имел разгоряченный, взвинченный.
– И сколько Гусельников дал вам за карабин? Давайте договоримся: отвечать честно, чтобы после не путаться. Все будет тщательно проверяться.
– Чего уж, – Лагунов махнул рукой, остывая. – Четыреста пятьдесят наличными и пять шкурок соболя.
– Шкурки целы?
– Продал. Туристам на автовокзале в Горно-Алтайске, по сотне за штуку.
– Итого девятьсот пятьдесят. Хватило рассчитаться, – подсчитал цену проданного Шатохин. – Это, надо полагать, вынужденно. С пылу с жару. В спокойной обстановке больше бы взяли. Хотя бы за соболей. Да?
– Не знаю, – раздраженно ответил Лагунов. Он чувствовал, что теперь-то влип в историю куда более неприятную, нежели предполагал, и спокойный тон сидевшего напротив старшего лейтенанта, и его дотошные уточнения, когда, на его, Лагунова, взгляд, и так все понятно, действовали на нервы.
– Давайте-ка без эмоций, – одернул Шатохин. – Мое дело спрашивать, а в ваших интересах отвечать. Вы пока не представляете всей серьезности последствий содеянного. Они очень неприятные.
– Пугаете?
– Привычки не имею. Вам нелишне знать, послушайте, как распорядился дорогим приобретением Гусельников. Через три дня он решил опробовать карабин, отправился на охоту. В заповедник. Близ села Черный Ануй подстрелил двух маралов, но был замечен егерями. Когда его пытались задержать, он принялся отстреливаться и ранил одного из егерей в живот... Неизвестно, жив ли сейчас егерь... Гусельников уже сознался, при каких обстоятельствах купил карабин. Вот только адреса и имени ваших он не знал. Показать вам сообщение или поверите на слово?
– Не надо, – сдавленно пробормотал Лагунов. – Скажите, меня теперь посадят?
– Озабочены своей судьбой, а по-прежнему хитрите.
– Хитрю? Да вы больше моего знаете.
– Говорили, сто карабинов, теперь, выходит, сто один. Посидим, еще и эта цифра, глядишь, окажется неточной.
– Ах, вы еще про тот, который Мулл забрал, – словно спохватившись, сказал Лагунов. – Так тот что считать. С него смазка отекла, дуло внутри проржавело. Я выкинуть хотел, Мулл забрал, сказал, ствол расточит, охотничье ружье выйдет. Двадцать восьмой калибр.
Нового в этом признании не было. Мулл сознался. Насчет этого единственного ствола. Однако Мулл, если бы даже и не хитрил, мог не располагать полными сведениями о содержимом тайника. Ими владел один Лагунов, он первым в одиночку открыл тайник. Мог не посвящать компаньона Лагунов и в то, сколько оружия увозит на Алтай – один карабин или несколько. Скорее всего, несколько. На эту мысль наталкивала одна любопытная деталь в сообщении алтайских коллег. Шатохин уже прощупывал ее. Обратил ли на нее внимание допрашиваемый?
– Значит, всего сто два карабина?
– Да.
– Сто два?
– Да, я сказал ясно.
– Вранье, гражданин Лагунов. Неужели вы не понимаете, что дело слишком серьезное, чтобы вам поверили под честное слово и отпустили под покаянье. Мы вместе уже подсчитали, вы наскребли затребованное Муллом. А перед отъездом из Бийска отдали матери тысячу рублей. Она с гордостью рассказывала об этом на работе. Это что ж, манна небесная просыпалась?
Молчание длилось минут пять. Шатохин в упор смотрел на допрашиваемого, не торопил.
– Там между ящиками было еще шесть наганов...
– Вы и их продали?!
Без вопроса было понятно: да, конечно же, продал.
У Лагунова язык не повернулся сказать: «Да». Он кивнул через силу.
От неожиданности такого признания Шатохин поднялся из-за стола, подошел к этому шустрому торговцу оружием. Лагунов опасливо, словно боялся удара, опять кивнул.
– Там же, на Алтае?
– В Барнауле.
– Адреса! – Шатохин почти закричал. Взял тут же себя в руки, продолжал спокойно. – Худо вам будет, гражданин Лагунов, если не сумеете назвать, кому продали.
– Я знаю. Я три одному сразу продал. Я напишу. – Лагунов потянулся к столу, торопливо без спроса взял шатохинскую ручку, лист бумаги, принялся писать. Теперь для него не существовало вопроса: будет ему срок или нет, теперь он спешил облегчить свою участь.
– Вот, – подал лист Шатохину.
– Слава богу, – Шатохин пробежал глазами запись. Наганы Лагунов продавал, кажется, не первым встречным, как было с собольими шкурками. Очевидно, заранее, с тех пор, как узнал дедову тайну, и до весны, до отъезда в Нежму готовил рынок сбыта. Точный адрес назван лишь один, но у других обладателей наганов ориентиры основательные, разыскать труда не составит. Только бы не успели ощутить свое превосходство, всесилие свое над окружающими с наганами-то за пазухой. Обойтись должно. Времени мало минуло. Если что и сделали, так выезжали за город на пристрелку.
– Патронов много к наганам?
– По десятку... Там еще деньги были бумажные. Тех лет. Я их продал. По рублю за бумажку. Это нужно?
По сравнению с уже сказанным это признание было мелочью. Оно лишь указывало, что сознаваться в истории с оружием Лагунову больше не в чем. Шатохин промолчал, сел за стол.
– Лучше скажите, Лагунов, о моторах. Вы к этому непричастны, я знаю. Но впечатление сложилось, будто вам известно, кто украл. Ошибаюсь?
– Нет. Полукеев это. Ничтожный, никчемный человечишка. Он запоями страдает. Чувствует заранее приближение, на пропой припасает. Я случайно подсмотрел, как он прячет. Тут мне уезжать скоро, а он с этими моторами. На меня же тени подозрения с отъездом не должно пасть. Ну и...
– Написали анонимку.
– Думал, вы заберете моторы и успокоитесь, особо копаться не будете... Хотел еще написать, назвать Полукеева. Не рискнул.
– Эх, Лагунов, Лагунов, – Шатохин вздохнул, откладывая ручку. – Удивляюсь. Вы же представляете, где сидите, по какой причине. И вполне серьезно одариваете презрительными эпитетами других. «Ничтожный, никчемный». Вы-то какой? Смерть и кровь готовились сеять. И начали уже...
Лагунову было нечего возразить. Он сидел и глядел в одну точку в правом затененном углу кабинета.
Вздрогнул, обернулся на скрип двери. В кабинет входил начальник милиции майор Звонарев.
