Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)
– Это вышло в середине прошлого века? – спросил Шатохин, уловив знакомое название.
– Почему? В десятых годах. Леру со своим Рультабилем и Леблан с Люпеном вышли в пятом-десятом годах. Если бы позднее, я бы их просто не стал читать. Повзрослел.
– Кроме Фукса, ни у кого не было таких книг?
– Отчего же не быть. Я-то перечитал серию, еще не подозревая о существовании Фукса. Более ранние писатели – Сю, Габорио, первые их издания, – это только в его собрании встречалось в нашем городе, а в начале века подобным чтением, новинками, магазины были завалены. Другое дело, Фукс весьма дорожил приключенческими книгами. Вы заметили, я называю лишь французских авторов? В собрании Фукса была масса приключенческой литературы, но предпочтение отдавалось французам. Вообще, в доме Фукса всякого рода приключения были в большом почете. Просто-таки в великом. Я вам, кажется, не говорил, какого рода материалы пригласил собирать студента Фукс?
– Не говорили.
– Старший Фукс, я его не застал, вел все дела сам, а младший развел сеть приказчиков, распорядителей, мало вникал в торговлю. Неведомо, чем он занимался до того, как я с ним познакомился. По слухам, хотел строить теплицы, круглый год продавать свежие овощи. Ему отсоветовали: дрова для теплицы он найдет, овощи вырастит, а вот со сбытом туго будет. И он ударился в археологию. Студент понадобился, чтобы проделывать выборку статей из старых газет и журналов, сборников об археологических экспедициях, о находках. Фукс делал вид, будто его интересуют все археологические изыски. На самом деле предметом его любопытства были древние курганы. Слышали, наверное, о захоронениях в древних курганах?
Шатохин кивнул: да, он слышал.
– Я вот как установил истинные его устремления. Принесешь ему сообщение: там-то и там-то установлена первобытная стоянка человека, обнаружены орудия из камня. Сухо поблагодарит – и всё. И вот однажды явился к нему с заметкой из «Сибирской газеты» тридцатилетней давности. Я вам не буду пересказывать, о чем заметка, лучше покажу ее. У меня сохранилась вырезка.
Волохонский поднялся, приглашая жестом следовать за собой, направился в другую комнату. Шатохин вошел в эту другую комнату и понял, что поспешил, подумав, будто хозяин избавился от всех своих старых вещей, как от кожаных кресел и письменного стола без ящиков.
Вторая комната была своеобразным складом мебели. Буфеты, комод, конторка, шкафчики повыше и пониже, стулья с точеными ножками и спинками стояли вдоль стен, иные выступали вперед на шаг и на два. Мебель заслоняла даже часть окна, отчего в светлый солнечный полдень было темновато. На всем этом высились вазочки, статуэтки, подсвечники. Проход был так узок, что пройти по нему с непривычки мудрено. Половина, если не больше, из всех этих вещей была не нужна хозяину в современной его жизни. Но, видимо, рука не поднималась выкинуть, и он предпочел одну комнату отдать под склад.
– Минутку, – Волохонский подставил к самому высокому шкафу стул с пружинным сиденьем, проворно забрался на него, открыл верхнюю дверцу. Мелькнули вперемешку потрепанные корешки журналов «Аполлон», «Нива». – Тут у меня...
Очевидно, Волохонский хотел сказать, что хранит в этом отсеке самые старые издания, но не договорил. Вытащив тоненькую книжку, принялся листать.
– Вот, кажется. Без очков не разберу, – протянул Шатохину вырезку.
Шатохин взял, прочитал.
«Нам сообщают, что в апреле 1877 г. в Зайсанском посте Семипалатинской губ. механик Шишковский раскапывал место, где был курган, около дома сотника Терехова. На глубине 1 1/2 арш. было найдено несколько золотых вещиц, по-видимому, составлявших набор к уздечке, и бронзовых копий стрел разных форм, при которых сохранились маленькие остатки дерева стрелы. Дальнейшие раскопки были запрещены зайсанским приставом.
Чиликтинская долина в районе Зайсанского приставства, расположенная между хребтами Монракским и Саур-Сайканским, – одно из самых привлекательных мест этого края, по-видимому, должна была быть избранным кладбищем, потому что вся усыпана курганами больших и малых размеров и правильно расположенными линиями на равных расстояниях одна от другой. Из Чиликтинской долины берет начало р. Канды-су – «Кровавая вода». Гора Монрак в переводе с киргизского «Бараний рев» названа так потому, что тут лучшие корма баранам, и раньше, говорят, действительно гора эта оправдывала свое название; в названии хребта «Саур-Сай-Кан» последние два слова означают «лог крови» – «сай-кан». Эти названия дают понятие, что на местностях этих бывали кровопролития, и можно предполагать, что курганы есть памятники вождям прежде обитавшего воинственного племени. В Чиликтинскую долину втекает р. Чиган-Або – по торгоутски значит «Могила предводителя». В верховьях р. Терс-Адерык («Кривая рытвина») есть много каменных памятников, изображающих людей.
Весьма желательно исследовать все эти исторические памятники древности и останки из могил, а не оставлять в руках частных лиц, как кабинетные украшения, что в Сибири практикуется».
– За то, что я отыскал эту заметку, – сказал Волохонский, забирая вырезку из рук Шатохина, – Фукс выдал мне вознаграждение – четвертной билет. Справедливости ради, не только за эту. Несколько раньше мне удалось в «Губернских ведомостях» за шестидесятые годы натолкнуться еще на одну. Она не сохранилась. Там тоже речь шла о Зайсане, о Чиликтинской долине. Только там говорилось о бессмысленности дальнейших поисков: древние богатые захоронения сплошь разрыты и разграблены еще в прошлом столетии. Крестьяне из окрестных деревень копали курганы, находили драгоценности, не сходя с места переплавляли их в слитки и продавали на ярмарках. Ссылались на Палласа, был в екатерининские времена такой ученый-путешественник. Якобы он был очевидцем, как крестьяне всей деревней рыли огромный бугор и откопали больше пуда золотых антиков. И вот более поздняя заметка из «Сибирской газеты», эта самая, которую я держу в руках, вселяла надежду, что время чудесных находок не прошло. Фукс радовался, как ребенок.
– Выходит, он занимался кладоискательством? – спросил Шатохин.
– Вот об этом сказать с определенностью не могу, – сказал Волохонский, слезая со стула. – В жизни не приходилось мне сталкиваться с человеком, который бы так же старательно окружал себя таинственностью. По крайней мере, мне известно, что следующим летом он ездил в Чиликтинскую долину и очень надолго. Уж коли бывал, отчего не предположить, что курганное золото его туда потянуло. А поскольку драгоценности на поверхности не лежат...
– А про находки не слышали?
– При его скрытности он вряд ли с кем поделился бы. Хотя, по логике вещей, окажись поездка удачной, он бы не потерял интереса к долине. А он переключил внимание на Алтайские предгорья. Осенью попросил меня собрать для него все отчеты об археологических экспедициях на Алтае. И в первую очередь об экспедициях доктора Радлова.
– Археолог?
– Не совсем. В прежние годы такой узкой специализации, как нынче, не наблюдалось. Радлов преподавал в барнаульском горном училище, собирал и издавал тексты народной литературы племен Алтая, ну, и многие годы по поручению Археологической комиссии вел раскопки в Хакассии и Горном Алтае. Должен вам признаться, в молодости я был убежденным реалистом, на фуксовские занятия глядел с насмешкой и превосходством. Казалось, это глупое занятие от пресыщенности. По зрелости лет пришел к выводу, что не так и глупо, как представлялось. Моя информация была вспомогательной, он сам много работал. Представьте, взять отдельный регион, насыщенный древними захоронениями, нанести на карту точки, где экспедиции провели раскопки, отсеять долины, где курганы сплошь раскопаны, выбрать нетронутые, предположительно, конечно, нетронутые, соотнести величину курганов и значимость возможных находок – тогда прогнозировать, где с успехом можно копать. Фукс все это делал. И вполне научно.
– На Алтай он тоже ездил?
– Не знаю, очень может быть. Год спустя нашлась новая работа, репетиторская. Рыться в старых изданиях неизвестно во имя чего надоело, и я распрощался с Фуксом. Если не ошибаюсь, в пятнадцатом еще году.
– И больше не слышали о его археологических увлечениях?
– Об этом нет. Такие события вскоре разыгрались! Революция, гражданская война. Но о самом Фуксе слышать привелось. В гражданскую войну он был связан с колчаковцами, после их разгрома ушел в Монголию, был у барона Унгерна и, ходили слухи, там погиб. Это верно только отчасти. В тридцатом где-то году я встретил однокурсника Малышева, он в гражданскую был председателем ревтрибунала. Малышев мне и рассказал, что Фукс весной двадцатого ехал по чужим документам домой, был опознан, снят с поезда и по приговору трибунала за сотрудничество с колчаковской контрразведкой расстрелян на станции Таежная. Непонятно, на что он рассчитывал, когда вздумал вернуться. В лицо его в городе хорошо знали, а натворил он при колчаковцах много. Малышев, помнится, тоже удивлялся... Я вам, кажется, о чем угодно, только не о библиотеке, – спохватился Волохонский. – Но если вас главным образом занимают исключительной ценности издания, таковых в собрании не было. Мои слова легко проверить: каталог собрания отпечатан типографским способом в семнадцатом году и хранится в фондах краеведческого музея. Я вам запишу, к кому следует обратиться. К сожалению, только каталог.
7.
Записка от Волохонского сотруднику музея с просьбой показать каталог нужного собрания лежала в кармане плаща Шатохина. Однако распростившись с Волохонским, выбравшись на оживленный проспект, Шатохин не заспешил в музей. Нужно было хорошенько обдумать только что услышанное.
Убитый в собственном домике на садовом участке талантливый инженер, неудачник Симакин имел отношение к фуксовской библиотеке, точнее, к ее остаткам. Да, к остаткам. Шатохин был убежден: поспрашивать у кузбасских библиофилов и букинистов, наверняка обнаружатся книги с красным эллипсом на пятой страничке. Установить, куда Симакин-старший ездил в отпуска и командировки, и в тех краях интересующие книги всплывут. Книги, возможно, разбежались по всей стране. Выяснять, где и как торговал ими предприимчивый старший продавец «Букиниста», – пожалуй, лишняя трата сил и времени. Интересен лишь малый остаток, который перешел к племяннику. Шатохин рассчитывал получить от Волохонского подтверждение, что да, были редкости, ради обладания которыми не остановились бы перед самым тяжким преступлением. А что получил? Что Фукс азартно увлекался археологией и, может быть, сам искал драгоценности в древних могильниках. Какое отношение имеет смерть Симакина к этому увлечению торговца скобяными товарами Федора Фукса? Так рассуждая, можно связать кончину Симакина и с проектами теплиц для зимних свежих овощей. Фукс и этим был увлечен.
Нет, насчет теплиц-то он уж точно перегнул. А вот что, собственно, ему не нравится в этой неожиданной информации о курганах?
Если бы он узнал от Волохонского, что точно, были особой редкости книги, он бы укрепился в мнении, что идет по верному следу? Наверняка. Тогда что смущает в возможности наличия других ценностей?
Рогожин точно передал слова Симакина о книгах перед их ссорой. Что же Симакин имел в виду, называя книги золотыми? Не исключено, он выразился так в переносном смысле, имея в виду высокую цену. Стопку книг стоимостью тысячу и больше рублей любой, не задумываясь, назовет золотой. Не вкладывая, разумеется, буквального смысла. А вдруг все-таки сказано было буквально? И подразумевалась одна-единственная книга? Разыскать бы их, показать Рогожиным, они бы, пожалуй, точно вспомнили, о какой было сказано «золотая», а может «золотые».
Легко сказать: разыскать, показать. Шатохин усмехнулся.
Он поймал себя на том, что пальцами в кармане плаща теребит бумажку. Это же записка. Он вынул, на ходу прочитал еще раз, положил в нагрудный карман пиджака. С музеем пока он повременит, по крайней мере до завтра. А вот свидание с учительницей Хусаиновой на следующий день откладывать не стоит.
Он не стал звонить, справляться, застанет ли Хусаинову в школе, поехал наудачу.
Школа № 28 стояла в новом микрорайоне среди панельных домов. Совсем недавно на этом месте был огромный пустырь. Попытки благоустроить его уже были сделаны. Школьный двор по периметру был засажен молодыми березками. Правда, чахлый их вид говорил, что первые пробы озеленения закончились неудачно.
В учительской он узнал: Хусаинова в школе, но у нее занятия, придется подождать конца урока.
Шатохин поднялся на четвертый этаж, подошел к двери класса, где вела занятие Хусаинова. В щелку неплотно прикрытой двери увидел ее. Она стояла около стола и, держа перед собой книгу, читала. Чем-то очень знакомым, приятным пахнуло от этих слов. Шатохин невольно попытался вспомнить, откуда они, и не мог. Но он слышал уже это. Давно. В детстве.
Прядь волос спадала на лоб Хусаиновой и она поминутно, не переставая читать, плавным движением возвращала ее на место. Шатохин впервые видел ее в профиль. Так она выглядела еще красивее.
По прошлой встрече, по этому кусочку урока – по тому, как вдохновенно читала Хусаинова, – Шатохин, пожалуй, взялся бы сказать об учительнице, какой она человек. Он хотел понять больше: случайно Симакин оказался рядом с ней или в этом есть закономерность? Что-то же их объединяло? Не может быть, чтобы только одиночество. Оба после неудавшейся семейной жизни наверняка друг к другу хорошенько присматривались, прежде чем сделать даже предварительный выбор.
Ногой он неосторожно задел дверь. Звук раздался чутошный, однако Хусаинова услышала. Прервала чтение и направилась к двери. Увидела Шатохина, спросила удивленным шепотом:
– Вы?
Последовало короткое замешательство. Учительница что-то сообразила, продолжала шепотом, только уже с различимым волнением:
– Сейчас я быстренько закончу, подождите минутку.
– Не к спеху, – попытался остановить ее Шатохин.
– Это у меня внеклассное чтение, а следующий урок отменить нельзя, – сказала Хусаинова.
– Хорошо, – согласился Шатохин.
Через минуту класс был почти пуст.
– Что это вы читали? Знакомое, а вспомнить не могу, – спросил Шатохин, пока последний замешкавшийся ученик еще не покинул класс и о деле говорить было нельзя.
– Что? – переспросила учительница. – Ах, это. Читала. Бианки, из «Лесной газеты».
Она нетерпеливым взглядом проводила ученика-копушу, спросила:
– Вы что-то узнали об Алексее? Что?
– Давайте я вам в другой раз все расскажу, – уклонился от прямого ответа Шатохин. – Очень подробно. Обещаю.
Хусаинова как-то сразу сникла. Может быть, в сознании ее в этот момент промелькнула мысль, что какие бы новости ни узнала, Симакина вернуть невозможно.
– Да, – покорно кивнула она. – Вы хотели что-то спросить?
– Хотел. Постарайтесь вспомнить, Симакин никогда в разговоре с вами не упоминал о золотых курганах, о кладах? Вообще об очень старых дорогих вещах? Очень важно.
Учительница пристально посмотрела на Шатохина. Недоумение стояло в ее глазах. Чувствовалось, вопрос готов сорваться с губ, но она сдержала себя.
– Нет. Об этом нет, – ответила не сразу. – Он говорил о деревянной резьбе, собирался переделывать фронтон. О видеомагнитофонах. Чем занимался, о том и говорил. Хотя... – учительница споткнулась, – был однажды разговор о золоте. Я, прочитав в журнале, что мальчик в Новгородской или Псковской области вскапывал огород и нашел глиняную кринку с золотыми и серебряными монетами, сказала: «Везет же людям». Он спросил, какое я вижу в этом счастье? Я ответила что-то в таком роде: будто бы он отказался, если бы ему подобное выпало.
– А он?
– Сказал, что, может быть, и отказался бы.
– И все?
– Тогда все. А вот месяц назад, даже меньше месяца, числа десятого-двенадцатого сентября, он вдруг завел разговор. Сказал, что я, наверное, его прощу, если он не будет стремиться к бешеным деньгам, оставит другим возможность стать миллионерами, и он лучше пойдет к Рогожину в лабораторию, пока приглашение остается в силе.
– Он именно так говорил?
– Именно, никак не по-другому. – Хусаинова кивнула, прибрала упавшую на лоб прядку. – Я про миллионера, про бешеные деньги восприняла чисто образно. Он окончательно решил со следующего месяца переходить в лабораторию. Двойной оклад, который ему обещал Рогожин, это ведь все равно меньше того, что он получал в ателье. Думала, его просто беспокоит, как я отнесусь к новой зарплате.
– Значит, он подразумевал, что меньшая его зарплата будет касаться и вас?
Хусаинова глубоко вздохнула, отошла к окну. Подоконник был заставлен горшочками. Она молча стояла, чуть вздрагивавшей ладонью проводила по макушкам зелени. Наконец повернулась к Шатохину.
– Прямо он об этом не говорил. И не все ли равно сейчас...
– Последний вопрос, Диана Хамитовна: он в разговоре не упоминал про археологов? Может, у него были знакомые археологи?
– Нет. Про археологов – нет. – Учительница вскинула голову. – Почему вы все это спрашиваете? Курганы, золото, археологи. Неужели Алексей был связан с этим? А? Вы можете мне ответить? – Глаза Хусаиновой были полны слез, в них стояла мольба.
8.
Самое значимое, что удалось узнать Кунцеву в телеателье, – двадцать второго сентября примерно за полчаса до перерыва на обед Симакину звонил какой-то мужчина. Брал трубку, звал к телефону Симакина заведующий ателье Бородулин.
Заведующий не обратил бы внимания: Симакину, как и другим, время от времени позванивали на работу друзья, знакомые – Рогожин, к примеру, часто звонил. Но три или четыре дня спустя, то есть когда Симакина уже не было в живых, тот же голос опять спрашивал Симакина. У Бородулина память на голоса отменная. Раз позвони, десяток слов скажи, он и через год тебя с другими не спутает.
– Опять просто попросил позвать к телефону? – уточнил Пушных, прерывая доклад Кунцева.
– Да, – кивнул старший лейтенант. – Заведующий ответил незнакомцу, что Симакин умер. Последовал вопрос: «Как умер?» Бородулин ответил: «Обыкновенно. Взрослый, поди, должны понимать, как люди умирают. Телемастера тоже люди и не застрахованы от этого». На том разговор закончился. В момент звонка Бородулин разбирался с клиентом, у которого на другой день после ремонта воспламенился цветной телевизор. Понятно, в какой тональности шел разговор. Бородулин сразу не обратил внимания, а теперь припоминает: звонок был необычный, вроде как по межгороду набирали номер.
Телефонистки междугородной телефонной станции не соединяли никого с номером ателье – Кунцев справлялся. Очень вероятно, что разговор состоялся по линии автоматической связи. Таковая с пятнадцатью городами. Кунцев во все сделал запросы. Однако надежда на положительный ответ лишь в том случае, если говорили с квартирного или служебного телефона. Если же звонили из автомата и сразу рассчитывались монетами, то даже город, из которого вели разговор, останется неизвестным.
Куда отправился Симакин после перерыва, – в ателье никто не знал. Заявок на квартирное обслуживание аппаратов у него не было. Он часто так делал: наберет на один день с двойную нагрузку заказов, чтобы назавтра быть свободным.
Аптеками Кунцев нынче не успел заняться.
– Ладно, добро, – полковник Пушных удовлетворенно кивнул. – Послушаем капитана. Что нового с библиотекой Фукса? Удалось что-нибудь выяснить?
– Больше о владельце.
Шатохин тщательно пересказал разговор с Волохонским.
– Однако... – усмехнулся Кунцев.
– Значит, теперь еще забрезжили и сокровища древних курганов, – сказал полковник. – И что ты обо всем этом думаешь?
– Волохонский утверждает, что Фукс к своему увлечению подходил как специалист, как ученый. В таком случае большая вероятность, что он откопал в Алтайских горах древнее богатое захоронение. Не исключено, что как раз за своими курганными находками он возвращался и поплатился жизнью. Пусть даже не имелось археологических вещиц. Фукс был богат, кое-что наверняка припрятал на черный день. При своей любви к таинственности и приключениям должен был оставить описание тайника.
– И содержимое попало к Симакину? – спросил полковник.
– Не исключено.
Начальник отдела поднялся из-за стола, принялся медленно прохаживаться по кабинету. Ненадолго воцарилось молчание.
– Предположим, так и было, – сказал Кунцев. – Нашел Симакин клад, понял, что в одиночку с находкой не управиться, и подыскал компаньона. Но какой компаньону смысл убивать его? С золотом и без того огромный риск, зачем удваивать его? Много – как-нибудь поделят, мало... Из-за малого на такое не решаются.
– Смысл, вероятно, был, – возразил Шатохин. – Посмотрим на Симакина со стороны. Он прирожденный ученый, а занимался из-за семьи не своим делом. Наконец, семья распалась, он получил возможность сам сделать выбор, пойти в науку. Его еще не забыли, ценят, зовут. И тут подворачивается находка. Допустим, подворачивается. Должен Симакин понимать, что связавшись с золотом, он окончательно перечеркнет себе путь в науку? Не случайно, по-моему, он за десять дней до смерти завел речь с Хусаиновой о бешеных деньгах.
– Не слишком ли долго выбирал? – спросил Кунцев.
– Не знаю. По крайней мере, это объяснимо: десять лет потеряно, нет былой уверенности, что он состоится как ученый. На его месте любой бы призадумался. Потом, долгий выбор как раз и подтверждает, что находка слишком ценная, с бухты-барахты не решишь, как быть.
– Давайте-ка поконкретнее, – вмешался в разговор Пушных. – У нас основная версия о причине смерти Симакина пока та, что он набрел на фуксовские находки из древних могильников?
– Да.
– В таком случае вряд ли он немедленно ринулся искать компаньона. Для начала важно было бы определить реальную значимость. Проще и безопаснее всего посмотреть специальную литературу. Так что нужно поинтересоваться его читательскими формулярами.
– Потом, мог прикинуться любителем археологии, пойти потолковать со специалистами. В музей, к примеру, – сказал Шатохин.
– Правильно, – кивнул Пушных, – нужно срочно все это проверить. И будьте осторожны. Не исключено, что преступник среди специалистов. Как бы не вспугнуть.
9.
Отдел истории древнего мира и археологии в научной библиотеке университета открывался в десять утра. От управления до библиотеки близко, пять-семь минут ходьбы. Без четверти десять Шатохин засобирался. Телефонный звонок вернул его с порога. Звонил Кунцев. Он находился в краевой юношеской библиотеке и просил срочно прибыть.
Шатохин не стал по телефону уточнять, что и как. По тону уловил: у Кунцева новости и очень важные.
Впервые за эти дни Шатохин, положив трубку, вдруг ощутил огромное нетерпение. Куда скорее, чем требовалось, спустился вниз, вышел на улицу. Милицейский «уазик» одиноко стоял на асфальтовой площадке поблизости от центрального входа. Знакомый сержант сидел за рулем, просматривал газету. Десять минут он, точно, будет свободен, как раз успеет обернуться туда-обратно. Шатохин живо полез в кабину.
И бо́льшая спешка оправдала бы то, что удалось отыскать Кунцеву. Двенадцатого мая Симакин в читальном зале библиотеки заказывал три книги. Шатохин невольно удовлетворенно улыбнулся, поглядев на названия – «Скифские сокровища Эрмитажа», «Сибирская коллекция Петра I» и географический атлас Сибири. До сих пор он не был до конца уверен, что находится на верном пути, что редкое, в большей части утраченное книжное собрание, увлечение археологией сгинувшего со свету шестьдесят с лишним лет назад владельца этого собрания имеют отношение к смерти телемастера Симакина. Казалось, до сих пор он шел не по следу, а по его неясной тени. В любую минуту тень эта могла раствориться, однако не просто сохранилась, но приняла четкие очертания.
Шатохин знал, что представляет из себя сибирская коллекция Петра I. Не детально, но в общих чертах. Волохонский вчера упоминал вскользь об этом уникальном собрании древних золотых вещиц-украшений. Какие угодно и о чем угодно книги мог взять в библиотеке Симакин, и, не раздумывая, Шатохин отнес бы это к случайности, но интерес к сокровищам древних курганов случайным быть не мог!
Заведующая библиотекой, молодая нескладная женщина в очках, с родинкой на левой щеке, принесла книги, которые заказывал в мае Симакин, положила на свой стол, за которым сейчас располагался Кунцев, отступила немного и стояла так в ожидании, что последует дальше.
Шатохин, взяв верхнюю в стопке книгу, принялся тщательно, страничку за страничкой перелистывать, просматривать. Кунцев последовал его примеру.
Книга была издана четверть века назад. По виду не сказать, чтобы ею пользовались часто. Ни одной пометки на страничках не было. В той, которую листал Кунцев, – тоже.
– Именно эти читал Симакин? – спросил Шатохин.
– Да, – с готовностью ответила библиотекарша. – Вот, посмотрите, – она вынула из кармана бланки, – я подбирала по номерам.
Пока Шатохин сверял, Кунцев пододвинул к себе тяжелый и объемный, как инкунабула, атлас Сибири и неспешными, величавыми движениями переворачивал глянцевитые листы.
Рука его вдруг замерла, он передумал перекидывать очередной лист, спросил:
– Только Симакину выдавали атлас или еще кто брал?
– Нет. Он один. Атласы в начале года поступили, а они популярностью не пользуются. Кому крупномасштабная карта особенно требуется? А карманные атласы в магазинах свободно продаются.
– Что там? – Шатохин быстро подошел к столу, склонился над атласом.
– А вот гляди, – указательным пальцем провел в развороте атласа Кунцев.
Из атласа был вырван лист. Остатки его мелкими зубчиками проступали в склейке листов. После того как лист вырвали, зубчики выщипывали, правда, не особенно старательно. Так, чтобы при беглом взгляде не было заметно.
На соседнем листе виднелись вмятины – следы пометок карандашом или ручкой – мелкие крестики. Лист оказался нужен – карта? Или не захотели оставлять следы отметин?
– У вас есть второй такой экземпляр? – спросил Кунцев.
– Мы их семь получили. – Заведующая подошла к полке, сняла лежавшую плашмя книгу. – Вот, пожалуйста.
Шатохин принял из ее рук атлас, нетерпеливо раскрыл.
На листе, которого недоставало в симакинском экземпляре, была карта центральной части Горного Алтая. Жирной синей ломкой линией на коричневом фоне проступала Катунь, тонкими синими жилками речки поменьше.
– С вашего позволения мы заберем пока оба экземпляра, – сказал Шатохин, захлопывая атлас.
– Официально, разумеется, – прибавил Кунцев.
Библиотекарша не возражала.
10.
Эксперты не заставили долго ждать. Из их заключения следовало: судя по оттискам, на вырванном из атласа Сибири листе было поставлено восемь крестиков, проведено пять волнистых линий, которые, скорее всего, означают мелкие речушки или ручьи. Буквенных записей никаких. Определить, чьей конкретно рукой сделаны пометки, тоже невозможно.
После полудня Шатохин и Кунцев с атласом, еле поместившимся в довольно большой «дипломат», ехали в университет, предварительно созвонившись с заведующей кафедрой археологии.
Профессор Елена Васильевна Наумова оказалась женщиной моложавой, жизнерадостной и яркой. Убранство кабинета было под стать хозяйке. Никакой тяжеловесной академичности. Мебель блестящая, полированная, рядок полумягких стульев. Всего две вещицы коим-то образом указывали на профессиональную принадлежность Наумовой: глазурованные расписные вазочки, собранные по кусочкам и склеенные. Одну вазочку удалось собрать полностью, у другой недоставало широкой горловины. Именно эта вазочка своей незавершенностью бросалась в глаза и придавала кабинету определенную тональность. Вазочки высились на телевизоре в углу.
Вместе Шатохин с Кунцевым хорошо смотрелись. Оба рослые, по-мужски привлекательные, в обоих угадывается сила. Веселым взглядом Наумова одобрительно окинула их, усадила на стулья около стола, сказала:
– Показывайте, с чем пожаловали.
Кунцев вынул из «дипломата» атлас, раскрыл на нужной странице, положил перед Наумовой.
– Не могли бы вы объяснить, что означают эти пометки, – попросил он.
– Может, имеют отношение к археологии? – добавил Шатохин.
– К археологии? – повторила профессор, всматриваясь. Лицо ее посерьезнело. – Горный Алтай... Это у нас Катунь. Да, голубой краски не пожалели, – коротко усмехнулась, – ей скалы там не дают в такую ширь разлиться. Башкаус... Это речка Улаган... Пожалуй, – Наумова вскинула голову, – не так сложно. Пазырыкские курганы. Вот, – она взяла в руку карандаш, – третий курган отмечен. Эти крестики – второй и пятый. Здесь не вся Пазырыкская группа отражена.
– Что это за Пазырыкская группа? – спросил Кунцев.
Наумова вскинула брови, поглядела на него, на Шатохина.
– Вы тоже не слышали?
– Нет, – ответил Шатохин.
– Зря. Курганы всемирно знаменитые. Две с половиной тысячи лет назад на этой территории, – Наумова кивнула на карту, – жили племена. Их называли стерегущими золото грифами.
– Как? – переспросил Кунцев.
– Стерегущими золото грифами, – охотно повторила заведующая кафедрой. – Правда, звучно. Название, конечно, легендарное. В науке они известны больше как аримаспы – так их окрестили древние греки, которые пополняли свои золотые запасы из Южной Сибири, с Алтая и, естественно, считали, что драгоценных металлов здесь бездонная пропасть. А охраняют, мешают взять золото – грифоны. Конечно, благородного металла было не сколько угодно, однако довольно много у древней знати. Раскопки могильников в урочище Пазырык убедительно доказали это. Михаил Петрович Грязнов в двадцатых-сороковых годах вел близ Улагана археологические работы. Курганы были разграблены еще древними ворами, и все равно ценных находок было много. У вас только три кургана обозначены, а всех Пазырыкских – пять. Если нужно, я укажу остальные.
– Пожалуйста, пожалуйста, – разрешил Шатохин.
– Вот. Прямо около села Улаган в двух километрах, – кончик карандаша потянулся над картой к кружочку с курсивной надписью «Улаган», готов был уже опуститься, но замер в воздухе. Заведующая кафедрой вопросительно посмотрела на Шатохина, на Кунцева:
– Да, но если вы от меня первой услышали про Пазырык, кто расставил крестики? И зачем?
Шатохин с Кунцевым молчали. Профессор и не требовала немедленного ответа. Опять живо обратилась к карте.
– А это? – Перевернув карандаш острием вверх, она пробежала им по остальным пометкам. – Эти обозначения тоже курганы? Здесь не копали, нет! Я не знаток, но читала. О таких могильниках не знаю. Вот по Караколу, по Урсулу раскопки были, а здесь – нет.
Заведующая кафедрой недоуменно смотрела на Шатохина.
– Елена Васильевна, – вместо ответа спросил он, – к вам никто из любителей старины не приходил на кафедру? Просто поговорить, консультацию получить? Весной или летом.
