Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)
«Началось!»
Майор Звонарев лично со следственно-оперативной группой помчался к названному месту. Нервничал, незаметно от подчиненных положил одну за другой две таблетки валидола под язык, смотрел на следователя Луневу. У той в глазах застыл немой вопрос: «Кто же эта первая жертва?»
Звонок не был ложным. Действительно в названном женщинами месте ничком лежал мужчина. Достаточно, однако, было приблизиться, склониться над ним, чтобы понять: вовсе это не труп, а пьяный. Колхозный пастух Гурнов, хвативший изрядную дозу «бормотухи».
Недопитая бутылка плодово-ягодного вина торчала из бокового кармана ватника. И руки, показавшиеся женщинам окровавленными, были залиты рубинового цвета вином.
Еле сдерживая себя, – столько пришлось пережить из-за пьянчуги! – Звонарев велел отвезти пастуха в медвытрезвитель.
– Посмотри его послужной список. Если подходит, оформляй в ЛТП, – приказал Зяблову.
Гурнов подходил, можно было и не заглядывать в журнал регистрации клиентов медвытрезвителя. Пил почти ежедневно. И до дому не всегда удавалось ему добрести.
В другое время очередная попойка пастуха и связанный с ней выезд усиленного наряда милиции передавался бы по Нежме со смехом, как случай анекдотический. В данных обстоятельствах, когда все село взвинчено, происшествие это, однако, приобрело неожиданно самый нежелательный оборот. Слухи – и такие, в которые можно было поверить, и самые невероятные – потекли по селу обильно, как ручейки в дождь. Кто-то говорил, что Бердников вовсе и не уходил из села, скрывается в надежном месте и нынче ночью подбросил якобы в милицию список тех, кому отомстит. Кто-то утверждал, будто видел его в сумерках с ружьем в самом центре у Дома культуры. Поговаривали, будто и милиция его боится и не прочь замять дело, повести с ним переговоры, лишь бы он образумился, отказался от своей затеи мстить односельчанам.
Последнее звучало особенно обидно. Мириться, заминать дело, понятно, никто не собирался. Но слова о бессилии милиции отыскать Бердникова были пока чистой правдой, на это возразить нечего.
Добавил нервозности, породил новую волну слухов эпизод с художником. Здешний уроженец, он приехал из Новосибирска писать родное село и окрестности, которым в следующем году предстояло попасть в зону затопления. Далекий от слухов и забот милиции, он без опаски ходил в лес. Был он внешне похож на Бердникова. И ростом, и сложением, и – немного – чертами лица. Дружинники в сумерках, когда он возвращался в гостиницу, без лишних слов схватили его за руки.
Художник не из покладистых, подобного обращения не выносил, защищался, как умел, но в конце концов был скручен, доставлен в райотдел. Разобравшись, перед ним извинились, отвезли в номер, но художник написал-таки жалобу в райком партии.
И этот случай обсуждался по всей Нежме.
«Бесятся, что бессильны, вымещают злобу на честных людях», – поговаривали те, кто и к художнику-то был безразличен, но имел причину недолюбливать милицию.
В самом мрачном настроении сидел и смолил папиросы начальник райотдела, когда Шатохин вошел к нему.
– В райком вызывают, – сказал Звонарев. – С тобой вместе. На пятнадцать тридцать. Пора идти.
Вызвали, разумеется, не из-за одного художника, хотя и из-за него тоже.
– Да вы не волнуйтесь, Григорий Александрович, – сказал Шатохин ободряюще.
– Если бы за должность, – вздохнул майор. – За людей переживаю, Алеша. Читал твой рапорт о Зяблове. В основном верная характеристика. Покончим с побегом, сбросим груз, взгляну на него внимательнее.
Дежурный на выходе из райотдела задержал Шатохина.
– Тут для вас, товарищ капитан. Звонил один чудак, не назвался. Просил передать исключительно вам. Записать велел дословно. Вот, – через окошечко протянул листок с записью.
«Передайте начальнику угро: просил передать завхозу школы Алатаеву, если до семнадцатого сделает, накинет сверху еще две штуки за срочность», – прочитал.
– И всё? – спросил дежурного.
– Буквально. Слово в слово записал. Сказал и тут же трубку бросил, – ответил дежурный. – Дважды повторил: одному начальнику угро.
– Давно звонил?
– В одиннадцать ноль-ноль.
– Спасибо.
Шатохин свернул бумажку с записью, устремился догонять майора.
Кудимов, больше некому было звонить. Проняло-таки! Темная записка. Думается, Кудимову самому не ясен смысл слов, которые должен передать, но то, что звонил – откуда он, кстати, мог звонить? из Шаламовки? – да, пожалуй, то, что не поленился съездить туда, почти за сто километров, позвонить, свидетельствовало, что выбор – с кем он? – Кудимов для себя сделал. Хотя бы ради этого стоило съездить в бор вновь.
– Что там? – поинтересовался Звонарев.
– Пока не разберу, – ответил Шатохин. – Виссарионовский отшельник звонил. Прочитайте, – отдал бумагу. – По крайней мере, в этом кроссворде новое имя всплывает.
– Новое имя, – машинально повторил Звонарев. – Завхоз школы Алатаев.
Он читал бумагу на ходу. Замедлил шаг, остановился в нескольких шагах от ожидавшей их заведенной машины. Глядя в глаза Шатохину, спросил:
– Значит, тебе это ничего не говорит?
– Ясно, что речь о какой-то услуге. А фамилия, – Шатохин пожал плечами, – слышал, есть такой мужик, на все руки мастер. И унты шьет, и вездеход сам сделал, и катер меньше двух центнеров весом из сосновой рейки с днищем со слоями стеклоткани. Этот Алатаев?
– Он самый. Павел Васильевич Алатаев. Мало ты его талантов перечислил. Он услышал бы, чего доброго, обиделся. Еще и фотографирует, и рисует, и чеканкой, и резьбой по дереву занимается. И на гитаре играет, и стихи, и сценарии писал. Возможно, не все одинаково равноценно. О поэзии не мне вообще судить. Но что рисовальщик отменный – точно. Если готовится то, о чем подумал, просто представить невозможно, какую ценную информацию вздымщик сообщил. Не кажется, что с такими талантами должность школьного завхоза – слабо?
– Да уж...
– Пойдем пешком, – глянув на часы, сказал Звонарев. – Успеем. Расскажу по пути. Ты этой истории не знаешь, до твоего приезда закончилась. И огласке ее решили не предавать. Завхозом он пятый год. Сейчас ему где-то за полсотни. Двадцать из них подвизался где худруком, где директором Дома культуры. Кочевал по районным городкам и поселкам Урала и Сибири. Культработники в наших местах нарасхват, а он к тому же дипломированный. Не помню теперь, кажется, Щепкинского училища диплом у него был. Есть такое?
– Есть. Московское.
– Точно. Столичное. Вот он этим высоким дипломом и козырял. Двойную надбавку, как специалист высшей квалификации, выбивал. Нарадоваться на него не могли. Все идеально казалось. Постановки на местные темы, злободневные. Прекрасно, словом. Никто не сомневался. А вывел его на чистую воду студент – практикант института культуры. Услышал про его столичный диплом театральный, рассмеялся: «Он в этом училище, как я в отряде космонавтов, обучался». Проверку мне поручили. Алатаев не отказывался. Семилетка у него образование. А диплом подделал. Давно. Ехал в поезде с истинным выпускником. Выпили, тот расхвастался, показал. И больше не увидел своих корочек. Спросил я Алатаева, как он сумел на свое имя диплом переделать, трудно же. Веришь, он мне на пробу обычной шариковой ручкой такой пилотаж показал, даже жутковато стало, до того лихо изобразил, как делается. М-да... Дела не возбуждали, просто турнули с должности... Вот такой он, Алатаев.
– Думаете, документы Бердников от него надеется получить?
– Что же еще? Две дополнительные штуки за срочность, скорее всего, подразумеваются меха. Чем еще может расплачиваться Бердников в его положении.
– Пожалуй, – согласился Шатохин. – Но на новый документ снимок нужен, тогда они должны были встречаться. Хотя бы для фотографирования.
– Может, и встречались, может, старые сохранились. Не это главное, Алексей Михайлович. Главное, есть определенная гарантия, что до семнадцатого он не сделает выстрела. Входит в его планы месть или просто хочет тихо исчезнуть подальше, но пока не получит надежный документ, тихо вести себя будет. Понимаешь, какая у нас фора. Почти неделя.
Мимо рядка елей по бетонным квадратным плиткам, в стыках между которыми буйно пробивалась трава, теперь привянувшая, пожелтевшая, приблизились к парадной двери райкома. Сняли в раздевалке плащи, поднялись на второй этаж.
Первый секретарь райкома Каретников, седой низкорослый мужчина предпенсионного, как и майор, возраста, поджидал сотрудников милиции. В кабинете он был не один, вместе с Душечкиным. Председатель райисполкома, видимо, тоже не случайно присутствовал, приглашен для разговора о непойманном пока Бердникове.
– Вы что же, не раздали снимков Бердникова дружинникам? – спросил, поздоровавшись, секретарь.
– Есть снимки у всех. Да и без снимков его знают. Ошиблись.
– Ошиблись, – с осуждением в голосе сказал Каретников. – Заслуженный художник республики, имел персональные выставки за границей, приехал воспеть родину, а с ним... Пришлось за вас извиняться, объяснять положение.
– Я же сам просил прощения за недоразумение, – сказал Звонарев.
– Обидчивый. Творческие люди – они все обидчивые. Думаю, инцидент исчерпан, подобного не повторится. Но где настоящий Бердников?
– Ищем.
– И как скоро найдете?
Звонарев и Шатохин молчали.
– До вас доходят слухи, вращаетесь среди населения? – спросил Каретников.
– Доходят.
– Значит, понимаете, что этот вооруженный хулиган парализовал жизнь крупного населенного пункта. Выбил из колеи. Один держит в страхе и напряжении десять тысяч. Нормально?
– Шоферы отказываются выезжать в рейсы за пределы села, – сказал Душечкин. – Давайте, говорят, охрану. Или пока не поймаете, не поеду.
– Что прикажете отвечать? – задал вопрос Каретников. – Молоко из отдельных хозяйств не вывозится. Сено незастогованное пропадает, гниет под дождем. Лес... Может, нужна помощь? Дополнительный транспорт? Вездеходы, вертолеты?
– Нет, достаточно, – сказал Шатохин. – Предпринимается все возможное.
– А если не пьяного пастуха обнаружат, а настоящего убитого? То же будете говорить в прошедшем времени? – Секретарь посмотрел на Шатохина пронзительно. – Старались, мол, радели.
– В ближайшую пятидневку выстрелов не будет. Постараемся за этот срок найти и изолировать, – сказал Звонарев.
– Откуда такая уверенность? – тон секретаря сразу заметно смягчился, в глазах вспыхнул интерес.
– Слово коммуниста, фронтовика, – ответил Звонарев.
– И вы того же мнения? – обратился секретарь райкома к Шатохину.
Шатохин бы воздержался давать слово так категорически. Версия о причинах связи Бердникова с завхозом возникла слишком недавно и могла оказаться шаткой. Однако и не поддержать своего начальника, бывшего теперь уже начальника, он не мог.
– Да, – ответил твердо.
– Что ж, не будем отнимать время у работы. – Секретарь был удовлетворен встречей. – Просьбы, пожелания?
– Хоть Алексей Михайлович и отказывается, лучше бы, если бы вертолет целиком поступил в наше распоряжение, – сказал Звонарев. – Идеально, если бы уже через полтора-два часа.
– Хорошо, – не раздумывая, сказал секретарь, – считайте свою просьбу удовлетворенной.
Он проводил Шатохина и Звонарева до двери кабинета, крепко пожал обоим руки. Душечкин простился вежливым наклоном головы.
– Придется тебе, Алексей, снова наведаться в Виссарионов бор, – сказал майор, когда оказались в пустом коридоре. – Что ни говори, а Кудимов диалог с тобой затеял. Детали, детали нужны. Не все же он в записке, то бишь, по телефону сказал. А мы пока тут переключимся на Алатаева. Ах, артист, артист! Неймется же ему. И мы прошляпили, упустили из виду. Думали, урок впрок.
9.
Удобный для посадки вертолета пятачок был прямо около избушки Кудимова. Быстро, не нужно вышагивать несколько километров. Вот только понравится ли Кудимову столь шумное посещение? Шатохин попросил пилотов высадить его и подождать в местечке, где в прошлую поездку в Виссарионов бор оставлял охотника Белокрылова – там тоже имелась подходящая площадка.
Кудимов звонил в одиннадцать, сейчас пять вечера. Возможно, и поспешил с прилетом: как-никак от Шаламовского леспромхоза до своего пристанища вздымщику добираться на лодке три с липшим часа. Если еще задержался в поселке по своим делам, могло и не оказаться на месте.
Приблизился к избушке вздымщика, и сомнения пропали: у себя. Дверь настежь раскрыта, табачный дымок вьется в темном квадрате, светясь.
В прошлый раз хозяин не выказывал особого радушия, теперь был еще более сдержан. Навстречу гостю не поднялся. Сидел на низеньком чурбаке, а на лавке перед ним берестяная пластина. Попыхивая папиросой, неторопливо сапожным ножичком вырезал по контуру рисунка на бересте фигурку лося. Так основательно, так деловито сидел Кудимов, будто и не отлучался никуда с момента их расставания.
На шатохинское «здравствуйте» кивнул, не отрываясь от своего занятия.
– Ждали моего прихода? – спросил Шатохин.
Опять Кудимов сдержанно кивнул. Подался всем телом ближе к лавке. Момент вправду был ответственный: вырезал кончиком ножика густые ветвистые рога.
– Спасибо за звонок, – сказал Шатохин.
Кудимов, выплюнув папиросу, молча сосредоточенно манипулировал ножичком. С вырезыванием рогов было покончено. Он затоптал непотушенный окурок сапогом, поднял глаза на Шатохина.
– Вот это лишнее – благодарить, – отрезал сухо, жестко.
М-да. Хоть и сказал Звонарев, что диалог завязался, не такой он и простой. В любой миг может прерваться, если не найти верный тон.
– Считайте, не от меня лично, не от милиции «спасибо», а от жителей поселка, – сказал Шатохин.
Попал в самую точку. Принять благодарность от имени нежемцев Кудимов соглашался. Нового вопроса он не ждал, заговорил сам.
– Странно слышать, ждал ли нового прихода. Вам же первым делом важно знать, передал ли я Алатаеву слова Бердникова? Нет!
Кудимов положил ножик на лавку, вытер руки тряпицей не первой свежести.
– Нет, – повторил. – Во-первых, куклой не люблю быть, знать привык, что передаю. Во-вторых, слишком уж он по-свойски. Раз сидел, по его мнению, как брату, обязан. А я на это братство за семь лет насмотрелся всласть. Как пингвинов в Сахаре, искать его там.
– Приказной тон не понравился?
– Приказной? – Кудимов усмехнулся. – Попробовал бы он. Не такие пытались командовать, обожглись. Не сразу управляющим в свое время взяли. И в мастерах, и в прорабах побыл. Ладно, прошлое не будем ворошить. Поставил он на полку доску, как расчет за услугу, что именно передать Алатаеву сказал и убрался.
– Какую доску?
– Вон, тетерку подпирает.
Шатохин обернулся. На третьей снизу полке около чучела черной как уголь птицы виднелась дощечка почти квадратной формы – темная, форматом с фотопортрет средних размеров. Он приблизился, всмотрелся. Вдали от двери полутьма, однако изображение седобородого старца в ризе просматривается. Икона.
– Значит, вознаграждение взяли, а поручение не выполнили?
– Ничего я не брал. Он поставил, так и стоит. Пока мне не мешает. И в тот ваш приход стояла. Внимательнее смотрели, заметили бы.
– Не заметил.
– Можете забирать, если нужна. Хоть он и говорил, цена у нее четырехзначная, если с умом продавать, я в торговлю иконами впутываться не собираюсь. Достаточно того, что своими руками сколотил.
Забирать или нет, не сейчас решать, но, может быть, действительно редкая икона. Шатохин в них не разбирался.
– Бердников мог посчитать, раз не отказались, значит, передадите. Не боитесь, как бы не спросил за это?
– Моя жизнь теперь не так дорого оценивается, чтоб за нее дрожать, – Кудимов посмотрел с прищуром. – А вы что, испугать хотите? Дохлый номер.
– Не будем про страхи, – сказал Шатохин. – Вы говорили, помнится, с самим собой вам по пути. А Бердникову, убедились, на это наплевать. У него свои планы. С другой стороны – ваша обособленность не устраивает общество. Ваш звонок, хотите или нет, – выбор.
Кудимов долго-долго молчал. Достал папиросу, закурил, жадно затягивался.
– А насчет пугать, – Шатохин сел на свободный чурбачок, – верю, вы смелый человек. Но лучше бы вам уехать. Для вашей безопасности. С Бердниковым шутки плохи.
Кудимов молчал, продолжал жадно курить.
– Договор вас не держит, выполнили. Бочки с живицей охранять не от кого. Вы же инженер-строитель, диплома вас никто не лишал. Вернитесь на родину, начните все сначала. Вы интеллигент, не чучела предел ваших дальнейших запросов. Забирайте их, сдавайте музею и уезжайте.
– Спасибо за заботу о моей безопасности, – сказал Кудимов. – Но не поеду сейчас. Слово дал до открытия зимника сторожить живицу. А насчет вернуться, начать с нуля – это фантастика. К кому возвращаться? Друзья сомкнули круг, жена за другим замужем. Даже дочь на его фамилии – Сафронова... Сказка, что никогда не поздно начать сначала. Жизнь с птичий клюв коротка. Жить всегда набело нужно. Нет дней-черновиков.
– Что же вы надумали?
– Уж говорил. Поеду в Керчь. Прекрасный город на стыке двух морей. Бывал однажды там в командировке. Гора Митридат, Золотой курган... Буду прорабом. Если примут. Нет – мастером. И в этом откажут – сантехник я. Пятый разряд. На жилье, такому, как мне, рассчитывать бесполезно. Свой дом куплю. Пацанов в свободное время учить буду. Я ведь кандидат в мастера по вольной борьбе и самбо. Как это в песне поется:
«Научу я мальчишек неправду рубить.
Научу я мальчишек друг друга любить.» Вам бредом, наверно, кажется то, что говорю?
– Нет-нет, – поспешно ответил Шатохин, – внимательно слушаю.
– Тогда почему не спрашиваете, зачем мне это нужно? Понимаете, почему я так крупно в жизни проиграл. Думал, думал над этим годами. И понял. Никогда у меня не было наставника. Понимаете, не было примера для подражания. Чтоб смотрел, подсказывал. Хотя бы на первых порах. Как я завидовал и завидую тому, кто может сказать: «Мой учитель такой-то говорил то-то и то-то». У меня не было учителя. Вы понимаете, я подразумеваю не профессора, который блестяще читал лекции. Другое. Все – и на курсе, и в секции считали, будто для меня нет проблем. Я виду не подавал. Если бы кто знал, в какой растерянности иногда был! Как Вий перед меловой чертой. А когда расти начал по службе стремительно, тоже сначала не понимал, растерянность была: за что повышают? Потом странное произошло: растерянность вдруг сменилась самоуверенностью. Значит, есть талант, если ценят, двигают. Если бы план не шел. А он, как нарочно, выполнялся. Помимо меня, но руководитель – я. Премии, что ни месяц, в оклад. Иногда хотелось спросить, крикнуть: «За что? При чем здесь я?» Некому крикнуть, не у кого спросить. Да и зачем кричать. Две служебные «Волги» дежурят посменно, билеты на концерты, в театр приносят в кабинет, как занятому, подписки на дефицитные издания. Везде в пример – молодой, растущий. Фигура! И вот в один прекрасный, черный день прорывается сквозь секретарш маленький плюгавенький человек: оцинкованное железо ему нужно. Проблема, дефицит. Но одна подпись Кудимова – и все решено. И вот за эту подпись двести рублей в конверте. Мне бы швырнуть их в физиономию, порвать бумагу, выпнуть. Но Кудимов уже уверовал в себя: что ему две сотни, когда премия до пятисот. Мелочь. Потом еще подпись и конверт, еще. А потом следственный изолятор, очные ставки... Не выгораживаю себя, должен был соображать. Но если бы кто-то заранее научил, что может встретиться в жизни... Не только в моей, понимаете?
Шатохин понимал. Впервые, может быть, за семь-восемь лет его собеседник излил душу, выговорился, выдал накипевшую боль. Нужно было непременно отвечать на это откровение. Но что?
– Видите, какие хорошие мысли. О мальчишках. А говорили, с самим собой...
– Имел в виду, чтобы милиция не лезла в мою жизнь.
– Разве у милиции цель сделать кому-то плохо?
Кудимов склонил голову, выпрямился:
– Как вы думаете, разрешат мне с моим прошлым воспитывать мальчишек?
– Думаю, да. По-разному люди смотрят. Я бы разрешил. Если встретите отказ, не сдавайтесь сразу.
– Да, – после короткого раздумья сказал Кудимов. – Ведь вы пришли не исповедь мою слушать. Спрашивайте, отвечу, что известно.
– По телефону вы сказали: он набросит две штуки за срочность. Бердников не говорил, что под этими штуками подразумевается?
– Нет. Но думаю, иконы. Потому что он – между прочим – упоминал: знает старообрядческие брошенные скиты или молельни в тайге, где икон – пруд пруди. С отцом там бывал и один позже. Еще говорил: горожане подкатывали к нему. По дешевке скупить хотели. Причем по дешевке – не за десятку и даже не за сотню. Но он, дескать, цену знает, на мякине не проведешь. Это когда советовал за мою, будем считать мою, доску торг вести.
– А собирался заглянуть еще к вам?
– Не было речи.
– И где, кто семнадцатого числа?..
– Понял вопрос, – перебил Кудимов. – Что должно случиться семнадцатого, да?
– Так.
– Кроме того, что сказал, добавить мало могу. Вас ругал, угрожал. Не лично вам, понятно. Еще упомянул: по чернотропу важно успеть смотаться подальше, пока снег не выпал. Пожалуй, все. Мне он роль винтика в своих задумках отвел.
– Не мало сказали, Сергей Иванович. Спасибо. Все-таки лучше, если бы уехали вы. И поскорее.
– Нет. Дождусь зимника.
– Ну, как знаете. Насильно выкурить вас не имею прав отсюда. А имел бы, воспользовался. Честное слово.
– Ничего со мной не случится, – сказал Кудимов.
Они вместе вышли из избушки. Сумерки уже надвигались, следовало поторапливаться.
– Что ж, всего доброго, – Шатохин крепко пожал руку Кудимову, – пора идти.
Вздымщик не спрашивал, куда держит путь Шатохин. Может, знал: на свидание с ним прилетели вертолетом. Или просто догадывался: без определенной цели по тайге под самую ночь сотрудник милиции не двинется.
10.
Охотник Паршин ни оперативником, ни участковым никогда не работал, специально людей не изучал, но, пожалуй, был недалек от истины, когда назвал водителя лесовоза Николая Касьянова в числе тех, кто мог бы оказать помощь последнему остававшемуся пока на свободе бежавшему из изолятора.
Капитану катера Муллу, взявшемуся подзаработать на вывозке карабинов, Касьянов, оказалось, приходился родней не столь и близкой. Если доискиваться – чуть ли не троюродный брат. Но дружба связывала их покрепче этого шаткого родства. После ареста капитана катера Касьянов действительно не однажды, где надо и не надо, вещал громогласно, что сведет при удобном случае счеты с теми, кто загреб первейшего кореша Григория. Однако как увяжешь эти угрозы в адрес милиции с побегом Бердникова?
Зыбкая ниточка, соединявшая коим-то образом Бердникова, Касьянова и Алатаева, наметилась спустя два дня после встречи Шатохина со вздымщиком из Виссарионова бора.
Касьянов в обеденный перерыв остановил свой порожний грузовик с прицепом около больницы и с четверть часа беседовал в больничном дворике на лавочке с Бердниковой. Не похоже, чтобы одетая в белоснежный халат медсестра жаловалась ему на жизненные неурядицы. Разговор шел спокойный и, скорее, деловой.
Вечером того же дня Касьянов побывал на квартире у бывшего культработника Алатаева.
Если проанализировать тщательно, сами по себе два эти визита ни о чем затевающемся не свидетельствовали. Касьянов тоже хороший знакомый Бердникова. Вполне естественно, что встречается с женой своего приятеля. Она в беде, нуждается в поддержке. Относительно Алатаева – мало ли за чем к нему приходил? Завхоз общителен, на все руки мастер. К нему нередко захаживают и за советами, и починить что-то, и за инструментом. Касьянов в этом отношении посетитель ординарный.
Не особенно густо. Время идет, а новостей практически никаких. Оставалось либо ждать, либо отправляться с проверкой по всем известным зимовьям, скитам, покинутым селам района.
Охотники советовали воздержаться: если уж схоронился, не найти его днем с огнем, пока сам себя не обнаружит. Тайга, она и есть тайга.
Нечто осязаемое, существенное принес следующий день. С утра Бердникова сбегала в фотоателье и снялась для фотографии на паспорт.
Известно было: за день до пьяной выходки мужа она получала на почте посылку от сестры из Омска и предъявляла при этом документ. Если даже успела его где-то посеять, не самый подходящий момент заботиться о восстановлении.
– Что же это может значить? – рассуждал Звонарев, сидя вместе с оперативниками в шатохинском кабинете. – Берем за основу то, что Бердников обеспечивает себе документы и намеревается скрыться, жить под чужим именем. Семью тогда он потеряет неизбежно, а к жене и детям он привязан. Либо должен добыть фальшивый паспорт и для жены. Иначе, где бы надежно ни обосновался, жена приведет по следу, когда поедет навещать. Так, Алексей Михайлович? – посмотрел вопросительно на Шатохина.
– По этой версии и детям документы менять, – сказал Шатохин.
– С метриками несколько проще. Конечно, тоже хлопотно, но несколько проще.
– Слишком спешит жена. Могла бы и позже сфотографироваться, – заметил Акаченок.
– Может, он, наш друг любезный, ненайденный, торопит, – сказал Звонарев. – Сразу брать ее с собой не будет. Годик-два переждут. Но спокойнее у него на душе будет, если обо всех документах и деталях позаботится заранее. Пока в наших местах, пока дышит в затылок Алатаеву, тот делать будет.
– Дорого же должен запросить Алатаев за такой собственный риск, – сказал Акаченок. – Если иконами производится расчет, то не одной за один документ. Показать бы специалистам ту, которая у Кудимова.
– Не надо, – категорическим тоном возразил Шатохин. – Можно не сомневаться, подлинник. Не Москва, фальшивки в тайге таскать, кого надувать. А раз подлинник, значит, не дешевый. Заметим, Бердников вручил икону химподсочнику прямо на пути из дому. Напарники по побегу утверждают, что рюкзак после дележки провизии оставался довольно полным. Не исключено, что в нем находились иконы. А зачем прихватил с собой? Были какие-то приезжие, приценивались насчет купли-продажи. Возможно, им сбыть и подразумевает. Следовательно, как запасной вариант, нужно попытаться узнать, кто наведывался по иконной части. Может, и они на Бердникова выведут.
– Дельная мысль, – одобрил Звонарев. – Но вернемся к документам. Если завхоз согласился на их изготовление, то не из школьных же тетрадок. Подлинники чужие где-то доставал.
– Давайте подключим паспортный стол. Пусть прежде всего составят список тех, кто обращался по поводу утраты документов, – предложил Акаченок. – Не окажется подходящего, проверим у всех подозрительных. В конце концов есть Положение о паспортной системе, у нас оно не везде соблюдается.
– Идет, – сказал Звонарев.
Потянулся к трубке звонить, вызывать начальника паспортного отделения Крутикова.
Шел пятый час утра.
А в половине шестого Крутиков, порывшись в своих бумагах буквально пять минут, назвал первую представляющую интерес для розыска кандидатуру – Форель.
– Форель? – переспросил Шатохин. – Фамилия, что ли, такая?
– Неужели не слышал? – удивился Крутиков. – Фигура известная, та еще. Давно у нас трется. Форель – кличка, а по-настоящему – Фокичева Наталья. Язык не поворачивается с отчеством называть такую – Наталья Петровна.
Фокичеву Шатохин знал. Правду сказать, примечательная. Прие́зжая, из Оренбуржья, двадцатитрехлетняя Фокичева, недурна собой, года полтора назад объявилась в районе. Работать не любительница, а жить на что-то надо. Придумала способ существования: прибивалась в тайге к охотникам и рыбакам, некоторые принимали. Неделя-полторы развеселой жизни с прибытием Фокичевой проходили, промысловик спохватывался: дело-то заклинило, на мертвой точке стоит. Ни рыбки, ни шкурки не добыто – выпроваживал гостью. По характеру – кто вежливо, кто не особо церемонясь. Она, не горюя, направлялась к другому. Так от стана к стану и плавала по речкам в поисках пристанища, за что, видимо, и получила кличку Форель.
Такая вот она была штучка.
Начальник паспортного отделения положил перед Шатохиным дело. Он пробежал глазами написанные Фокичевой заявление и объяснение по поводу утраты паспорта. Обратил внимание на указанное место работы.
– Техничка в школе?
– Да. Пригрозили за тунеядство и прочие грехи изолировать, устроилась.
– При школе и живет?
– Да.
Были в кабинете втроем. Звонарева еще до прибытия начальника паспортного отделения убедили поехать отдохнуть. Если что-то важное обнаружится, сообщат незамедлительно.
Акаченок сидел, облокотившись на стол, задремывал, голова клонилась. Дважды они просили дежурного вскипятить чайник, взбадривали себя кофе. Акаченку уже и кофе не помогал, организм требовал отдыха. Локти безвольно скользили, расползались по крышке стола.
– Юра, – обратился к нему Шатохин, – съезди-ка срочно за этой рыбкой. Знаешь, как привезти. Без лишних глаз, чтоб разговоров не возникло.
Акаченок встрепенулся, встал. Поручение устраивало. Хоть недолго в движении побудет, разомнется.
– А ты, Игорь Павлович, давай еще дела, – Шатохин нетерпеливо пошевелил пальцами. – Все, все, все. Хотя бы за последние месяцы. Много паспортов утеряно?
– За третий квартал – шесть заявлений, – ответил Крутиков.
– Вот и посмотрим. Сначала третий квартал неси.
Оставшись один, Шатохин поднялся, потягиваясь, подошел к окну.
На улице уже светало. Дом напротив райотдела прорисовывался нечетко, как на снимке фотолюбителя-новичка.
Он всматривался в этот не одну сотню раз виденный дом, который, наверно, навсегда сохранится в памяти. Голые ветки рябины касались окна. Легкий ветерок шевелил их, и они двигались туда-сюда, как включенные «дворники» по ветровому стеклу машины. Гроздь неопавших ягод, алая днем, сейчас темнела, сиротливо поникнув.
Шатохин прислонился лбом к стеклу, закрыл глаза. В оглушенном бессонницей мозгу не было мыслей. Он и не пытался заставить себя думать о чем-то. Отдыхал, пока представлялась такая возможность.
Шаги, женский голос в коридоре – очевидно, Акаченок уже вернулся, привез Форель-Фокичеву, быстро, однако же, – заставили его мобилизоваться. Отошел от окна, сел за стол.
Не ошибся. Акаченок распахнул дверь, жестом велел молодой женщине, одетой в короткое серое демисезонное пальто, из-под которого на добрых полтора дециметра выглядывало цветное платье, войти в кабинет. Она повиновалась, нерешительно переступила порог, остановилась.
– Проходи, проходи, застеснялась, – сказал Акаченок.
Шатохин показал на стул, и она, ступая осторожно, будто шла по натянутому стальному канату и боялась потерять равновесие, прошла к стулу и опустилась на него.
Несколько секунд Шатохин смотрел на девицу, изучал.
Смазливая, ничего не скажешь, но похожа на картину, нуждающуюся в реставрации. И художник средней руки такую картину не выправит, не восстановит, подумал.
Вспомнились кудимовские слова о том, что ему нельзя начать все сначала – жизнь слишком коротка. Конечно, стартовать Кудимову под сорок сложно. И все-таки. Крупные посты, естественно, исключены, но вернуть доброе имя, стать уважаемым человеком имеет шансы. Вот Фокичевой сделать это труднее, хотя разница в возрасте между ними далеко не в пользу Кудимова. Нечего обольщаться. Женщина.
