Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)
– Ну ты и молодец, – Шатохин был искренне восхищен. – А я хотел спросить, приходилось ли тебе когда-нибудь ездить на мотоцикле. На заднем сиденье. – Он рассмеялся.
– У меня этому тридцать лет почти. А раньше был «Харлей», после войны сразу купила.
– Мотоцикл водишь, а рацией пользоваться не умеешь. Что так?
– А так. Не все умею. Рации появились, я уж в тайгу не ходок была.
– Значит, едем?
– Не торопи немножко; мотор посмотрю. Путь неблизкий.
– Хорошо, Мария. Я пока к Михееву зайду.
Шатохин вернулся в избу за папкой. Утренний разговор с приемщиком не был официальным, и теперь нужно было записать показания.
4.
Шатохин не подумал бы никогда, что по глухой тайге так долго можно ехать на мотоцикле. Но они уже больше часа благополучно катили без остановок. Мария оказалась права: ни густого молодняка, ни высокой травы, ни завалов валежника на их пути пока не встретилось. Поверх повязанной платком Марииной головы Шатохин вглядывался вперед и видел сплошные наплывающие лапы ельника, темного, словно прихваченного сумерками. В ельнике и впрямь было темновато, хотя день в разгаре, шел четвертый час. Мария ловко поворачивала руль, направляла мотоцикл в просветы между лапами.
Ехать было легко, пока лес чуть заметно не пополз на возвышение. На сухой, засыпанной хвойной иглой земле возникли кое-где выпирающие на поверхность корневища. Мария огибала их старательно, но вскоре корни стали попадаться слишком часто, переплетались между собой, точь-в-точь как спутанные канаты на речном причале, они тянулись от дерева к дереву. Объезжать их не было никакой возможности, и Мария ехала напрямую. Мотор, басовито и ровно до сих пор гудевший, теперь то и дело захлебывался, переходил с истошного рева на жалобные всхлипы. От сильной тряски у Шатохина прыгало перед глазами. Как ни крепко держался, дважды едва не слетел с сиденья. Он боялся не тряски – как бы не заглох мотор потрепанного ИЖа. Вот тогда будет номер – они уже отъехали на добрых семьдесят километров. Выбираться пешком – это верных двое суток. Он не связывался с райцентром, не предупредил руководство о выезде из Черданска, и если застрянут в тайге, будут организованы его поиски. Одного этого и недоставало. Однако не было иного выхода, как довериться мудрости старой таежницы: без уверенности в благополучном исходе она бы не пустилась в рискованное путешествие.
Шатохин не взялся бы определить, сколько километров они протряслись по корням, но вот, к его радости, корни под крутящимися колесами пропали, мотор вновь перебрался на спокойную басовитую ноту. Опять замельтешили хвойные лапы, но уже ненадолго: мотоцикл вырвался из ельника, впереди на залитом солнцем просторе показались избы под тесовыми крышами с заколоченными окнами.
– Фроловка, – обернувшись впервые за весь долгий путь, сказала Мария.
– Давно деревня распалась? – прокричал Шатохин.
– Лет, однако, двадцать прошло, – снова обернулась Мария. – Как вышки поставили нефть искать, люди и засобирались. Старые, однако, за Инновару, поглуше, перебрались, а помоложе в город ушли.
Мария остановила мотоцикл в пяти шагах от воды, заглушила. Спрыгнув с сидений, оба они, уставшие от езды, стояли и глядели через речку на бревенчатые темные избы заброшенной деревни, наслаждаясь наступившей тишиной.
Пронзительно зазвенел в этой тишине комар. Шатохин отмахнулся, скинул в траву рюкзак, в котором была еда и одолженная у Михеева надувная резиновая лодка, и подошел к берегу.
Река была похожа на ту, что текла под Черданском: такая же неширокая, с хорошо проглядывающимся глубоким дном. Только вода в ней поспокойнее да берега покруче. Под каменистым обрывчиком синела узкая полоска глины.
Шатохин спрыгнул вниз. Внимательно глядя под ноги, медленно побрел около самой воды. Не сделал он и полусотни шагов, как наткнулся на вмятину в глине – след от носа лодки. След уже немного заплыл. Так и должно быть: две недели минуло, как молодой пожарник мельком видел здесь двоих неизвестных. Шатохин поглядел в сторону домов: отсюда виднелась лишь крыша крайнего. Да, тут, очевидно, и причаливала моторка.
След был подтверждением того, что парень говорил правду, но Шатохин и так верил. Не за этим, нет, ехал он в покинутую деревню. Если те двое причастны к ограблению, а не случайно, проездом, причаливали, должны быть поблизости еще следы, свежие.
– Двое были, – услышал он рядом негромкий голос Марии.
Шатохин и не почувствовал, как старая охотница в своих лосиных ичигах, которые из-за больных ног носила и летом, приблизилась.
– Почему двое? – спросил он.
– Сапоги разные, поди-ка, – Мария пальцем указала ему под ноги.
Он отступил на полшага, опустился на колено и разглядел на глине слабые, полуразмытые оттиски подошв. Действительно, их было два. Первый, покрупнее, – в елочку, другой, поменьше размера на два-три, – волнистый.
Солнце раннего вечера светило вовсю, но глинистая полоска под береговым срезом уже ушла в тень. Мудрено было разглядеть старый след. Особенно тот, что от волнистой подошвы: волна больше угадывалась, нежели виднелась.
Он одобрительно посмотрел на Марию, улыбнулся. Настроение поднялось. Хорошо, что приехали сюда вместе с Марией. Присутствие старой таежницы определенно кстати. Предощущение удачи быстро росло.
– Еще след искать будешь? – спросила Мария, заглядывая ему в глаза.
Шатохин утвердительно кивнул. Он изучал берег. Впереди, если пройти шагов триста по течению, река делала изгиб, и там у самой воды росла, клонилась к воде талина. Зелень ее густой кроны сливалась с зеленью деревьев, росших на соседнем берегу, и заштриховывала перспективу реки. При взгляде издали создавалось впечатление, будто реке нет дальше ходу. Те двое, которых видел молодой пожарник, заслышали вертолет и метнулись к берегу, видно, из боязни, что с воздуха заметят их моторку. Если приезжали во второй раз, ошибки не повторили, на открытом месте лодку не оставили, маскировали. А кроме как у талины, негде спрятать, берег чистый.
Шатохин быстро направился к талине. Там, там должны остаться следы. Сердце учащенно билось от волнения. Он раздвинул ветки – след лодки виднелся на влажной глине. След был не похож на первый – здесь лодку чуточку вытягивали из воды, а потом сталкивали. Острый выступ по центру днища оставил глубокую борозду на глине. Рядом – часто-часто оттиснуты елочки подошв. Волнистых, поменьше размером, не было. Он наклонился, чтобы получше разглядеть, и услышал голос Марии.
– Иди сюда, Алексей, – звала она. Голос звучал негромко, но в нем угадывалось нетерпение. Шатохин осторожно попятился, вышел из веток.
Мария стояла над обрывчиком шагах в пяти.
– Гляди! – пальцем указывала она
Трава по-над берегом была сильно примята. Кто-то долго-долго топтался на пятачке. «Скорее всего в ожидании. Нервничал, прохаживался», – отметил Шатохин.
Он походил в полунаклоне по утоптанной площадке, глянул вниз с обрывчика. В воде буквально в нескольких сантиметрах от берега краснел кирпич. Он лежал неровно, на ребре, вода едва-едва прикрывала верхушку и чуть взбугривалась над приподнятым уголком. Чуть подальше от берега, на полуметровой глубине, был и второй кирпич. Солнечный луч доставал до кирпича, и он красиво светился в прозрачной текучей воде.
Шатохин хотел спрыгнуть вниз, вытащить из воды кирпичи, но голос Марии опять звал его. В стороне от реки она сделала еще одну находку: след протектора на еловом корневище со сбитой корой По ширине шины след мог принадлежать легкому мопеду. Шатохин присел на корточки, рассмотрел. Да, мопеду.
Он достаточно четко мог теперь начертить путь, по которому ушли украденные меха. До Черданска добрались на мопеде, спрятали его около поселка, а потом, уже с мехами, через тайгу укатили на Фроловку. Не укатили – укатил. Один был. Столько шкурок – это целый тюк. Вдвоем на мопеде, да с такой поклажей ехать невозможно. Тем паче при сильной тряске. На двух мопедах? Нет. Это уж слишком сложно. И ни к чему. Открыть склад, забрать меха – одному вполне под силу. В гонке по тайге тем более напарник не требуется.
Да, другой скорее всего ждал в лодке, по берегу прохаживался. Вон как трава потоптана. Погрузились в моторку – и в Нежму. До райцентра от Фроловки водой сотня километров: девяносто по Каргале и десяток большой рекой. Стоит постараться, с хорошим мотором за три с небольшим часа до Нежмы добраться можно. Михеева последний обход делала около полуночи. Если вскоре после этого проникли в склад, к утру в райцентр прикатили.
Искать мопед поблизости бессмысленно. От него, конечно, избавились, но не тут. По пути выбрали место поглубже и утопили. Имели мопед или купили специально, теперь в любом случае он пропал. У кого – выяснить трудно: мопеды не регистрируются, в каждом дворе, где пацан есть, стоит один, а то и два. Но попробовать поискать можно. А лодка своя. Одалживать дважды – привлекать лишнее внимание. Значит, искать, у кого есть лодка и мопед? Нет, пустое занятие. Потратит он неделю, выяснит, а ему скажут: украли. Сезонники со сплавного участка прошлым летом четыре мопеда украли, а заявление всего одно было. А вот поспрашивать в Нежме, какие лодки на плаву были, надо. Загвоздка в том, что внимания на них не обращают. Многие лодки имеют и пользуются ими – весь берег усыпан.
Ладно, это он пока отставит в сторонку. А вот кирпичи для чего тут оказались? Может, просто путались под ногами в лодке, и их выкинули? А может, давно валяются?
Шатохин спустился к воде, достал ближний кирпич, об колено разломил пополам. В изломах половинки оказались сухими. Значит, кинут недавно.
Он выпустил из рук половинки, и они бултыхнулись, брызги окатили сапоги. Он долго глядел на эти половинки. Мария молча курила трубочку с изогнутым коротким мундштуком. Слабый запах табака долетал до Шатохина.
– Поедем, Мария. – Он оторвал наконец взгляд от кирпичей, обернулся.
– В избы не пойдешь?
Шатохин отрицательно помотал головой.
– И есть не хочешь?
– Нет, – сказал он. – Корни пересчитаем, тогда поедим.
Обратно ехали помедленнее. Через час самый трудный участок дороги остался позади. Они перекусили и сидели, отдыхая перед новым броском, теперь уж до самого Черданска. Шатохин знал, они скоро расстанутся. По возможности он улетит в райцентр нынче. Старуха всегда всем помогала. Он пришел, и ему помогла. Хотелось сказать ей что-нибудь приятное, подумав, он спросил:
– Скажи, Мария, правду говорят, будто ты за войну шесть десятков медведей убила?
– Добыла, – быстро и сердито поправила Мария. – И привирают люди. Всех сорок пять, а в войну тридцать три, что ли.
– Сорок пять, – повторил Шатохин. – Смелая ты, Мария. Мне вот ни разу живой медведь не встречался.
– И не нужен тебе. У тебя свои медведи, – старая таежница вздохнула, поправила платок на голове. – Помогла поездка, не зря? Сказать можешь?
– Нужно было съездить. Обязательно. Расскажи-ка лучше, Мария, про медвежью охоту. Интересно.
– Что интересного? Медведю, поди, жить нужно. Не нужда бы, не стреляла...
– Тогда просто про медведей расскажи. Что хочешь.
– Ладно, не люблю рассказывать, тебе расскажу. После войны, еще молода была, попросили для зоопарка медведя поймать. Дело, поди, и не хитрое, если знаешь – как. Эвенки на медведя мало ходят, а отец мой ходил. И ловить умел. Вырубит чурбак, накрепко привяжет к нему короткую конопляную веревку, а на конце петлю завяжет. У медведя тропа своя, пойдет по ней, в петлю мордой и сунется. Мотать башкой станет, пуще петля затянется.
И я такую ловушку сделала. Поставила, два дня проверять ходила – пусто. А потом прихожу, издалека вижу, попался. И прямо перед моим приходом. Спряталась за соснами и слежу, что же делать будет. А он потоптался, берет в лапы чурку и вперед кидает, от себя прочь. Веревка-то на что – тянет. Опять он чурку в лапы – и уж об дерево ее. А чурка отскакивает да в лоб ему. Тут уж не выдержал и давай колошматить чурку лапами что есть мочи. Я все слежу, что дальше. А он поостыл и – землю рыть под собой. Вырыл ямку, и чурку туда закапывает. Потом пятится и во все глаза глядит туда, где чурку закопал. А она из земли ползет. Он тогда снова закапывать, и опять чурка вылазит. Мне бы сетку на него накинуть да за подмогой бежать. А я сижу в укрытии, за ним слежу и смеюсь от души. Так он, бедный, с чуркой и маялся...
– А сообразить веревку перегрызть не мог? – смеясь, спросил Шатохин.
– Не догадался, – весело закивала Мария.
– Сильно́. Еще расскажи, – попросил Шатохин.
– Ладно уж, – Мария воодушевилась. – Иду как-то по лесу. А гроза недавно была. И слышу, треск раздается. Сильный, однако, будто из пушки молотят. Остановилась и понять не могу, кто бы мог так. Любопытство разбирает, направилась на треск...
Голос Марии звучал оживленно, рассказчицей она была отменной, однако Шатохин уже не слушал. Невольно опять припомнилась утренняя встреча с профессором ботаники. Одна из его сотрудниц видела во Фроловке двоих неизвестных, видела, парень просто не захотел ее впутывать, соврал. Но не приди парень, улети на пожар, и она единственная могла быть оперуполномоченному помощницей. А профессор не дал поговорить... С каким бы удовольствием вызвал Шатохин к себе в кабинет повесткой и профессора, и юную любительницу старины, если бы не данное пожарнику обещание, если бы не убедился сам, что обладательница керосиновой лампы не могла разглядеть лиц. Значит, и сообщить больше известного от парня не могла... Ну, это не самое важное. А вот кирпичи. Светящиеся в воде, они явственно вспыхнули перед глазами. Черт знает, чайник, что ли, кипятили на них, голыми руками хватались, а после скинули, на всякий случай, чтобы отпечатков не было. Незаметно опять-таки, чтобы костер мало-мальский разводили.
– Ты не слушал. – Голос Ольджигиной, в котором была легкая обида и укор, вернул его к действительности.
– Нет, нет, – запротестовал Шатохин. – Косолапый щепу разбитого молнией дерева оттягивал, ты его мелкой дробью в зад несколько раз угостила, а он думал, что его щепа так, и сердился. Так?
– Так.
– Поедем, Мария. Только давай я поведу теперь, а ты пассажиркой. Договорились?
Старая таежница охотно кивнула.
5.
С вертолетом-наблюдателем Шатохин на другой день в половине восьмого утра возвратился в Нежму и, не заходя домой, отправился в райотдел. Несмотря на ранний час Звонарев был уже у себя и Шатохин пошел с докладом.
– Много и ничего, – выслушав, подытожил майор. – И у экспертов негусто. Определили, пол полит уайт-спиритом.
– Будем искать, – сказал Шатохин.
– Куда денемся, будем. Вчера из края, из управления звонили. Они посылают в помощь следователя. Первым рейсом прилетит.
Сообщение Шатохина задело. Как ни хотел изобразить невозмутимость, а, видимо, досада проступила на лице. Звонарев поспешил смягчить:
– Ты не обижайся, не обижайся, Алексей. Я помощи не запрашивал. Дело слишком серьезное, а время идет. Товарищ прилетит знающий. Глядишь, у него подучишься. Кстати, хорошо будет, если встретишь его. Как младший коллега старшего.
– Ладно.
Первый самолет из крайцентра прилетал по расписанию около десяти, и Шатохин решил, чтобы не терять зря времени, зайти в редакцию районной газеты, справиться о заметке.
Корреспондента Рассохина не было на месте, он вчера уплыл с катером на дальнюю леспромхозовскую вахту, и Шатохин отправился к редактору. Редактор, пожилой низкорослый человек, всполошился, стоило Шатохину назваться и заговорить о заметке.
– Три года ни звука об охотниках, – редактор быстро прохаживался по кабинету и сыпал словами, – и вот надоумило упомянуть. И так неудачно! Я как услышал о происшествии, так к подшивке кинулся. И какая удачная информация! И все село уедет, указано и когда, и на сколько. Заметка виновата? – редактор на секунду в ожидании ответа замер, глядел на Шатохина.
– Почему все же Черданск? – спросил тот.
– Да не корреспондент придумал. Он стажер, третью неделю у нас. Меня винить нужно. Нас ругают за петитные равнины, крупные то есть материалы даем. Я и потребовал информационные подборки. Сам и темы подсказал. Велел по рации с дальними уголками связываться.
– Может, писали, что меха долго не вывозятся, хранятся в тайге?
– Да вообще три года об охотниках не упоминали. Сами убедитесь. – Редактор подошел к застекленному шкафу, вытащил оттуда переплетенные подшивки. – Это упущение наше. Край таежный, а мы о таежниках в редкий праздник упоминаем. Текучка заедает. Собрания, отчеты.
Вместе они принялись листать подшивку. Проглядев газеты, Шатохин убедился, что самокритичный редактор вправду предпочитает отчеты людям тайги.
Что ж, кажется, он ошибся. Глянул на часы – уже опаздывал в аэропорт – и заспешил.
– Так что заметка? Хоть косвенная вина редакции есть? – допытывался редактор.
– Не думаю.
– Спасибо, утешили. – Редактор раскраснелся, облегченно заулыбался. – Не хватало, чтобы районная пресса способствовала...
Шатохин хотел сказать, что в таком виде районная пресса вообще мало чему способствует, но сдержался. Ни прав, ни обязанностей учить работать районных журналистов он не имел.
К единственному в Нежме трехэтажному зданию аэропорта Шатохин подкатил на попутном «газике» без пяти десять, с опозданием. Издали увидел на летном поле серебристое брюхо ЯК-40 и поморщился: как нехорошо вышло, обещал же встретить, что теперь Звонарев подумает.
Оказалось, заволновался он преждевременно: этот ЯК пролетный, с севера, а из края запаздывает, через четверть часа ждут, не раньше.
Он походил по скверику. Там было людно. В томительном ожидании пассажиры сидели на скамейках, лежали прямо на траве. Геологи, вахтовики, таежный коренной люд из дальней глубинки. Группами, по одному, семьями. С солидными узлами и чемоданами и с тощими портфеликами.
Четверть часа минуло, и объявили по радио новую отсрочку, теперь уже на полчаса. Шатохин вздохнул: ничего не попишешь, ждать надо.
В сквере бродить надоело, и он направился к высокой, из металлических частых прутьев ограде, отделяющей сквер и здание порта от летного поля, посмотреть для разнообразия, как садятся и поднимаются самолеты.
Допотопные симпатичные «аннушки» сновали часто. Пассажирских мало, все грузовые. Одни гасили скорость, выруливали к своим стоянкам, другие срывались с места и неслись, вздрагивая на неровностях небетонированной полосы, третьи стояли с раскрытыми люками под погрузкой, четвертые, подготовленные к взлету, дремали в ожидании пилотов.
Объявили посадку на пассажирский самолет, и тотчас десятка два пассажиров прихлынули к ограде. Желающих улететь было куда больше, чем мест в АН-2. Обычная в таких случаях суета и сутолока началась еще до подхода контролера. Шатохин стоял близко от дверцы выхода на посадку, ему пришлось передвинуться вдоль ограды шагов на восемь-десять, чтобы не мешать.
Подошел и встал неподалеку одетый в новую брезентовую робу и кирзовые сапоги мужчина. В руках – по портфелю. Он осторожно поставил портфели у ограды, покосился на Шатохина, закурил. С противоположной стороны ограды к нему приблизился рослый нескладный парень в замасленной форме техника, в сбитых ботинках без шнурков на босу ногу. Шатохин видел авиатехника минуты три назад лазавшим по хребту транспортной «аннушки». Техник изучающе глянул на Шатохина, кивнул мужчине. Тот выплюнул сигарету, наклонился за портфелями, высоко поднял их над головой. Техник через ограду подхватил один портфель, небрежно поставил себе под ноги.
– Полегче, в обоих сервизы чайные, – не выдержав, приглушенно вскрикнул мужчина.
Словно в подтверждение его правоты в оставшемся в его руках портфеле звякнуло.
– Тяжелый, думал, породу везешь, – буркнул техник в оправдание. Второй портфель, однако, принял осторожно. Подхватил поклажу и пошел, лениво, по-хозяйски, ступая, напрямик к самолету, который недавно осматривал.
Шатохин во все глаза глядел на портфели в руках удалявшегося, сильно косолапившего техника. Кажется, он вдруг нашел ответ на мучивший его со вчерашнего дня вопрос: почему на безлюдном берегу Каргалы вдруг очутились кирпичи. Он еще боялся, как бы неожиданно мелькнувшая догадка не умерла так же быстро, как родилась, не выдержав проверки логикой. Но первая догадка потянула за собой другую, и, слившись воедино, они уже не вызывали сомнения в своей истинности. Конечно же, глупо было предполагать, что кирпичи выбросили за борт, потому что мешали в лодке. Их бы заранее выкинули. Щепочки не к делу не было в лодке, это уж точно.
И везти во Фроловку оперативную группу вместе с Бахаревым и Ханом, пытаться пройти по следу мопеда, как он хотел предложить майору (и предложил бы, если бы не скорый приезд следователя из крайцентра), – нет нужды. По-иному нужно.
Думая о своем, Шатохин потерял из виду мужчину, передавшего портфели. А когда хватился, поискал глазами, увидел его бегущим к грузовому самолету. Где и когда он проник за забор, Шатохина сейчас мало занимало. И летчики, которые шли, весело переговариваясь, к транспортному самолету, – тоже не интересовали.
Он убедился, что мужчина с портфелями сел-таки в транспортный самолет, и торопливо зашагал в здание порта.
По служебному ходу поднялся на второй этаж, постучал в дверь с табличкой «Командир отряда Сидельников».
Немного он был знаком с командиром отряда. Прошлой осенью большой компанией ездили на рыбалку на Дальний остров. Спиннинговали рядышком, сидели у одного костра. Разница в возрасте помешала сближению, Шатохин выбрал общество помоложе. С тех пор они не встречались, но Сидельников должен помнить напарника по удачной рыбалке.
Командир отряда действительно не забыл. Сначала коротко вспомнил о поездке, вздохнул, что на большую рыбалку нет времени, а потом уж спросил, чем может служить.
– Меня интересуют все рейсы четырнадцатого июня. Пассажирские и транспортные, – сказал Шатохин. – Утренние особенно.
– Пожалуйста, – охотно согласился командир отряда. – Пассажирских с утра два рейса на север по расписанию, но оба до обеда были задержаны: мало пассажиров, ждали, пока подойдут. У нас горючего перерасход, экономить приходится. А транспортные шли, сейчас запрошу сводку. – Он потянулся к кнопкам селекторной связи.
– Минуту, – поспешно остановил Шатохин. – Вы сами не помните, какие куда летали?
– Знаю, что в Чугуны первый улетел, – пожал плечами командир отряда. – В семь тридцать. Потом, кажется, в Новоярск в восемь с минутами. Вас ведь не удовлетворит, что я вспомню. До полудня грузовых не меньше шестнадцати было. Как все упомнишь?
– Попросите, пожалуйста, сводку. Самую подробную. Но не за один день – с седьмого по четырнадцатое.
– Хорошо, – кивнул Сидельников. – Я все сделаю, как просите. Но вас интересует все-таки четырнадцатое или все дни?
– Четырнадцатое.
– Простите, я догадываюсь, ваш визит, наверное, связан с кражей в Черданске. Мне показалось, вы не хотите, чтобы (командир отряда кивнул на дверь) мои работники знали о вашем интересе. Можно откровенно, вы подозреваете кого-то?
– Можно. Боюсь, кто-то из ваших замешан в этом деле. Да-да, – утвердительно кивнул в ответ на недоверчивый взгляд.
– Вы подозреваете летчиков?
Шатохин промолчал.
– Я не выспрашиваю, – продолжал Сидельников. – Хочу просто уточнить. Ваш начальник отдает распоряжение тщательно проверять багаж и документы у всех вылетающих. Если при этом не доверять летчикам... где же логика? – Лицо Сидельникова порозовело. – Может, вы скажете, кто-то из летчиков и взломал склад?
– Нет. Хотя и этого исключить не имею права...
– Слава богу, – вздохнув, перебил Сидельников.
– Зато они могли перебросить проходимцев. Невольно, возможно, не догадываясь.
– Ни-ни-ни, – энергично потряс головой командир отряда. – Есть инструкции, запрещающие брать в грузовые самолеты пассажиров. Конечно, исключения допускаются, но с моего ведома. Вот, – он открыл папку, – три дня назад отправили одного геолога в Шаламовку. Фамилия указана. Прибытков.
– Прибытков?
– Да, Прибытков.
– Мне кажется, вы чересчур доверяете инструкциям. Минут десять назад я сам видел, как один гражданин перемахнул через ограду и нырнул в самолет. В «аннушку». Не пассажирскую. Не думаю, чтобы вы разрешали. И это при строжайшем запрете.
О технике Шатохин пока решил умолчать.
Командир отряда посмотрел недоверчиво, щелкнул кнопкой селектора, чуть повернув голову к микрофону, спросил:
– Кто у вас только что улетел на АН-2?
– Селезнев полетел в Новоярск. За строительной бригадой, Георгий Всеволодович, – раздался в ответ в динамике женский грудной голос.
– Пусть ко мне зайдет, как вернется.
– Он не скоро вернется, Георгий Всеволодович. До конца дня не будет, – снова ответил приятный грудной голос.
– Все равно, пусть зайдет.
– Хорошо, я передам, Ге... – Командир выключил связь, и голос, не забывающий в каждой фразе повторять имя-отчество Сидельникова, оборвался.
– Он надолго запомнит этот рейс. – Сидельников откинулся на спинку стула, выпрямился: – Простите, вы же сводку просили. Сам принесу.
Назвал наугад или точно помнил Сидельников количество рейсов, но действительно до обеда четырнадцатого июня из Нежмы вылетали шестнадцать транспортных самолетов.
Половину Шатохин отбросил сразу. Они летали в отдаленные точки. Выбраться оттуда трудно, как из глухого скита, летом исключительно по воздуху и, главное, обратно в Нежму только. Еще два рейса отпали в связи с тем, что не садились на чужих аэродромах: опрыскивали прошлогодний очаг поражения тайги шелкопрядом.
Оставалось шесть рейсов. В колонку Шатохин выписал:
7.40 – Чугуны
8.20 – Новоярск
9.10 – Шаламовка
9.40 – Чугуны
10.50 – Плотниково
11.00 – Шаламовка
Протянул листок Сидельникову.
– На новоярский рейс я сам подходил к самолету. Не было там посторонних, – сказал командир отряда. – А на Чугуны вторым рейсом монтажники полной загрузкой летели, и еще мест не хватило. После обеда довезли.
Итак, второй и четвертый рейсы отпадали. Первый, слишком ранний, и последний, пожалуй, поздний, Шатохин вычеркнул сам. Подумав, зачеркнул и предпоследний рейс. Тоже поздно. Разница с последним в десятиминутку, и, что еще важнее, дальше из Плотникова улететь трудно. Там перевалочный пункт, аэропорт круглый год как муравейник. Пассажиры сами зорко следят, как бы кто блатом не воспользовался, не просочился вне очереди.
Оставалась Шаламовка. Да! Он уверенно поставил крупную галочку против третьего рейса, из диспетчерского журнала выписал номер машины.
– Колесников и Серегин, – назвал фамилии пилотов командир отряда, наблюдавший за каждым росчерком пера оперуполномоченного. – Молодые ребята, исполнительные. Комсомольцы. Второй год после училища.
– В полете? – спросил Шатохин.
– В общежитии должны быть. По скользящему графику работают, – ответил командир отряда, огорченный тем, что сотрудник милиции не обратил внимания на характеристики.
Шатохину было сейчас не до характеристик. Нетерпение подгоняло. Он встал.
– Можно с вами? – попросил командир отряда.
– Пожалуйста, – отозвался Шатохин.
Барачного типа бревенчатое здание общежития летного состава находилось буквально в трех сотнях шагов от аэропорта. Они молчали до общежития. На спортивной площадке около здания группа парней в трусах и майках азартно играла в волейбол через сетку.
– Тут, – кивнул командир отряда. – С мячом Серегин, вон, второй пилот.
Они обогнули штакетниковую ограду, вышли к спортплощадке.
– Колесников, Серегин, – позвал командир.
Запыхавшиеся, разгоряченные игрой парни подбежали тотчас. На Шатохина едва обратили внимание, вопросительно поглядели на командира. Шатохин решил дать первое слово ему. Разглядывал парней, одинаково рослых, умудрившихся за несколько погожих солнечных дней загореть до шоколадного отлива.
– Следователя привел к вам, говорит... – начал Сидельников.
– Я говорю, – перебил Шатохин, – про позавчерашний рейс в Шаламовку. В девять десять. Четырнадцатого. Вспомните-ка подробно. Особенно как грузились.
По тому, как тревожные тени пробежали по лицам, как переглянулись парни, понял: попал в точку.
– Ну-ну-ну, парни, – не давая опомниться, торопил, наступал Шатохин. – Дело нешуточное. Пока только перед своим командиром ответственность несете.
– Вас ведь не груз, какой везли, не теодолиты интересуют, – пробормотал Колесников.
– Нет, не теодолиты, – сердито отрубил Шатохин.
– Про ограбление пушного склада слышали? – сказал Сидельников.
– Георгий Всеволодович, она ведь попросила... – не выдержав, заговорил первым Серегин. Сильная бледность разлилась по его лицу.
– Кто – она?
– Диспетчерша наша, Смокотина Ольга Евгеньевна, – хмуро пояснил Колесников. – Попросила мужика одного посадить...
– И вы посадили?
– Посадили, – упавшим унылым голосом сказал Серегин. Колесников мрачно кивнул.
– Давайте-ка поподробнее, – велел Шатохин.
– Что подробнее? Четырнадцатого утром, минут за десять до вылета вышли из комнаты техников... – начал рассказывать Колесников.
– Вдвоем? – уточнил Шатохин.
– Да, вдвоем, без бортмеханика летали. Она подходит, говорит: «Ребята, хорошему человеку в Шаламовку попасть быстро нужно. Не в службу, а в дружбу – выручите. Он у самолета ждет». И пошла.
– Мы ей и не пообещали, – сказал Серегин.
– Да, ничего не обещали, – подтвердил Колесников. – В пилотской после минуты три побыли и к самолету пошли. Подходим, а он стоит около люка. «Уже летим, парни?» – спросил. Витька ему отвечает: «Да». Он в самолет и полез...
– Сел сам, а вы только везли, – угрюмо, язвительно сказал Сидельников.
Шатохин жестом попросил пока не вмешиваться.
– Подождите, ребята, по порядку. Смокотина, когда просила увезти мужчину, никак его не называла, не говорила, почему за него хлопочет?
– Я дословно передал, – ответил Колесников. – Улыбнулась, руку к груди приложила, когда «выручите» сказала.
– А раньше обращалась к вам с такой просьбой?
Колесников украдкой посмотрел на командира отряда, коротко кивнул:
– В апреле, в конце, мы в Плотниково летали, тоже мужика одного...
– И так же он у самолета ждал?
– Не-ет, того она сама подвела, – вставил Серегин.
– А других летчиков просила?
– Откуда знать, – пожал плечами Колесников. – Не говорят же об этом...
– Верно... К пассажиру вернемся. Какой он из себя? Одет во что?
– В костюм. В плащ коричневый незастегнутый, прохладно с утра было. Лет сорок, с нас ростом. Волосы темные... Я, знаете, удивляюсь, когда читаю, как это описывают лицо – продолговатое или полуовальное... Нормальный он, как все.
Шатохин вопросительно посмотрел на второго пилота: дескать, твоя очередь.
– Свежевыбритый, – неуверенным голосом добавил Серегин.
– Может, усталым выглядел. Одежда слишком новая или помятая. Не бросилось в глаза?
Колесников перекинулся взглядом с другом, ответил за обоих:
