Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)
– Тут в кустах дрезина. Вдвоем на рельсы поста... – Бекшенев встал. Он хотел было еще что-то сказать о дрезине, но осекся. – Глянь, начальник, кандыляет вон кто-то.
Шатохин мигом поднялся...
По полуденновскому полотну шли в их сторону двое, впереди – низкорослый, спутник – на голову выше. Пока они были шагах в четырехстах, шагали, глядя под ноги на шпалы, и не замечали стоявших у основной магистрали.
– Пойдем навстречу. Первым в разговор не вступать, лучше вообще помалкивайте. И забудьте слово «начальник», – наставлял приглушенным голосом Шатохин. Ответственнейший момент. Идут те, с кем ищет свидания? Кому тут еще ходить? Сейчас все выяснится. Быстро зашагал навстречу. Бекшенев следом, помедленнее.
Таежные ходоки, конечно же, заметили их. Убавили шаг, остановились.
Шатохин наоборот ускорял шаг. Неужели это и есть те, кого поджидает Маркелов?
Перед ним были женщина и мальчик. Женщина лет тридцати пяти, смуглолицая, кареглазая, в темно-синей кофте и штанах, обтягивающих полноватое тело, в цветастом платке. Кончики платка завязаны в узел на лбу. Мальчик лет тринадцати-четырнадцати, худой, вытянувшийся, как росток зелени в тени, одетый в двубортный поношенный костюм. При нем – одностволка на плече дулом вниз, самодельная небольшая набитая котомка. Женщина без поклажи. Похожи. Не нужно долго сравнивать лица. Мать и сын. Смотрят с опаской, настороженно. Неужто впрямь в Чиндат? Почему бы и нет. Всего-то и нужно: показать путь по тайге. Что ж, с этими разговор проще завести. Только б не сфальшивить, не переиграть. Какой будет первая фраза, такой и весь разговор.
– Ну наконец-то! Что долго так? – Шатохин постарался, чтобы в интонациях прозвучали и досада и удовлетворение одновременно.
Женщина смотрела с затаенным испугом, губы плотно сомкнуты.
– Тут сплошные «усы», – продолжал Шатохин. – По этим проспектам в берлогу к медведям уйдешь запросто.
Испуг в глазах женщины не убывал. Ни намека на то, что заговорит. Мальчик быстро попеременно глядел то на мать, то на Шатохина.
– Ну что, онемела, что смотришь так? С Виктором мы вместе. Ногу он подвернул. Там... – Шатохин обернулся, неопределенно махнул рукой.
Главным сейчас было не дать полнотелой женщине-таежнице в кичке собраться с мыслями, скорее вызвать ее на разговор. Пусть женщина не верит ему, лишь бы не молчала. Слово за слово, что-то важное будет произнесено. А уж дальше... О подростке забывать не надо, но с ним проще: будет копировать поведение матери. Как она, так и он. Шатохин продолжал импровизировать:
– На Невском спокойнее, чем в Чиндате этом. Лодки по речке шныряют туда-сю...
Он хотел сказать, что заброшенный поселок – не лучшее место для ожидания, коль нет желания столкнуться с кем бы то ни было. Подошедший Бекшенев перебил, вытянул перед собой руку ладонью кверху, сказал просительно:
– Пожрать есть чё, а?..
Надумал ли подыграть, действительно ли, узрев котомку, в которой наверняка еда, почувствовал неуемный голод, однако и жест, и слова, и весь неухоженный вид недавнего вальщика оказались как нельзя кстати, сослужили Шатохину добрую службу.
Женщина не то чтобы совсем успокоилась, но скованность ее заметно спа́ла. Загадка, что уж она думала о Шатохине, но вахтовик с протянутой рукой вызвал у нее расположение.
– Ну-к, Гешка, дай, – велела отступившему на шаг от просителя растерянному сыну.
Подросток снял с плеч и поставил между рельсов на шпалы котомку. Вынул непочатый каравай ржаного хлеба, свежий крупный огурец в пупырышках. Столовым ножом с деревянной ручкой разрезал огурец вдоль пополам. От каравая отхватил крупный ломоть.
Легче и быстрее сейчас найти доверие у женщины тем же способом, что и вахтовик. Шатохин понял это и всем видом демонстрировал самое заинтересованное отношение к съестному. Жадно следил за движениями подростка, шумно сглотнул слюну.
Рассчитано было на женщину. От нее, конечно, не ускользнуло.
– Кусок-то другой тоже отрежь, – сказала сыну. – И огурчик еще вынь.
Подросток Гешка послушно исполнил. У Бекшенева и Шатохина в руках оказалось по ломтю и по целому огурцу.
Вальщик немедленно впился зубами в хлеб, захрустел огурцом. Шатохин решил не отставать. Откусывал и жевал, правда, с меньшим азартом, степеннее, но все равно с видом очень голодного человека.
– Дак Витька-то где? – спросила не сразу женщина.
Ну вот, значит, ошибки нет. Мальчик и женщина – проводники. Теперь важно довести начатую игру до конца, не сделать ошибок. Только бы не помешал Бекшенев. Однажды удачно встрял, теперь лучше бы ему помалкивать. Не напомнишь об этом еще раз. Остается надеяться на удачу, стараться держать нить разговора в своих руках. И в нужное русло уводить разговор. Без нажима, но как можно быстрее.
– Около поселка остался, – ответил Шатохин на вопрос женщины. – В доме нельзя, вдруг кто заглянет. Сам идти не может, дорогу послал искать.
– Кузя, заместо того, чтобы письма слать, проводить мог.
– Некогда Кузе, – будто произнесенное имя ему хорошо известно, ответил Шатохин.
– А ему когда есть, когда он родню чуял? На стерлядку собрался, вот и некогда.
Вступила-таки в разговор, поверила, что перед ней – друзья Маркелова. Поверила. Иначе не упомянула бы о Кузе, о письмах. Не догадываясь, сама подсказала Шатохину, какой следующий вопрос задать.
– Письмо ему должно быть. На здешний адрес. Было?
– Ему не было.
– На твое имя, для него?
– Нет... Сам присылал, а после Кузя еще. Позавчера от Кузи пришло...
Женщина непроизвольно потянулась к карману кофты. Шатохин понял этот жест, прореагировал без задержки.
– С собой письмо?! Зачем носишь? Почему не порвала?
– Дак...
– Дай-ка сюда, – протянул руку Шатохин. Женщина замешкалась, и он поторопил: – Дай, дай. Меня тоже касается, не меньше, чем Виктора.
Помятый сложенный тетрадный листок в линеечку оказался у Шатохина, и он, расправив листок, прочитал:
«Здравствуй, Ульяна! Витька у меня с нонешнего дня. Говорит, ты дела его знашь. С Сестрорецку свово сбежал. Я ему говорю: бог наказал, потому как от своих отступился. Но ты, Ульяна, помогай. Привезу девятнадцатого в Чиндат. Ты путь в Чиндат знашь, встрень. У себя ничуть не держите. За Игнашкино в двух верстах коромо, там и схороните покуда. Иль в урочище Стариково Жилище. Кузьма. Писано 12 августа».
Всё. Ни слова больше. Конечно, куда лучше бы, если бы взамен этого оказалось у Ульяны письмо от самого Маркелова. Но и это уже не мало.
– Что это за коромо? – поинтересовался, обдумывая новый вопрос.
– Скотину на лето угоняют пасти, землянку роют такую. Живут там, – объяснила Ульяна.
– Коромо, – повторил незнакомое местное словечко Шатохин. – А другое письмо? Его?
– В печку бросила. Как наказал.
– Правильно...
Так и не приходил на ум дельный вопрос, с помощью которого можно бы подвести Ульяну к разговору о том, что именно заставило Маркелова удариться в бега. Подросток Гешка, чем дольше длился разговор, смотрел все настороженнее. Как бы его настроение не подметила мать. Отвлечь бы чем вальщика и мальчишку. Хоть на несколько минут.
– Еще бы хлеба, – попросил Шатохин, лишь бы не молчать.
– Отрежь, – Ульяна кивнула сыну. – Кузя-то в дорогу разве совсем не собрал?
– Собрал. Утопили нечаянно.
– А-а...
Не лучший, но, кажется, подходящий вопрос, наконец, был найден. Шатохин собирался задать его. Женщина опередила, спросила сама:
– Одна «Волга» сколько ж стоит?
– Пятнадцать, – ответил Шатохин. Суть вопроса была неясна, на всякий случай прибавил: – Это государственная цена.
– Тысяч?!
– Копеек, – ввернул с усмешкой жующий со смаком второй ломоть хлеба Бекшенев.
Шатохин таким взглядом одарил его, что охота балагурить у вахтовика мигом пропала.
– Тысяч, конечно, – сказал Шатохин.
– Какие ж это деньги тогда за двадцать-то машин платить?
– Эх, если бы в одних рублях дело, – многозначительно-расплывчато произнес Шатохин.
– Что, те двое, какие в гараже обгорели, померли? – тревожно посмотрела Ульяна в глаза Шатохину.
– Сам бы знать хотел. Письма, говоришь, нет..?
– Витькина-то какая вина? Другое дело, когда б сам он эту машину с бензином поставил в гараж. Не сам? – допытывалась Ульяна.
Ну вот. Кажется, у Шатохина теперь едва ли не исчерпывающая информация о Маркелове. Живет, точнее жил до недавнего времени в Сестрорецке, работал в Ленинграде в автотранспортном предприятии. Механиком, завгаром ли. Постой-постой... В памяти всплыли строчки из ориентировки:
«...разыскивается особо опасный преступник. ...Убийство сообщников, поджог гаража с целью сокрытия преступления».
Ясно, Маркелов «в бегах». После преступления схватил первое попавшееся под руку – и бежать. Деньги с собой если и есть, то немного. Про сберкнижки и драгоценности сочинил на ходу для Бекшенева... Но почему вчера так легко согласился предъявить документ? Не побоялся, что узнают? Нет, не простак, знал, что делал. Рассчитывал: свои без помощи не оставят, надежно спрячут. Эта Ульяна особым умом не блещет, разболталась. Раз упомянули о Викторе, значит, с ним. А предупредили бы ее как вести себя, словом бы не обмолвилась со встречными. Прав Бекшенев: в Полуденновку, в Клыи попасть Маркелову – все равно что очутиться в безопасной зоне. Почти в безопасной. Шатохин наслышан о староверах, имел дело с ними. Порадеют за своего, чтобы не отыскали, чтобы как в трясине болотной исчез. Пожалуйста, уже Игнашкино, Стариково Жилище намечены для Виктора Маркелова.
– Так чё, не сам Витька машину с бензином поставил? – долго не слыша ответа, повторила свой вопрос словоохотливая Ульяна.
– Эх, божий ты человек, Ульяна, – сказал Шатохин. – Сам не сам, какая разница. Ему отвечать. Топать надо, Виктор ждет. Идти сам не может, голодный.
– И то верно, – согласилась Ульяна. – Гешку не послать ли обратно? В подмогу кого приведет.
– Управимся сами, пошли. – Громче, для Бекшенева, повторил. – Пошли!
Подросток, за ним улановский вальщик двинулись впереди, Ульяна с Шатохиным следом.
Ульяна больше ни о чем не спрашивала, Шатохин тоже помалкивал. Подумал было, что можно бы попытаться выведать, кем Ульяна приходится Маркелову, кто такой Кузя, но не стал. Родственники – это наверняка, а насколько близкие, так ли важно в данный момент. Выяснится.
Дошагали до второго «уса». Дальше узкоколейка, огибая топь, делала поворот. Вдруг из-за этого поворота показалась фигура Маркелова. В кепке, в свитере, он размеренно вышагивал по шпалам, чуть горбясь под тяжестью рюкзака. Выбрел-таки на узкоколейку, не спутал первое ответвление с основным путем!
Не трудно было разглядеть лицо Маркелова, в такой близости возник. Ульяна присмотрелась к идущему навстречу, узнала.
– Виктор вон!.. – Голос, исполненный радости, осекся. Она вспомнила: ей объясняли, что самостоятельно идти Маркелов не способен. Живо в недоумении повернулась к Шатохину, ждала объяснений.
Шатохину было не до Ульяны. Нагнал подростка, на всякий случай сдернул у него с плеча ружье.
– Явление Афинодорыча народу, – довольно констатировал Бекшенев.
Маркелов услышал голоса, разглядел, кто перед ним. На секунду он оцепенел. Потом сбросил рюкзак с плеч, кинулся прочь. Попробовал было свернуть с насыпи, но тут же увяз по колена в болотной зыби. С трудом выбрался обратно на узкоколейку, побежал. Тяжело. Спотыкаясь, падая.
Не стоило догонять. Ясно, что бегун из Маркелова никудышный, вот-вот выдохнется. Шатохин поднял ружье дулом кверху, выстрелил в воздух.
– Виктор Федорович, – окликнул. – Ну куда же вы? Бежать-то некуда. Подождите, вместе пойдем.
Сто «императорских» карабинов
1.
Природа заторопилась этой осенью с увяданием: было начало сентября, а листья на деревьях уже сплошь желты. Они еще цепко держались за ветки; округлые кроны берез пышнели в их наряде, однако мало-помалу листья спадали под несильными ветровыми всплесками, выстилали, красили в свой цвет высохшую при устоявшихся погожих днях землю.
Накатанная колея проселка, бежавшая сначала среди одиночных деревьев, нырнула в янтарный лиственный лес. «Уазик» аккуратно точь-в-точь повторил изгиб дороги у опушки и вошел в деревья, поплыл между стволов под нависающими ветками.
– Маскироваться бы нам потребовалось, лучше этого места не придумаешь, – сказал сидевший за рулем сержант Гнездилов.
Углубленный в свои мысли, Шатохин не сразу понял, о чем это сержант.
– Маскироваться? – переспросил. Тут же сообразил: ну конечно, милицейский «уазик» выкрашен в тон увядающей листвы, среди которой они едут. Он живо представил, как это выглядит: мчащийся по лесу в пронзительно желтом убранстве желтый «уазик». А что, зрелище эффектное. Он, случись ему увидеть такое со стороны, залюбовался бы, запомнил накрепко.
– Остановимся, товарищ старший лейтенант, – попросил Гнездилов. – Тут шагах в трехстах, – он отнял от руля руку, махнул вправо, – старые вырубки. Опенков – видимо-невидимо.
Шатохин заметил: на коленях у сержанта появился полиэтиленовый мешок; сквозь пленку тускло просвечивает закругленный носик столового ножа. Улыбнулся: сержант заранее предвкушал удовольствие от грибного сбора, попробуй здесь откажи.
– Имеем полное право, товарищ старший лейтенант, – продолжал упрашивать Гнездилов. – Начало второго, обеденный перерыв. До райотдела доберемся, все равно время на обед положено. А мы его на грибы потратим, а?
– Давай, – согласился Шатохин.
Гнездилов мигом вырулил с колеи, на радостях тормознул перед кустом шиповника так резко, что Шатохин чуть было не стукнулся лбом о ветровое стекло. Лежавшие в машине лодочные моторы от внезапного толчка довольно слышно звякнули.
– Легче. «Вихри» побьешь. Взяли целыми, лом привезем, – недовольно сказал Шатохин.
– А, что им сделается. Железяки, – беспечно ответил сержант. С той же быстротой, с какой остановил машину, он вылез из кабины, встал у раскрытой дверцы. – Пойдемте?
– Иди. У машины побуду, – сказал Шатохин.
Сержанта такое устраивало – машина будет под присмотром.
– Так я быстро, – сказал он, снял и кинул на свое водительское сиденье китель и бодро зашагал прочь от дороги. Невысокая плотная его фигура то возникала на ярком солнечном свету, то ныряла в тень, пока не скрылась из виду.
Шатохин, оставшись один, отворил заднюю дверцу, окинул взглядом моторы. Их было три, и один закатился под сиденье. Он потянул за винт к себе этот закатившийся мотор, перевернул на другой бок. Вроде в порядке. Ладно, какие есть. По крайней мере, такой удар для мотора – мелочь. Если не будут работать, то по другой причине.
«Вихри» были краденые, их предстояло вернуть владельцам. Пять дней назад, в предпоследний день августа, в одно утро поступило в милицию сразу три заявления о пропаже моторов. Как ни пытались в последующие дни найти похитителей, не удавалось. А вчера вечером в райотдел по почте пришла анонимная записка, в которой сообщалось, что моторы следует искать в двенадцати километрах от Нежмы, на втором шпалозаводе среди пакетов готовых шпал. Начальник райотдела майор Звонарев, подумав, распорядился съездить на шпалозавод, посмотреть и, если моторы обнаружатся, забрать их. И вот они, все три мотора. Не заметно, чтобы моторы разбирали, заменяли какие-то детали. Тем более не ясно, зачем кому-то они потребовались, причем в таком количестве, сразу три. Загадкой было и то, почему притащили и бросили моторы на территории завода, а не где-нибудь на таежном берегу в кустах, где почти никакого риска встретиться с людьми.
Обо всем этом сейчас и следовало бы думать Шатохину, однако мысли его были о другом. Когда забирали «Вихри», рабочие, человек пятнадцать, вслед за теми, кто был приглашен в понятые, подошли посмотреть на необычное зрелище, встали полукругом в некотором удалении, вполголоса между собой толковали событие. И вот в этом приглушенном нестройном разговоре выделился один голос.
– Нет, надо быть законченным идиотом, чтобы в Сибири, в особенности в этих диких краях, воровать. Нужны деньги, так только руку протяни – на каждом кусту по рублю, не меньше, висит. Лень! Не хотят. Поражаюсь.
Голос принадлежал одетому в брезентовую робу защитного цвета парню двадцати или чуть больше лет, голубоглазому, с тонкими чертами лица и светлой маленькой бородкой. Шатохин, занятый составлением протокола, обернулся, коротко посмотрел на парня и продолжал писать.
Парень сказал свою фразу, ни к кому конкретно из соседей не обращаясь, не так уж и громко. Фраза как фраза, обычная, вполне подходящая к случаю. Сразу она не особенно и привлекла внимание. Шатохин не мог объяснить себе, с чего вдруг позднее она всплыла в памяти. И все время, пока находился на шпалозаводе, и во время обратной езды произнесенные парнем слова мешали сосредоточиться на другом. И теперь, стоя около машины, продолжал думать об этих словах.
Он захлопнул дверцу, медленно, глядя себе под ноги, побрел от «уазика». Грибы попадались и здесь – волнушки. Шатохин срывал их, нанизывал на прутик, пока не наткнулся на крупную муравьиную кучу. Хозяева ее, почуяв тепло, шустро сновали туда-сюда. Шатохин присел на корточки, положил свой прутик на кучу, подождал, пока муравьи облепят его. Стряхнул муравьев и опять положил прутик с грибами на кучу. Занятие бессмысленное, зато отвлекало. Скоро оно надоело. Шатохин перебрался на залитую солнцем полянку, сел, прислонясь спиной к березе и подставляя лицо солнечным лучам. Сидел так неподвижно с закрытыми глазами, слушал шорох листьев.
Открыл глаза, повернул голову на шум. Гнездилов возвращался. Вместительный, ведра на четыре, полиэтиленовый мешок, который он тащил, был полон грибов.
– Я же обещал быстро, – возбужденно-весело говорил шофер. – Быстро?
Шатохин взглянул на часы: водитель отсутствовал каких-то полчаса. Кивнул согласно.
– Там опеночный кошмар, – счастливо, по-ребячьи взахлеб продолжал говорить Гнездилов, устраивая в машину мешок. – Все облеплено. Срезать успевай. Семьи – по полведра на пню. В армии по охоте так не скучал, как по грибам. Снилось даже, как беру, прямо охапками. – Сержант показал, как он во сне брал грибы. – Неужели всего этого скоро не будет, вода заплещется, – обвел он рукой вокруг. – Не верится.
Сержант имел в виду затопление Нежмы и окрестностей в связи со строительством ниже по реке гидроэлектростанции
– Саша, – Шатохин поднялся, стряхивая прилипший к форменной одежде мусор, подошел к машине, – ты запомнил парня с бородкой?
– Того чудака, который говорил про рубли на кустах?
– Да.
– Запомнил, конечно.
– И как он тебе?
– Нормально. Дело, по-моему, говорит. У меня дядька с женой в Бирилюсском районе живут. Там болота – у вертолета горючего не хватит облететь. Так они вдвоем прошлой осенью одной клюквы-ягоды на три тысячи сдали, в армию мне писали... А вы что, думаете этот парень к моторам имеет отношение?
– Не знаю... Просто вспомнился. Давай-ка заводи машину, – распорядился Шатохин, заметив, что сержант не прочь потянуть время, побыть лишние минуты в лесу.
2.
Дела после возвращения со шпалозавода закрутили. Пока допрашивал вызванных свидетелей вчерашнего, средь бела дня, взлома продуктового киоска на окраине Нежмы, пока встречался с владельцами моторов, к затененному рдяными рябиновыми ветками окну кабинета подступили сумерки. Пора было на сегодня заканчивать.
К удивлению своему, Шатохин обнаружил, что парень с его сентенцией о нелепости воровства в таежном краю не забылся за несколько пролетевших часов. Шатохин даже подосадовал на себя. Дались ему в самом деле эти случайные слова. Что в них из ряда вон выходящего? Парень считает, что природа тут щедра на дары, стоит не полениться – и с деньгами будешь, – так верно, пожалуй, считает. И понимают его верно. Шофер одобрил. Даже родственников своих в пример привел. Так что же задело? Интонация не понравилась? Мало ли кто каким тоном свою мысль выразит. На все обращать внимание...
Несколько минут Шатохин еще посидел, постукивая карандашом по столу, потянулся к телефонному справочнику. Полистал, нашел фамилию «Юров». Это был начальник цеха на шпалозаводе. В сотне метров от его летней бытовки нынче и обнаружили моторы марки «Вихрь». Пока Шатохин находился на заводской территории, Юров сопровождал его.
В трубке Шатохин сразу узнал уверенный хрипловатый голос начальника цеха. Назвался, спросил:
– Александр Иванович, можно справку навести у вас?
– Да, но мы утром виделись, чем могу быть еще полезен? Я ведь...
– Речь не о том, что вы думаете. Только пообещайте мне сразу, что разговор останется между нами.
– Ну, если вы объявите сейчас, что у меня под порожком баньки золотой слиток упрятан, – не гарантирую.
– Так прямо и золотой. Должен вас разочаровать, на это не рассчитывайте, – шутливо, в тон собеседнику, сказал Шатохин.
– Кто знает, что у вас еще припасено. Сидел, можно сказать, на моторах и не догадывался... А если серьезно, можете быть спокойны, все останется между нами. Как-никак я председатель цеховой добровольной дружины. Так спрашивайте.
– Человеком одним интересуюсь. Самый молодой, пожалуй, там среди всех был. С бородкой.
– Ну, ну. Понятно, о ком вы. Он еще речь какую-то сказал, когда моторы на свет божий вытащили. Вы о нем?
– Вот-вот.
– Сергей Лагунов. Электриком работает.
– Из местных?
– Если бы. Сезонник. Работящий в общем-то парень. Что еще о нем сказать? Будто бы студентом был. В технике хорошо разбирается. Линия бревноподачи барахлила, так он с двумя мужиками, тоже временными, отладил. Как часики теперь. Это вам нужно?
– А что его сюда привело?
– Кто его знает. Что всех сюда приводит? Деньги, романтика.
– Много получает?
– Всё относительно. Триста по нашим меркам много? Месячные премии я им дважды по сотне выписывал. За модернизацию линии.
– Родственники у него здесь есть?
– Может. Хотя вряд ли. Он бы у них жил, а то в общежитии.
– Не слышали, чем он в свободное время занимается? Дружит с кем?
– А вот этого не скажу. Триста с лишним человек в цехе. Мы – завод в заводе, так нас называют. Своих, кадровых, я, конечно, знаю. А сезонниками, кто чем дышит, простите, не интересуюсь. Могу посоветовать обратиться к Гале Молокановой.
– Кто эта Галя?
– Воспитательница в нашем общежитии. Боевая девчонка, молодец. Не вам мне объяснять, какая публика в общежитиях встречается. И она, знаете, ими так лихо командует. Удивительнее всего, что слушаются. Уверен, она вам и о Лагунове, и о ком угодно другом из подопечных своих даст исчерпывающую информацию.
– Не может оказаться, что она в самых доверительных отношениях с Лагуновым?
– Нет, что вы, – даже обида за неведомую пока воспитательницу послышалась в голосе начальника цеха. – Ее за то и уважают, что она со всеми дистанцию держит. Жених у нее пограничником на Дальнем Востоке служит, вот-вот должен вернуться.
– Спасибо за совет.
– Пустяки. Значит, заподозрили вы Лагунова в краже моторов. Зря, по-моему. Не из той он категории. Хотя не мне судить. Желаю удачи.
Юров положил трубку.
«Не из той категории», – повторил про себя Шатохин, медленно указательным пальцем свободной руки нажал на рычаг аппарата. Любопытно, из какой же он все-таки категории? А может, ничего заслуживающего внимания, парень, как тысячи других? Не затевать? С ларьком да моторами дай бог поскорее распутаться. Показалось. Работящий парень, линию отремонтировал. Наверно, непросто было, если Юров сразу про это вспомнил. Что за таким таинственного может иметься?
Ладно, раз уж принялся, надо до какого-то итога довести. Тем более Юров подсказал, к кому обращаться. Опять он начал листать телефонный справочник.
В общежитии был всего один телефон – коменданта. Долго не отвечали. Наконец женский голос проговорил в трубке: «Слушаю». По прерывистому дыханию нетрудно было определить, на звонок бежали.
– Можно мне Галю Молоканову?
– Нет, – непререкаемо ответил голос. – У нас концерт в красном уголке начинается, праздник встречи с осенью. А вы кто?
Шатохин назвал фамилию. После непосредственности вопроса прозвучало, пожалуй, слишком официально. Он поспешил добавить:
– Алексей.
– Так приходите к нам на праздник, Алексей. Извините. – В трубке потекли гудки.
Шатохин улыбнулся, покачал головой. Было что-то необъяснимо приятное в том, как с ним поговорили. Торопливо, с нескрываемым желанием поскорее отделаться и вместе с тем с дружеской теплотой, доброжелательно. Что ж, большего ему от этого звонка и не нужно. Галя Молоканова на месте, это он узнал, а разговор с ней все равно не телефонный. Надо идти. Тем более, даже приглашение получил.
Дверь кабинета открылась. Лейтенант Акаченок стоял в дверях, вопросительно смотрел: мол, едем? Они были соседями, у лейтенанта свой «Москвич», и после работы он заходил за Шатохиным. Лейтенант очень кстати тоже задержался, Шатохин обрадовался.
– Не хочешь в общежитии шпалозавода на празднике встречи с осенью побывать? – спросил Шатохин, быстренько убирая со стола бумаги.
– Какой там праздник, – отмахнулся Акаченок. – Картошку надо помогать копать тестю. Хоть пять рядов успеть до темноты.
– А я пойду. Только переоденусь заскочу. Ни к чему в форме на праздник. Подбросишь?
– Только до дому.
Достаточно вместительный красный уголок в общежитии был полон, толпились и в распахнутых настежь дверях. Праздник был в разгаре: с танцев не начинают, а из красного уголка доносился басовитый плясовой наигрыш баяна и дробный лихой перестук каблуков. Баянист знал толк в аккомпанировании, не заглушал красивого шумового рисунка танца.
Шатохин решил последовать примеру одного из жильцов – тот с табуреткой в руках протискивался в зал. Выпросил у пожилой вахтерши стул и не без усилий вскоре оказался в числе зрителей.
Над сценой была протянута узкая полоска белой материи, на которой написан девиз праздника: «Я не видел, я не знаю замечательней поры: пала осень золотая...» Буквы старославянской вязью сложены из пестроцветных листьев, приклеенных к ткани. Сцену украшали несколько багряно-желтых берез и осинок.
Танцоры, пока Шатохин пристраивал в тесноте свой стул, закончили танец и покинули сцену. Баянист, немолодой мужчина в косоворотке, поиграл еще недолго, стоя среди деревьев, и тоже ушел. Чуть затянулась пауза с покашливаниями, передвижкой стульев, с нетерпеливыми возгласами. Потом на сцену поднялась девушка, одетая в джинсы и свитер, с черными, собранными на затылке в тугой узел волосами. В руках у нее была гитара. Около деревьев стояла лавочка. Девушка села, с улыбкой посмотрела на зрителей, немного склонила голову и дотронулась пальцами до струн. Трех аккордов было довольно, чтобы понять: инструментом она владеет свободно.
Зал с началом игры мгновенно преобразился, замер. Переборы тугими волнами поплыли в тишину. Девушка сосредоточенно глядела на струны и не прерывала игры долго. Свет в зале был кем-то выключен, осталась горящей одна лампочка, как раз над головой исполнительницы. Шатохин сразу подумал, что сидящая на сцене девушка с гитарой и есть Молоканова: кому, как не воспитательнице, быть устроительницей самодеятельного вечера, а устроители и выступают, как правило, с лучшими номерами.
– Здорово Галка играет, – услышал он как подтверждение своей правоты восхищенный шепот рядом.
Ему не хотелось сейчас думать, что он пришел к девушке, которая искусно владела инструментом, по делу. Сейчас он был просто слушателем, соскучившимся по звучанию гитарных струн, и был доволен, что попал на этот вечер.
Лучшее было впереди. Девушка словно пожелала наградить его за этот приход. Она поднялась со скамейки, подошла к самому краю сцены, запела:
...А когда над тобою, город мой,
листья желтые потекут,
мне в особенности дорого,
что опять я с тобой, я – тут...
Голос у исполнительницы был низкий, чуть грубый, но приковывал – стоило вслушаться – твердой законченностью интонаций, надежностью.
В твои улицы, как в спасение,
погружаюсь я вновь и вновь.
Ты и первая, и единственная,
и навечная любовь.
Девушка, закончив петь, читала стихи об осени – Тютчева, Окуджавы, Пастернака, Блока – вперемежку, не называя авторов; заполняла промежутки между декламированием игрой на гитаре.
Шатохин слушал и не слушал, находился под впечатлением песни. Воспитательница, исполнив ее, напомнила ему студенческие годы. Песню эту знал весь юрфак, а в их группе она была любимой. Съезжались в Воронеж после стройотрядовского лета, когда город весь был в осеннем наряде, и в первый же вечер отправлялись всей группой бродить по Кольцовской, по Первомайскому саду, по Петровскому скверу. Словно окрашенные охрой, желтели листья дубов и лип, пятипалых канадских кленов. Стояли в молчании у мемориала, у Вечного огня и опять шли. С высокой кручи светился нитями огней переброшенный через водохранилище Чернявский мост, просторно распахивалось за ним зарево левобережья. Староста и первый друг Шатохина Андрей Егоров аккомпанировал на гитаре, и пели все вместе вольно, раскованно, охваченные любовью к городу университетской молодости:
Ты и первая, и единственная,
и навечная любовь...
Андрей теперь в Воронеже, в транспортной прокуратуре. Приезжал прошлым летом сюда погостить на недельку...
Воспитательница закончила свое выступление, под дружные хлопки сошла со сцены, и Шатохин вернулся к действительности. Вокруг деятельно принялись готовиться к танцам, тащили прочь из красного уголка скамьи и стулья. Шатохин, сидя, пережидал, пока схлынет суета, оглядывался. Трое-четверо из тех, кто присутствовал утром при выемке моторов, находились тут. Парня с бородкой, Лагунова, что-то не видно. Впрочем, в такой толчее немудрено и обойти взглядом.
Есть, нет ли, не так и важно. Воспитательница стояла около сцены в обществе двух парней, и Шатохин направился к ней. Остановившись рядом, выждал, пока она останется одна, тронул за руку.
– Здравствуйте, Галя, – сказал. – Я звонил перед самым концертом.
– А, ну конечно, конечно, – живо откликнулась девушка. – Я ведь вам и отвечала. Алексей Шатохин вас зовут, точно?
– Точно. Выходит, вы о себе сказали, что вас нельзя позвать к телефону?
Секунду девушка недоуменно глядела на него, потом, очевидно вспомнив, рассмеялась.
– Извините, всегда перед выступлением очень волнуюсь, говорить ни с кем не хочется. Поэтому так и получилось. Так кто вы, Алексей, и зачем я вам понадобилась?
– Может, найдется уголок потише? – вместо ответа спросил Шатохин.
– Пойдемте в комендантскую, если так нужно. Там никого.
Красный уголок, напоминавший до сих пор монотонно гудящий улей, вдруг наполнился музыкой. Под ее оглушающие звуки они выбрались в коридор. Воспитательница повела его в правое крыло. Ключом отперла выкрашенную не в масть остальным синей краской дверь, жестом пригласила Шатохина первым войти.
– Так я слушаю, – сказала Молоканова, когда они оказались вдвоем в казенно обставленном кабинете коменданта общежития.
