Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)
Неизвестно, сколько бы еще длилась эта неясность, но Брагинский своим поведением ускорил развитие событий. Не так он был и спокоен, как старался показать Шатохину. Спустя два часа после того, как расстались, сел в свои вишневого цвета «Жигули» и, попетляв по улицам и переулкам, выехал на окраину города, где с почтового отделения послал телеграмму. Она была адресована в Иркутск, на Селенгинскую улицу, дом 23 на имя Мефодьева Леонида Семеновича.
«Выездом не спеши Занятия возобновятся через неделю Подробности письмом Александр» – было содержание телеграммы.
Отправив телеграмму, Брагинский возвратился домой.
Желание инструктора по спорту послать телеграмму скрытно не вызывало сомнения. Ближайшее работающее отделение связи видно из квартиры Брагинского. Это первое. Во-вторых, обратный адрес в телеграмме Брагинский поставил «Проездом» и подписался как отправитель чужой фамилией.
«Что и требовалось доказать», – подумал Шатохин, посмотрев телеграмму.
Теперь сомнения относительно причастности Брагинского и Мефодьева к преступлению в профессорской квартире почти не оставалось. Да, скорее всего, они.
Они. Сэнсей Брэг оттягивает время, письмом хочет предупредить Мефодьева о возникших осложнениях, проинструктировать. Если бы касалось каратэ, того, что Мефодьев замещает его как тренера, – не стал бы Брагинский телеграфировать. Какой смысл? Откажется Мефодьев – члены секции подтвердят: да, занимался сбором денег Мефодьев, вел тренировочные занятия вместо Брагинского. Да и нет особого страха у Брагинского за каратэ. Ну, раскроется история с нелегальной секцией. Большое ли наказание понесет за это, представ впервые перед судом? Учтут его доброе прошлое. А вот квартирная кража, причастность к ней – тут есть из-за чего заерзать, заволноваться.
Значит, Иркутск, Селенгинская улица, 23. Кто там проживает? У кого гостит Мефодьев?
Узнают. Скоро узнают. И у кого квартирует, и по какой надобности на берегах Ангары заместитель сэнсея.
Шатохин написал текст телеграммы поручения в Иркутск, в уголовный розыск.
В настоящее время, писал он в частности, в Иркутске по улице Селенгинской, 23 проживает Мефодьев Леонид Семенович, 1961 г.р., подозреваемый в квартирной краже. Предполагается, что гр-н Мефодьев находится в Иркутске с целью сбыта краденого. Прилагаю список вещей, которые, возможно, находятся у Мефодьева и которые он, возможно, попытается сбыть...
Шатохин вынул из папки лист с описью украденного, перенес в поручение. Камзол обрисовал более подробно, нежели он значился в приложенной к делу описи.
У гр-на Мефодьева, закончив с описью, продолжал Шатохин, могут быть серебряные монеты середины девятнадцатого века достоинством в 5-10-15 копеек, русские, польские, финские (не исключено – другие). В случае попытки продать какую-нибудь из вышеназванных вещей предлагаю Мефодьева задержать.
– Кто же все-таки был у дверей квартиры Натропанских? Среднего роста, длинные волосы, короткая кожаная куртка. Не Мефодьев, нет. Может, ошиблась соседка из пятой квартиры? – думал Шатохин, ставя подпись, должность и дату составления документа. – Ладно, не все сразу, выяснится.
Пушных вот-вот уйдет на совещание, а надо с ним увидеться на минуту. Шатохин заспешил.
12.
Всё. Телеграмма-поручение отправлена, Хромов улетел в командировку. Нужно срочно возвращаться к предыдущему делу. Затянулось. В десятидневку не уложился, пришлось ходатайствовать о продлении сроков ведения расследования.
Много ли усилий потребует еще выяснение обстоятельств квартирной кражи – неизвестно. Однако пока Шатохин от него отстраняется. Не лишне бы предложить мастеру-реставратору Лычалину журнал «Физкультура и спорт», где на обложке Брагинский. Но если и видел Лычалин при встречах нумизматов тренера, что из того? Дом культуры – место работы Брагинского. Помнить, держать в запасе все это, конечно, нужно, но отвлекаться не стоит. Коллеги-иркутяне скажут свое слово. Хромов не должен возвратиться без новостей. Так что лучше не суетиться по мелочам, ждать.
Первым к концу следующего дня после вылета позвонил по межгороду Хромов. Есть, есть подробности об интересующем их человеке. Даже в местном ведомстве, в таком же, в каком работают они с Шатохиным, копались в этих подробностях. Но это уже разговор для личной встречи. Пока же он отправляется на север, в Нарым. Подвернулся вертолет, с нефтяниками-вахтовиками вылетает через считанные минуты.
– Счастливо, – напутствовал Шатохин.
Промежуток между этим и следующим звонком оказался малым. Шатохин решил, что Хромов забыл о чем-то посоветоваться и, вспомнив, набрал номер повторно. Но нет.
– Наконец-то застал вас на месте, Алексей Михайлович, – узнал голос Натропанского. – Желательно бы встретиться. Как вы настроены?
– У вас новости?
– Не-ет. Но поговорить...
Кто-то из знакомых поведал о повышенном интересе уголовного розыска к камзолу и это не дает покоя – так, что ли, понимать просьбу профессора о свидании? По тону, не просит даже – напрашивается. Ну уж нет, удовлетворять любопытство Шатохин не подумает. Не говоря уж о том, что права не имеет.
– К сожалению, сегодня очень занят, – ответил Шатохин.
– А завтра?
– Дня через два-три.
– Но через три – воскресенье.
– Ничего. Я вас сам, – вызову, хотел сказать Шатохин, но передумал, смягчил, – приглашу.
Мефодьева задержали в Иркутске на другой день после этого разговора. Подвел его портсигар из уральских самоцветов с барельефом Каменного пояса, приглянувшийся в свое время в командировке в Свердловске некурящему профессору ботаники. Мефодьеву портсигар тоже нравился. Он не курил. Тем не менее, портсигар был при нем, наполнен сигаретами, и Мефодьев угощал ими, кто бы ни попросил... Кроме портсигара, с собой у приятеля сэнсея было еще полдюжины монеток шестидесятых годов прошлого века. Двенадцать монет обнаружили в портфеле Мефодьева в квартире на Селенгинской, где Мефодьев остановился у родственников. На всех монетах проглядывали следы аккуратно удаленного припоя...
Хромов вернулся из поездки, и одновременно доставили из Иркутска Мефодьева.
Заместитель сэнсея рассказывал без утайки. Да, Брагинский ему предложил в конце апреля взять одну вещичку в профессорской квартире. «Конфисковать», – выразился Брагинский. Почему согласился Мефодьев? Да потому, что Брагинский гарантировал: профессор не пикнет. Репутация подмочена, недаром три года назад буквально бежал в крайцентр. Двоюродная сестра Брагинского работала в одном университете с профессором, порассказала. Что именно? Нужны Мефодьеву детали прошлой биографии профессора. Достаточно было слов Брагинского, что он как организатор рискует не меньше, а свобода ему не надоела.
– Сроки согласовывали? – спросил Хромов.
– Нет. Конкретной даты не оговаривали. Брагинский велел быть готовым, он скажет, когда. Сообщил именно в тот день утром.
– И вы отправились?
– Если бы там был я, – Мефодьев сожалеючи закусил губу, – кроме указанного Брагинским, не взяли бы ничего. Это Красильников. Предупреждал, все равно набил полную сумку...
– Какой Красильников?
– Да знакомый. В соседнем подъезде живет. Слесарили когда-то в одном цехе.
Вон кого мельком видела соседка Натропанского из пятой квартиры перед поездкой в деревню. Красильникова.
– Как же он, если один крал, не скрыл, что вынес вещи? – спросил Шатохин.
– Я перехватил, забрал. Сказал, положу на место...
– Значит, Брагинский до сих пор в уверенности, что все прошло по его сценарию?
– Да.
– А где сам этот наряд северянки, остальные монеты?
– У него.
– Восемнадцать штук – это как, аванс? – полюбопытствовал Хромов.
– Просто отпорол связку. Что он, считал их, что ли...
– Ясно. Расстанемся пока. – Шатохин выглянул за дверь, где ждал милиционер.
– Что, Володя, – сказал, когда увели задержанного, – Брагинский и Красильников нужны. Займись. А я с потерпевшим свяжусь. Очень просил о личной встрече.
13.
Профессор Натропанский явился одетый в то же модное демисезонное пальто, в котором Шатохин уже видел его пять дней назад. Судя по выражению лица, явился в хорошем настроении. Улыбнулся Шатохину, поздоровался.
– Здравствуйте, – ответил Шатохин. Предложил: – Можете раздеться.
Профессор охотно снял пальто и шляпу, повесил рядом с шатохинским форменным плащом и фуражкой.
– Приятно видеть вас, – говорил Натропанский, причесывая редкие волосы на затылке и висках. – Право, не ожидал, что так быстро вам удастся напасть на след преступников. Вероника Яковлевна тоже восхищена.
– Вы уже говорили это по телефону, – сухо сказал Шатохин. – Садитесь, гражданин Натропанский.
Профессор быстро посмотрел на Шатохина. Улыбка по-прежнему оставалась на его лице, однако теперь она стоила профессору усилий.
– А вы злопамятны, товарищ следователь, – сказал Натропанский, садясь. – Я вспомнил вас. Не сразу, но вспомнил. Хотел объясниться по поводу давнего досадного инцидента. Извиниться за тогдашнее.
– Впервые слышу про свое злопамятство.
– Да, но я пришел к вам с благодарностью, с надеждой впредь получать вашу помощь, а вы обращаетесь ко мне так, будто я не пострадавший, а...
– В помощи вам никто не отказывает. А чем вам не нравится «гражданин» – не знаю. По-моему, прекрасное слово.
– Да, конечно, – закивал профессор. – Я не спорю. Но в вашем ведомстве оно имеет определенный характерный оттенок.
– Не будем вдаваться в смысловые нюансы слова. Давайте по существу. Раз уж вы заговорили о моей злопамятности, вернемся к первой нашей встрече. В Нежемском районе.
– Какое это имеет отношение к краже в моей квартире?
– Имеет. Косвенное, правда, но имеет. Помнится, вы отрекомендовались руководителем экспедиции ботаников одного из университетов. Так?
– Да. Тогда я там преподавал.
– И перебрались к нам.
– Это противозаконно?
– Ну что вы!
– Тогда зачем заострять на этом внимание?
– Как сказать, зачем. Конечно, я не отрицаю, сельхозинститут тоже хорошо, а все же менее престижно, мне кажется. Что за причина, можно узнать?
– Это допрос?
Профессор теперь не улыбался. Зрачки его светло-синих глаз, словно прихваченные морозом голубичные ягоды, излучали холод. В голосе угадывалось сдерживаемое раздражение.
– Вопрос, – подчеркнуто-вежливо ответил Шатохин, – на который ваше святое право не отвечать.
– Нет, я отвечу, – после некоторого раздумья сказал профессор. – Не сработался. Никто не застрахован от этого.
– Странно. Я думал – другое, – Шатохин смотрел в холодные глаза собеседника. – Если вы хорошо знаете историю вашей альма матер, в год открытия в числе других даров университету был преподнесен подарок – коллекция горного хрусталя. Два ящика. Коллекция значилась в инвентарных списках, выставлялась ненадолго на всеобщее обозрение к торжественным датам, юбилеям. С годами два факультета – геологический и медицинский – выделились из университета, стали самостоятельными вузами. А коллекция, шестьдесят минералов, в ходе образования новых институтов по нелепой случайности не перешла к геологам, осталась на биологическом факультете университета. Ботаникам, биологам ее показывать уже стало вроде как неуместно, на обозрение она перестала появляться. О ней мало кто имел понятие, да и в инвентаризационные ведомости минералы по небрежности прекратили вносить. Коллекция красивая. Поместить такую среди фешенебельной обстановки квартиры – будет украшением интерьера. И вот один человек решил, что факультету хрусталь – излишняя роскошь, забрал его домой. Сложил в портфель и унес. И даже стал хвалиться, как перешедшим от отца наследством. Так бы и держал у себя, как собственность, если бы не один старенький ученый, помнивший традиции и любивший коллекции. Ходил и осторожно, деликатно – боялся обидеть: все-таки люди науки – расспрашивал: не видели, не знаете? И тот, забравший, не видел, не ведал. Если бы не въедливые расспросы старого коллеги, не спешка нового владельца потрясать знакомых и друзей своим богатством, может, так бы и обошлось. Но... не обошлось. Поползли слухи о коллекции. Последовала проверка, возбудили уголовное дело. Экспертная комиссия оценила коллекцию в двадцать тысяч рублей. Срок за воровство на такую сумму был, казалось, обеспечен. Знаете, что спасло? Комиссия ошиблась: коллекция была под горный хрусталь. Далекие дарители не смошенничали, предупреждали, что из себя представляет подарок. Просто знак внимания, символ. Но это еще когда было. Новоявленный обладатель во все подробности не был посвящен. Цена, естественно, сразу во много крат упала. Тут с амнистией совпало. Уголовной ответственности удалось избежать. Словом, сравнительно счастливо выкрутился любитель хрусталя... Но как после такого позора оставаться в альма матер?
Шатохин умолк.
– Так-так, – барабаня пальцами по столу, заговорил Натропанский. – Понятно, в чей огород камень.
– Да, в ваш.
– Но зря. Сами же сказали: амнистия. Я много пережил, осознал. Так зачем же возвращаться? У древних римлян было золотое правило: нон бис ин идэм[11]11
Non bis in idem (с лат. – «Не дважды за одно и то же») – принцип уголовного права, согласно которому никто не может быть наказан дважды за одно и то же нарушение. – Прим. Tiger’а.
[Закрыть]. Изучали латынь, перевести?
– Не нужно. Я бы не стал задевать вашего самолюбия, не коснулся бы истории с минералами повторно, если бы вы после нее, как только что выразились, пережили и осознали. Не пошел вам урок впрок.
– Да, но...
– Не надо, – остановил Шатохин. – Действительно, наша встреча под Черданском и кража в вашей квартире мало связаны. Беру свои слова обратно. Но ваш нравственный облик – и в том случае, и теперь – вот где точки пересечения.
– Не совсем ясно, – сказал Натропанский. В голосе его сквозили выжидательные нотки.
– Возможно. Я не по писаному говорю. Просто на ходу подумалось о Черданске. Мы еще вернемся. Да... А сейчас переключимся на близкие события. Помнится, мне и следователю вы сказали, что одна из пропавших вещей – камзол с монисто, или просто монисто – отцовское наследство. Вы собирались сдать в музей, жалко было, дожалелись. Говорили?
– Да, – осторожно произнес Натропанский.
– И теперь продолжаете настаивать?
– Почему я должен отказываться? Что вы прицепились к одной вещи...
– Я бы на вашем месте отказался. Она никогда не принадлежала вашему отцу. Что вы его тревожите? То он владелец горного хрусталя, то экзотических одежд. Не был он ни собирателем, ни сельским учителем. В лесозаготовительной артели на валке работал. Славно работал. Не знаю, зачем вы ему профессию переменили. Для престижности, что ли? Вроде как вы – интеллигент второго поколения. И в первом можно быть порядочным человеком. А монисто, или точнее камзол, обшитый пуговицами, монетами, дешевыми брошками, вы забрали три года назад в Нарымском крае, находясь в очередной экспедиции ботаников. У тамошнего краеведа старика Аверьянова Ивана Фадеевича. Нет возражений?
Натропанский долго не отвечал. Потом, словно собравшись с силами, заговорил напористо:
– Хорошо, у Аверьянова я купил камзол с мелкими монетами и бляшками. Но какое ваше дело? Вам поручили найти виновных в краже моего имущества, а вы вместо этого лезете в мою родословную, разглядываете в лупу каждую мою вещь, каким путем она ко мне попала. Причем дорогие вещи – норковая шапка, столовое серебро – вас не волнуют, а полусгнивший грошовый камзол с пришитыми к нему несколькими пятаками и гривенниками, с поржавевшими брошками вдруг оказывается в центре внимания. По какому праву вы так себя ведете?
У Натропанского сдали нервы.
– Убавьте, пожалуйста, тон, – сказал Шатохин. – Не надо так бурно реагировать. А какими путями изобличать мошенников и спекулянтов, – по этому вопросу мы прежде с вами не советовались и, думаю, впредь не будем. Ну, а чтобы вы не говорили, будто все напраслина, я вам докажу.
Шатохин снял трубку, трижды крутнул диск телефона.
– Володя, зайди ко мне с нарымской кассетой.
Профессор сидел, не глядя на Шатохина.
– Кстати, за грошовый полусгнивший камзол, точнее, за то, что пришито к нему, вы назначили коллекционерам-нумизматам круглую сумму: восемь тысяч рублей, – сказал Шатохин. – И не пожелали уступить пятьсот рублей.
Шатохин умолк, в ожидании Хромова смотрел на дверь.
Лейтенант, появившись с портативным магнитофоном «Легенда», положил его на стол, кинув беглый взгляд на понурого ученого-ботаника, нажал на клавишу. В динамике магнитофона после короткого покашливания послышался старческий с хрипотцой голос.
– Так, про какой-такой камзол это ты спрашиваешь, паря, а?
– Начало на другой стороне, – сказал Хромов, останавливая запись.
– Пусть. Продолжение даже интереснее, – махнул рукой Шатохин.
Опять звуки магнитофонной записи наполнили кабинет.
– Разве их несколько было? – прозвучал напористый мужской голос.
– Камзолов-то? Я их пинжаками вообще-то называю, но ежли хочешь, пускай камзолами будут. Три. Два я ему передал, а еще один у меня. В Мыльджино отыскал. Прошлый год по большой воде на обласке туда ездил. Так, про какой ты пинжак?
– Из черного сукна с зеленой окантовкой. Полоска по бортам шириной с сантиметр. Сейчас я вам нарисую..
Голоса на пленке смолкли, слышалось легкое шуршанье.
– Узнаете? – спросил Шатохин профессора, пока длилась пауза. – Владимир Иванович, – кивнул на Хромова, – беседует с вашим земляком Иваном Фадеевичем Аверьяновым.
Снова на пленке послышалась речь.
– A-а, вон что! Гривенниками еще царскими, пятаками обшита одежда. Пуговками блестящими... Это по Киндаловой речке я плавал, у старухи Тухватулиной увидал. Сергей Васильевич мне потом грамоту почетную от музея прислал. У меня этих грамот, однако, пять штук.
– Вы этот камзол бесплатно Натропанскому отдали?
– Говорю ж тебе – передал. Как бы за деньги? Сам-то не платил. Музею помогал.
– Давно вы музею помогаете?
– Лет, однако, шесть-семь. У-у, я чего только не передал. Где бы еще такую одежду шамана добыли, какую я с Орловки привез? А шлем? Поди, не младше времен Ермака Тимофеевича. Вот, какой старый. Мне так и писали: «Если бы не ваши старания, Иван Фадеевич, музей много беднее был»... Сам директор писал. На машинке печатной.
– Дедушка, а находки свои вы передавали через Натропанского или еще кому-нибудь?
– Хватит, – послышался голос.
Не записанный на магнитофонную ленту, а живой тихий голос Натропанского:
– Прошу вас, не надо больше...
– Пожалуйста, выключите, – попросил Шатохин.
Хромов остановил запись.
– Не бойтесь. – сказал он, – можно бы и дослушать. Иван Фадеевич вас не ругает. Он просто онемел, когда я ему объяснил, чем вызван разговор.
– В музей вы действительно делали подарки от имени старика. Безвозмездные. Но отдавали вещи рублевые, а ценные... Надеялись, что восьмидесятилетний старик не выедет в город, в музей посмотреть на свои... – Шатохин помолчал. – Мы вас ознакомим с показаниями директора музея. И его вы обманывали.
Натропанский понуро молчал.
– Итак, Черданск. Я обещал вернуться, – продолжал Шатохин. – Мне кажется, вы тогда послали студентку в заброшенную деревню за антиквариатом. Перепугались, что откроется истина, поспешили меня выпроводить. Не ошибаюсь?
Натропанский не отвечал.
– Что интересно, – продолжал Шатохин, – будь вы честным человеком, квартиру вашу, думается, не тронули бы. Да. Понимаете, воры, пожалуй, не знали историю приобретения камзола. Зато знали вас, слышали про случай с минералами. И по тому инциденту сделали выводы о происхождении камзола, когда вы затеяли торг.
– Если бы не пожадничали преступники, – подхватил Хромов, – взяли один камзол старухи Тухватулиной, вы бы наверняка и жаловаться, обращаться в милицию не стали. Вам даже на руку оказалось, что пожадничали. Козырь появился: вместе с другими похищенными вещами вернут и монисто северных аборигенов, как вы именовали камзол.
– Несколько ранних картин покойного художника находилось в Нарыме, – сказал Шатохин. – Не могу утверждать, Владимир Иванович не проверял, но, может, и с ними...
– Нет! Картины мои, – перебил, почти закричал профессор ботаники. Понизил голос: – Мои. Летом приезжали домой на каникулы. Вадим рисовал много, дарил мне...
Возможно, это было правдой, и впрямь картины художника – земляка Натропанского – подарок. Но если и так, то ее, этой правды, было так мало, с такой обильной ложью она переплелась, что при полном желании поверить – не получалось.
– Эх, гражданин Натропанский, – покачал головой Шатохин, – не берусь судить, какой вы ученый. Недавно прочитал книгу из серии «Жизнь замечательных людей». Ученый-медик прививает себе вирус опасной болезни, чтобы проверить новую сыворотку. Не могу, хоть убейте, представить, как бы он попутно с занятиями наукой промышлял собирательством, подобным вашему, и торговлишкой. Ну, что вы молчите?
Натропанский только повел головой, нервно потер руки о колени.
– Можете быть свободны, – сказал Шатохин. – Не знаю, как следователь поступит, какую оценку даст суд, но я о вас мнение выскажу руководству института. Не как сотрудник розыска. Личное мнение. Как человек, как студент в прошлом. Не имеете морального права преподавать.
Натропанский побрел к выходу. Едва не оставил пальто и шляпу на вешалке. Снял, но одеваться под пристальными взглядами оперативников не стал, в руках понес одежду из кабинета.
– Ну и тип, – сказал Хромов, когда остались вдвоем.
– Еще какой, – согласился Шатохин.
