Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)
– Поедем сейчас, – предложил Шатохин.
– А что, можно, – поглядев на часы, согласился Акаченок. – В одно место, по крайней мере, сгонять успеем до темноты.
На машине Акаченка заехали сначала к нему домой: он был в ботинках и переобулся, заодно на всякий случай захватил карманный фонарик.
– Куда сперва? – спросил Акаченок.
– Безразлично, – отозвался Шатохин.
– Тогда к Тимофееву кругу, – сказал Акаченок. Лихо развернул машину на крохотном пятачке, с удовольствием демонстрируя, как свободно справляется с вождением. Водил он и впрямь классно. В СПТУ этому учился и в армии два года водил грузовики по горным дорогам, случалось, через обледенелые перевалы – это что-нибудь да значит.
На выезде из райцентра Акаченок остановился около пятистенка, крытого тесовой, поросшей от старости зеленым мхом вальмовой крышей[3]3
Дом с вальмовой крышей – строение, оснащённое четырёхскатной кровлей, где два ската имеют трапециевидную форму, а два – треугольную (треугольные скаты – это, собственно, и есть вальмы). Такой вид крыш широко распространен в местах с обильными осадками и сильными ветрами. – Прим. Tiger’а.
[Закрыть]. «На минутку», – бросил на ходу Шатохину и направился в этот дом.
Минута обернулась четвертью часа. Наконец показался на крыльце в обществе одетых не по погоде тепло старика со старухой. Что-то пожилые люди ему говорили, он кивал согласно, помахал им рукой, сбежал с крыльца и торопливо направился к «Москвичу».
– Деда моего сродная сестра, – пояснил, садясь в кабину и включая зажигание.
– Сродная? – переспросил Шатохин с легкой иронией.
– Двоюродная, двоюродная, – поправился Акаченок.
Он был довольно грамотный парень, заочно учился на четвертом курсе юрфака в университете и в дальнейшем хотел посвятить себя воспитательной работе с колонистами-подростками в ВТК. Говорил он довольно чисто, но от некоторых местных словечек избавиться все-таки не мог, просил Шатохина обязательно сразу поправлять, если какое вырвется ненароком.
Сразу за околицей последовала развилка. Акаченок свернул вправо, на дорогу поразбитей.
– Вечером они картошку копали, – говорил он о стариках, дальних родичах, – не слышали. Да и попробуй. Огород у них на полкилометра тянется. А ночью, дед говорит, вроде как проезжали на телеге, скрип слышался. А может, и почудилось, говорит. Не ручается, одним словом.
Говоря, он пристально вглядывался в накатывающуюся перед капотом «Москвича» сухую, в неровностях серую дорогу.
– Сырость была бы, отпечатки следов заметить бы можно. Да еще, как назло, Курослепов ободовые колеса поменял на шинные, мотоциклетные. Вот и ищи тележный след.
Райцентр скрылся из виду, дорога вошла в хвойный сумрачный лес. Чем дальше, тем ухабистей делался путь. Леспромхозовские трактора постарались. «Москвич» с черепашьей скоростью полз по нему, но без остановок. Руки Акаченка ни на мгновенье не оставались без движения, он рулил. Легковая машина явно не рассчитана на такое полотно. Акаченок все-таки упрямо вел ее вперед. Правда, тут уж удовольствия от своего мастерства он не испытывал, не до этого; капельки пота от напряжения выступили на лбу.
Новая развилка обозначилась, опять справа. Акаченок остановился, вышел, направился к устью этой своротной дороги. Присел на корточки. Встал, походил в полунаклоне. Отправился медленно вперед по дороге, по которой они бы продолжали следовать, не задержи своротная.
Акаченок отдалился на полторы сотни шагов, скрылся за густыми лапами ельника. Шатохин стоял около машины, глядел в сторону, куда пропал товарищ, и не знал, оставаться ли ему на месте или нагонять Акаченка.
– Иди сюда, Алексей, – послышалось вскоре.
Акаченка он застал склоненным над крохотной лужицей. Она сохранилась от давней непогоды; закрытая тенью деревьев, в солнечные дни высыхала медленно. По краям ее, словно след затягивающейся, заживающей раны, влажновато блестела глина. На ней, на этой глине, четко проступал след сильно стертой шины.
– Вот-т она! – сказал Акаченок, выпрямляясь.
– Чья только? – сказал Шатохин.
– Курослеповская, – убежденно сказал Акаченок. – Кто на мотоцикле будет ездить на такой лысине? А других телег с шинами я во всей Нежме не знаю. Идем дальше.
– Машину, может, закрыть? – предложил Шатохин.
– Кто ее здесь тронет.
– Смотри. Твоя...
По мрачному, не располагающему к разговору ельнику они неторопливо прошли с километр, обнаружили чуть в стороне от дороги поломанную молодую елочку.
Акаченок обогнал товарища, устремился к елочке. Почти не задержался около, зашагал дальше.
– Ну вот, теперь легче. Напрямую ехали, подлесок мяли. Если прямить так, – он махнул рукой вперед, – четко на смолокурню наткнешься. Сейчас уклон в низину пойдет, ручей будет, а потом опять на повышение. Вот за ручьем сосна и береза начинается. Мы часто на смолокурню в детстве наведывались. Родители запрещали, а все равно ходили. Мать, помню, однажды выстегала за это прутом.
Шатохин молчал. Рад бы поддержать разговор, да и без того идти по гущине кустарника трудно. Жалел, что не переоделся в старое. О колючие заросли пошедшего в низине шиповника, о торчащие кверху там и сям коряги немудрено порвать одежду.
Ручей дал знать о себе гортанным шумом. Берег его был чист в том месте, где подошли. По темной воде стремительно катились опавшие багряные и желтые пятаки листьев. Ручей был сажени в полторы – настоящая речушка. На родине Шатохина таким названия дают. Может, и у этого было. Он намеревался спросить, Акаченок опередил его вопрос своим замечанием.
– А вот здесь распрягали лошадку, телегу оставляли, – он указал пальцем место.
В нетвердой зыбковатой почве вблизи от берега виднелись четыре серпообразных вмятины от колеса, частые следы конских копыт.
– Глубоко здесь? – спросил Шатохин, кивая на ручей.
– Хм, – усмехнулся Акаченок, – не выйдет вброд, по пояс. Бревна поваленные – чуть пройти – должны быть, если не сгнили или охотник Галактионов, у которого дочь помешалась, не снес. Мы пацанами мосток навели.
Мосток из двух деревьев сохранился. Хоть и трухлявые, они выдержали Акаченка. Шатохин был полегче, тоже благополучно перебрался через ручей.
– Вот мы и в Тимофеевом кругу, – сказал Акаченок. – Как оно, страшно?
– А ты знаешь, как-то неприятно. Не слышал бы, безразлично было. А тут...
– То-то, верно говорится: не сотвори себе кумира. Или что в данном случае?
– Зато шагать здесь легче, – сказал Шатохин.
Верно, в березняке, разбавленном на треть сосной, молодая поросль и кустарник были куда жиже. Единственная трудность – идти на подъем.
Следы подков кое-где мелькали, тронутая жухлостью трава примята. Оперативники точь-в-точь повторяли чужой путь.
– Ты хоть знаешь, как древесный уголь делали? – спросил Акаченок.
– Понятия не имею.
– Выкапывали яму – для производительности не одну – шириной метра по три или побольше, глубиной в рост человека. Закладывали туда березовые бревна в несколько рядов. Поджигали, а потом закидывали землей, следили, чтобы дым шел, а огонь не пробивался. За недельку все лишнее из бревен вытекало. Тогда еще один слой земли насыпали, наращивали насыпку, чтоб совсем воздух не попадал. Три-четыре дня – и готово, можно откапывать, мельчить горелые бревна на брикеты.
– Да, толково рассказываешь. Попробовать хорошо бы. Может, и углежог из меня вышел бы, – с улыбкой посмотрел Шатохин на друга.
– Не так все просто, – сказал, тоже улыбнувшись шутке, Акаченок. – Тонкостей хватает. У тебя бы, скорее, куча золы вместо угля вышла... А еще расскажу, как деготь гнали. Углежоги тоже этим занимались. В казан высушенную бересту клали, зажигали и закрывали плотно крышкой. Огня там тоже не допускали. Шаинье шло, другого слова, извини, нет. Тлением можно назвать, но чуточку неточно будет. В днище казана отверстие, в него деготь струйкой стекал. Это паровой способ. А существовал еще корчажный. На кромке обрыва выкапывали яму...
Акаченок оборвал свой плавный, неторопливый рассказ, вгляделся вперед.
– После доскажу про корчажный способ. Вон, видишь, береза высохшая. Там углежоги жили. Землянка их там. Интересно, какая нужда Мулла тащила сюда. Или дальше еще ездил? Нет, – опроверг себя, – дальше бы он по другой дороге двинулся.
Шатохина занимал тот же вопрос. Он хоть и слушал рассказ Акаченка об изготовлении угля и дегтя, но продолжения особо не жаждал.
– Коня, главное, зачем брали? Груз?
Шатохин молчал. Гадать, строить предположения не хотелось.
– Все же готов спорить, смолокурня их чем-то потянула, – убежденно сказал Акаченок.
После этих слов он умолк надолго. Не проронил ни слова, пока не ступили на территорию давнего обиталища углежогов и дегтеваров Селищевых-Грязных.
Два полуразрушенных сарая, торчавших из высокой, еще не привянувшей сочной травы чернобыльника и дудника, напоминали, что некогда здесь жили люди. Землянка с прогнившей, провалившейся крышей тоже заросла разнотравьем, выделялась двугорбым холмиком. Ямы – одна, другая, третья – заплыли от времени, превратились в воронкообразные.
Видно было по протоптанным просекам в траве, унылое это место, полвека назад окончательно заброшенное, посещали, и совсем-совсем недавно. Проходов в траве было несколько, и там, где вели лошадь, – пошире. Пошли отдельно: Шатохин к сараям, Акаченок – к землянке.
К сараям побывавшие здесь люди не подходили. Прорезь в траве обрывалась в трех шагах от ближнего сарая. Все-таки Шатохин до него добрался, заглянул внутрь через широкую щель в бурых досках. Пусто. Чурбак, горбыль, прислоненный к стене, гнутая длинная железяка непонятного назначения. Из сарая веяло неприятным нежилым запахом.
– Я же говорил, готов спорить, что смолокурня их цель, – услышал он громкий голос Акаченка. – Иди сюда скорее.
По тону Шатохин угадал: есть какая-то находка. Заспешил, раздвигая траву руками, спотыкаясь о неровности на земле.
Акаченок стоял около глубокой, метра полтора на полтора, ямы. Земля, раскиданная вокруг нее, была свежей, не успела подсохнуть как следует. Отпечатки подошв резиновых сапог во множестве покрывали землю. Акаченок держал в руке полусгнившую с обоих краев дощечку и всматривался в следы.
Шатохин осторожно прошел по свежей земле там, где отпечатков подошв не было, к краю ямы, заглянул вглубь. О геометрии, копая, не заботились. Следы работы штыковой лопатой неровными врезами сохранились на стенках. Да, рыли, лишь бы добраться до содержимого. Но каково оно, содержимое?
– Что за доска у тебя? – спросил Шатохин.
– Тут валялась, – показал место Акаченок.
Шатохин взял, повертел в руках полусгнившую деревяшку, отложил.
– Это не яму углежогов раскапывали? – спросил.
– Не похоже. Нет.
– Давай-ка, Юра, искать. Землю пока не трогать, к яме не подходить. Надо понять, что вырыли.
– Клад.
– Найдем, с удовольствием пошучу. А пока – искать. Ты там пошарь в траве, – распорядился, наметил примерный фронт работы другу. – Может, закинуто, обронено что.
Первым Шатохин вошел в густую, выше пояса траву, принялся раздвигать ее, заглядывать вниз. Акаченок последовал его примеру.
– Работка, – заворчал он некоторое время спустя. – Жена самого заставит стирать. – Ему надоело, устал ходить в полунаклоне да на корточках, и он ползал по траве на коленях.
– Не зряшная, Юра, – сказал Шатохин. В траве шагах в десяти от места раскопок он обнаружил дощечку. Очевидно, ее закинули в сторону от ямы за ненужностью. Дощечка не упала на землю, легла плашмя на жесткие стебли травы, повисла на них. Шатохин держал ладонями за торцы дощечку и изучал. В дощечке были характерные углубления.
– Не зряшная, – повторил с удовольствием. – Погляди, что скажешь?
Акаченок подошел посмотреть на находку.
– Это же поперечина с гнездами для винтовок! В ящики с винтовками и автоматами такие кладут.
– Похоже, – согласился Шатохин. Он был доволен находкой, однако старался не подавать виду. Как-никак старший по званию и поэтому считал для себя важным сохранять невозмутимость.
– Да не то что похоже. Вкладыш! Специально, чтобы оружие не болталось в ящике, было закреплено.
– Продолжим.
Акаченок взялся за прежнее свое занятие, теперь с явной охотой. Удача спустя четверть часа не обошла и его: около землянки он нашел полусгнивший ящик, принес к яме.
– Можно подумать, оружие перевозили, – задумчиво сказал Шатохин.
– Да. И не винтовки, если в этом ящике лежали. Для винтовок ящик слишком короткий. Карабины.
– Это уже деталь. Главное, что оружие... Знаешь, – сказал Шатохин после долгой паузы, – когда Лагунов заговорил о том, что деньги здесь легко заиметь за счет грибов и ягод, я не только в том, что он в укор кому-то говорил, его заподозрил. Не сразу заподозрил – позднее. Звонареву не стал говорить, тебе скажу. Подтекст еще почудился. Будто он дары природы брал бы, да другим заниматься этим оставляет. Потому что знает другой способ добывания денег. Вот такое еще, показалось мне, промелькнуло.
– А почему не сказал?
– Неудобно. Слишком уж проницательным выглядел бы. Да и, откровенно-то говоря, сразу сомневался.
– Ты у нас талантище, – сказал Акаченок.
– Здорово живешь. Привел, понимаешь ли, без следа в самую точку, и я – талантище.
– Не будем об этом. У меня в данном случае – знание своих мест, краеведение, а ты – аналитик. Скоро для тебя Нежма – прощай.
– Для всех она скоро – прощай.
– Ну, может, еще годок пройдет, а ты раньше уедешь. Шеф говорил по секрету, тобой крайуправление сильно интересуется. Понимаешь, к себе забирать хотят.
Шатохин не знал, что сказать на эту откровенность и нужны ли слова вообще. Он привык здесь, слов нет, и если бы Нежма не становилась со следующего года дном водохранилища, продолжал бы на своем месте работать с желанием. Но о переселении вопрос решен. В таком случае он, конечно, предпочел бы перевод не в другой райотдел, а в крайцентр. Все-таки он горожанин по рождению, по складу мыслей. Он и здесь, вдали от города, не скован, но в знакомой с детства среде чувствует себя, ориентируется, безусловно, свободнее.
– Что же молчишь. Рад? – спросил Акаченок.
– Рад, если правда, – честно признался Шатохин. – Давай-ка доделывать дело. Темнота скоро.
– Зверева бы сюда...
– Не помешало бы, – согласился Шатохин. Районный эксперт-криминалист всего два дня назад улетел в отпуск.
Обшарили траву в окружности от ямы шагов на тридцать пять – сорок. Кроме грушевидной гирьки с дужкой (видимо, собственность прежних хозяев этого угрюмого места), ничего не нашли.
Сумерки густели, уже решили сворачиваться, когда Акаченок, случайно нагнувшись вблизи от ямы, заметил и поднял из травы стреляную винтовочную гильзу.
– Чуешь? – сказал, подавая гильзу Шатохину.
По виду, по запаху горелого пороха несложно было понять: стреляли совсем недавно.
– Великолепная находочка, – сказал Шатохин. – Вот что, Юра, маху мы с тобой немного дали. Даже фотоаппарата не прихватили. Так поступим. Я здесь побуду, надеюсь, не свихнусь, а ты в село поезжай. Понятых найдешь, фотоаппарат привезешь и знаешь, еще что.
– Фонарик тебе оставить? – спросил Акаченок.
– Не глупи, – рассмеялся Шатохин. – В темени заблудишься, еще одна жертва Тимофеева круга объявится.
– Тогда спички держи.
– Спички давай.
7.
...Вчетвером, вместе с понятыми дружинниками Хохловым и Матюшкиным, возвратились в Нежму на другой день в десять утра. Кроме уже найденных вещей, обнаружили на становище углежогов всего-навсего еще одну поперечину-вкладыш.
Звонарева в райотделе не было: вылетел по службе вертолетом в глубинку. Майор не любил кабинета, а в последние годы именно кабинетная работа поглощала его основное служебное время. Поездки его встряхивали, поднимали настроение. Он появился ближе к вечеру и при встрече с розыскниками пребывал в отменном расположении духа.
Он выслушал доклад Шатохина, осмотрел привезенные ящик, вкладыши-поперечины с гнездами, досточку с отгнившими обоими краями, гильзу и грушевидную гирьку.
– Эксперта из края пригласили? – спросил.
– Да.
– Правильно сделали. Но все-таки, – кивнул он на находки оперуполномоченных, – все это нужно упаковать и отправить в крайцентр. Вне лаборатории, думаю, заключения не сделать. А вызванному дела хватит. Жаль, вот сейчас эксперта нет. Хоть что-то бы сказал. – От досады майор щелкнул пальцами по гнилому боку ящика так, что мелкие соринки трухи отскочили.
– Карабины были, – сказал Шатохин. – И ствол, который Мулл растачивал в Сельхозтехнике, – карабинный. Я разговаривал с Бутаковым, он вспомнил: короче винтовочного ствол был. Возможно, из этого ящика.
– Возможно. Подождите-ка, схожу в телетайпную, нет ли из Бийска сведений.
Майор вскоре вернулся с бумагой в руках.
– Вот, – глядя в текст, заговорил он. – Лагунов Сергей Ильич, 1961 года рождения, русский, несудимый, образование среднее техническое. Прописан в Бийске по улице Загорной, восемь, квартира один. После службы в армии работал полтора года наладчиком электрооборудования в восьмом СМУ. Уволен по собственному желанию десятого мая сего года. Прописка сохраняется по прежнему месту жительства. По указанному адресу проживает также мать Лагунова Анна Трофимовна, провизор витаминного завода. По улице Луговой, три дробь один проживает также сестра Лагунова – Вера Ильинична Симонова, врач-окулист поликлиники номер двенадцать, с мужем и грудным ребенком.
– Это, так сказать, общие сведения, – оторвался от бумаги майор. – А вот интересное нам. Мать Лагунова весь прошлый месяц регулярно выходила на работу, на здоровье не жаловалась. Как установлено, заверенную телеграмму с текстом о болезни матери дала двадцать второго августа сестра Лагунова гражданка Симонова. Дома после этого Лагунов появился двадцать шестого утром, пробыл недолго, после обеда уже уехал рейсовым автобусом в районный центр Усть-Кан. Снова появился в Бийске двадцать восьмого. Опять всего на несколько часов.
Майор то читал, то пересказывал содержание ответа на запрос:
– Передал матери тысячу рублей и исчез, теперь насовсем. Пока не удалось установить, встречался ли он с сестрой, будучи в Бийске. Вот, собственно, и все.
Звонарев положил сообщение на стол, закурил папиросу.
– В том, что он устроил себе вызов домой, какой криминал? Мало ли причин могло быть. Парень он молодой, неженатый, мог иметь девушку, поссориться с ней и уехать куда глаза глядят, потом пожалеть, соскучиться, броситься мириться. Это я к примеру. Однако эти ваши находки всякую романтику перечеркивают... Нужно, Алексей, составить дополнительный запрос в Бийск и новый запрос в Горно-Алтайскую автономную область. Указать, что Лагунов мог привезти в Усть-Кан или район на продажу или для подарка боевое нарезное оружие. Предположительно карабин. Или несколько карабинов. Возможно, слухи там какие прошли, возможно, знакомства у Лагунова есть в Усть-Кане, пусть все проверят.
– Почему в один Усть-Кан, может, во все районы?
– Нет. Ограничимся запросом в Усть-Кан. В сообщении указано, я просто упустил: мать Лагунова сама заранее по просьбе сына брала туда билет в предварительной кассе. А крупным заработком сына на Севере хвалилась перед сослуживцами на работе.
– Ясно.
– Хорошо бы еще узнать, где он был двадцать девятого и тридцатого.
Звонарев прикурил потухшую папиросу, задумчиво, словно размышляя вслух, сказал:
– Сколько же всего карабинов было?
– Полный ящик, наверно, – сказал Акаченок.
– Ящик. Это двадцать карабинов. Один весит около четырех килограммов, если не изменяет намять. На одного по сорок килограммов весу. Туда, где вы оставили машину, мотоцикл ведь тоже можно подогнать?
– Вполне.
– Два здоровых мужика не могут пронести несколько километров на себе по сорок килограммов и берут лошадь, хотя должны понимать, что это может обратить на себя внимание? Не поверю. А если уже вынимали раньше из ящика оружие, то еще меньше вес. Нет, потяжелее для лошади поклажа должна предназначаться.
– По яме судить, там хоть пять, хоть десять ящиков можно уложить. Да и кроме оружия могло еще что-то лежать.
– Что?
– Мало ли.
– А не могли они ящик оружия перепрятывать в другое место, много дальше и еще менее доступное? Вот тогда лошадь взять оправданно. – Звонарев вопросительно посмотрел на Шатохина.
– Нет, – убежденно ответил Шатохин. – Оружие лагуновское, через год он его уже не вывезет, поздно. По времени, на которое они зафрахтовали лошадь, они не могли выехать за черту, подлежащую затоплению. Да и к чему перепрятывание? Лишний риск, топтание на месте. Нет. В Нежме, около Нежмы где-нибудь на берегу спрятали.
– Да, вот у берега, за чертой села, это мысль дельная. Это надо иметь в виду.
Звонарев надолго задумался, стоя со скрещенными руками лицом к окну, и молчал.
– Хорошо, – повернувшись к оперативникам, сказал он. – Дальше так. Наводить справки о Лагунове и Мулле через их знакомых, друзей не нужно. Это приказ. Сказали они «а», скажут и «б». Но важно быть в курсе, чем оба заняты сейчас, что собираются делать дальше.
– Мы знаем, – ответил Акаченок. – Мулл в данное время буксирует баржи с техникой. Послезавтра становится на ремонт. У него через четыре дня дальний рейс – в Борщаны, за запчастями для валочных и сучкорезных агрегатов. А Лагунов с утра был в общежитии. Теперь, – взглянул на часы, – уже на заводе должен быть. Вторая смена у него.
– Молодцы. Любопытные, – похвалил начальник милиции. – Алексей Михайлович, а почему бы тебе не встретиться с Лагуновым? Просто посмотришь на него, поговоришь по душам. Повод у тебя веский есть – моторы. Кстати, как с моторами?
– Никак пока.
– Вот о моторах, о том о сем поболтай с ним. Сболтнет он лишнее вряд ли, зато настроение его знать не так и плохо.
– Хорошо, встречусь.
Участок переработки лесин на шпалы находился в сотне метров от берега в огромном дощатом сарае. Построен он был в пятидесятых годах наспех, предполагалось, просуществует недолго, позднее будет возведен корпус, современный и совершенный. Но годы шли, объемы работ росли, а участок шпалопиления таким и остался, подтверждая поговорку, что нет ничего более постоянного, чем временное.
Правда, оборудование внутри допотопного производственного помещения изменилось. Больше не подтаскивали к пилам хлысты на лошадях по желобу, вместо примитивных старых появились совершенные распиловочные станки.
Шатохин, войдя в помещение участка, остановился и наблюдал, как хлысты двигались по транспортеру и, дойдя до определенного места, скатывались на огромные крутящиеся дисковые пилы, миновав которые становились одинаковыми саженными кругляшами-бревнами. Бревна эти скатывались на другой транспортер, который подвигал их к новой системе пил. Эти пилы с двух сторон проходились по бочкам бревен, отъединяя, как инородное тело, сучковатые, покрытые корой горбыли. Обрезанные бревна, сделав замысловатое движение, возвращались обратно к крутящимся пилам, сами укладывались на транспортере на обрезанные бока и снова устремлялись под зубья пил, чтобы выйти из-под них уже готовыми, сверкающими белизной шпалами.
На участке около грохочущих транспортеров, визжащих пиловочных станков было человек восемь, и среди них Лагунов. Одет он был все в ту же робу, в какой Шатохин увидел его впервые.
Отметив присутствие Лагунова, он больше не глядел в его сторону, делал вид, что целиком захвачен процессом изготовления шкал.
Боковым зрением уловил, как Лагунов отделился от двух рабочих, рядом с которыми стоял, и пошел к Шатохину.
– Здравствуйте, – сказал Лагунов, остановившись рядом. – Вы не помните, наверно, меня. Вы за моторами приезжали, я видел, как забирали.
Шатохин кивнул.
«Все-таки не утерпел, самому захотелось на разговор напроситься», – подумал. Вслух сказал:
– Помню.
– Что-то вы, гляжу, зачастили к нам. Два дня назад в общежитие наведывались, вчера приходили и нынче вот опять.
«Значит, был он в общежитии во время концерта, на глаза не попался. Или от других слышал», – отметил про себя Шатохин.
– Неудивительно, – сказал, – ведь на вашем заводе моторы обнаружены. Кто-то, значит, из ваших причастен. Чужак не притащил бы сюда. Вот и приходится интересоваться всеми. Не скрою, и вами поинтересовался. Лагунов ваша фамилия. Верно?
Шатохин внимательно смотрел в глаза собеседнику: отразится в них беспокойство или нет. Лагунов легко выдержал взгляд.
– Верно, – кивнул согласно. Спросил: – А когда моторы украли, если не секрет?
– Никакой тайны. Тридцатого.
– Ну, тогда меня сразу исключайте. У меня, как говорится на вашем языке, алиби. Не был в Нежме. Неделю до тридцать первого отсутствовал по семейным обстоятельствам. Если не выкинул, билет могу показать. – Лагунов расстегнул пуговицу робы, полез в нагрудный карман рубашки, вынул смятый авиабилет, сам развернул, разгладил, протянул: – Вот, сохранился.
Почему бы не взглянуть, если предлагают? Шатохин взял. Транзитный билет от Новосибирска, отметка о пересадке в крайцентре. Вернул.
– Мне и без билета это было известно.
Опять он смотрел в глаза Лагунову, и опять Лагунов не выказал ни малейшей тени тревоги. Владел он собой безупречно. Ну, конечно, нервы в полном порядке, не трус. Между разъяренными парнями – с ножом один был – становился. Все-таки должен внутренне волноваться, нужно успокоить.
– Если бы на вас падало подозрение в краже моторов, то, должны понимать, не было бы у нас разговора с вами.
– Тоже так думаю, – равнодушно согласился Лагунов.
Можно на этом прекратить разговор, но лучше, пожалуй, еще чуть продлить.
– Между прочим, – сказал Шатохин, – вы бы могли при желании помочь мне. Ведь вы здесь всех хорошо знаете. Возможно, догадываетесь, кто мог это сделать.
– Я? – На этот раз в глазах Лагунова мелькнул неподдельный интерес, он усмехнулся.
Мысленно Шатохин поздравил себя за высказанное предложение о помощи. Была, была в Лагунове внутренняя несвобода, а теперь он полностью раскрепощен. По усмешке видно. И все опасения бийчанина, если имелись, мигом улетучились. Возможно даже, его позабавила мысль, что зовут в помощники.
– Нет, не знаю, – ответил Лагунов. – С удовольствием бы, но не знаю. Если вы наводили обо мне справки, вам должны были сказать, что работал как проклятый. По полсуток. Ухайдакаешься за день – и спать. Где уж там копаться, кто чем дышит. Потом, я ведь уезжаю скоро. Пора к отъезду готовиться.
– Что так? Ведь еще целый месяц сезон продлится.
– Видите ли, мать больна. Не опасно, но очень просит, чтобы при ней был. Как откажешь.
– Да. Ну что ж. А вообще-то при желании вы бы могли мне помочь. Скоро уезжаете, если не секрет?
– Недельку еще поработаю.
«Не недельку, допустим, а четыре дня, – подумал Шатохин. – Ведь с Муллом до Борщан едешь. Хотя не так ты и врешь. Мулл отплывает в пятницу, до этого дня ты работаешь, а увольнение – с понедельника».
– Ну что ж, счастливого пути, – пожелал Лагунову.
8.
Оперативники поработали хоть и недолго на развалинах жилища углежогов Селищевых-Грязных, зато тщательно. Эксперт-криминалист, прибывший из крайцентра и в сопровождении двух милиционеров побывавший на смолокурне, как ни пытался, к найденным уже вещам новых не прибавил, а занявшаяся дождливая погода основательно смыла следы. Оставалось лишь сделать снимки смолокурни, разрытой ямы. Но криминалист был человеком сообразительным. Раз ящик пуст, а предположительно в нем было оружие, значит, оружие это нагружали на лошадь. В ящиках оружие обычно содержится в смазке, а из этого следует, что на шерсти курослеповской лошади должны остаться следы смазки. Не уехал, пока скрупулезно не осмотрел лошадь.
Данные исследования находок оперативников поступили спустя два дня. В ящике, сообщалось, действительно находились карабины, и вынуты они были совсем недавно – предположительно неделю назад. Наличие ружейной смазки и обилие ее в гнездах вкладышей и на дне ящика давало повод сделать вывод, что оружие (карабины) после изготовления и упаковки не вынималось до последнего времени из ящика.
Эти данные ничего поразительного не содержали. Ошеломляющим оказалось заключение, сделанное при исследовании гильзы патрона калибра 7,62 мм. Стреляна она три-четыре дня назад, а вот изготовлена семьдесят – семьдесят пять лет назад, то есть в начале века! Ящик из-под оружия относится к тому же периоду. Что касается сгнившей с обоих концов дощечки, она, скорее всего, является частью верхней крышки ящика. О гирьке и полуистлевшем куске ткани эксперты затруднялись сделать выводы.
Было приложено заключение командированного в Нежму эксперта-криминалиста: смазка, обнаруженная им в волосках шерсти лошади, точно совпадала по составу с обнаруженной в ящике!
С такими материалами убедить прокурора дать санкцию на обыск катера было нетрудно.
Тучи сгущались над Муллом. Он этого как будто не замечал, не чувствовал, наоборот, кажется, расценивал свое положение как благополучное. Против обыкновения был чуточку подвижнее, словоохотливее.
Катер был в исправности, ремонтировать перед продолжительным рейсом не было нужды, и команда, состоявшая, кроме Мулла, из штурмана и двух рулевых, за день до рейса отдыхала. Мулл за день три-четыре раза ненадолго наведывался на катер и уходил домой.
По домашним его занятиям не подумать, что на уме у него недоброе. Козырек над крылечком прохудился, и он старательно ножовкой отпиливал дощечки, лазил по лесенке, примерял их. Покончив с козырьком, перекапывал клок земли поблизости от стайки под помидоры. Это уже готовился к будущему году. Лагунов ни на катере, ни в доме Мулла не объявлялся, неотлучно находился на заводе.
Ночью на катере никто из команды не ночевал, доверяли охрану сторожу. Акаченок высказал предложение незаметно осмотреть судно: вдруг оружие со смолокурни да сразу перекочевало на борт. Разве невозможно?
– Ни в коем случае! – строго сказал Звонарев. – И отплывают пусть беспрепятственно. Вдруг за селом где-нибудь на берегу запрятано и по пути хотят забрать. А мы поспешим, проверим и сразу все провалим. Пусть отчалят, часочек проплывут, а там мы их встретим на катере. Есть другие предложения?
Таковых не было.
– Тогда вот что. Мулл выплывает в шесть. Мы выйдем на полтора часа раньше. Катер у нефтебазы.
Кроме оперативников, в кабинете Звонарева находился заместитель начальника по наружной службе Зяблов, тридцатилетний капитан с ранней сединой в темных волосах.
– Возьмешь двух-трех своих парней, – сказал ему майор.
Зяблов кивнул.
– Ну все, – подвел итог начальник милиции. – Акаченок остается здесь, проследит за посадкой Мулла.
– Есть, – без энтузиазма сказал лейтенант. Приказ его не устраивал, ему мечталось быть на катере.
Майор сделал знак Шатохину задержаться.
– Волнуешься, Алексей Михайлович?
– Лишь бы Лагунов сел.
– Сядет. – Майор поискал папиросы, обнаружил пустую пачку. Хотел было спросить у Шатохина, вспомнил: некурящий. С сожалением вздохнул. – Иди отдыхай. Заеду за тобой.
От нефтебазы отчалили затемно при включенном прожекторе.
Оделись, кажется, достаточно тепло, и все равно идущий от воды холод заставлял зябко ежиться. Толкая руки под мышки, поспешили спуститься в теплую каюту в носовой части, где топилась железная маленькая печурка. Один Звонарев остался в будке рядом со штурвальным.
