Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"

Автор книги: Валерий Привалихин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Еще Мария и Михеев выстрелили; Михеев с опережением, но звук вышел почти слитный и протяжный, неестественный, как будто строенный. Это и были выстрелы из трех стволов: разгадавший замысел Карнаухов пустил пулю из своего укрытия, затем еще одну. На темном от времени прикладе бердниковской малокалиберки засветилась свежая белизна – вывороченное дерево.

Выстрелы достигали цели. И, главное, Бердников еще не очухался, не принял решения. Винтовка вздрагивала, как живая, под снайперскими ударами черданских охотников. Еще залп, и ложе годится разве на лучину для растопки печи.

С винтовкой выходило как нельзя лучше. А пес?

Шатохин увидел, как стремительно, рассекая лапами воздух, мчится к ключу Хан.

Секунды, буквально секунды – и настигнет Бердникова. И тогда всё. Конец. Удача.

Хан был единственным живым существом, которое видел Бердников. Он разобрался, что стрельбу ведут из кустов, сообразил, из каких именно, только что не видел стрелков. Но они в данный момент его не интересовали. Понимал, что схватка с собакой голыми руками – дело безнадежное, не отбиться. Метнувшись к палке-рогульке, скинул с нее фуфайку. Как горящую головешку из пламени костра, вытащил из-под выстрелов за конец ствола свою малокалиберку с изрядно покалеченным, превращенным в деревянные лохмотья ложем, вскинул ее навстречу бегущему псу.

Он не целился. По крайней мере, казалось, не целился. Щелчок не был услышан, но он был. Пуля достала Хана в прыжке. Меткая. С размаху пес тяжело ткнулся своей красивой мордой в землю, где-то в двадцати шагах от ключа.

Босой, в свитере и штанах, Бердников кинулся к фуфайке, натянул ее, полез в карман. Очевидно, там были патроны. Да. В следующую секунду он передергивал затвор винтовки. Свободной рукой затем подобрал и сунул за пазуху рубашку. Он отлично сознавал, что в любой момент его могут подстрелить, но он сознавал также, что этого не сделают сразу, прежде подумают, взвесят, и это время намеревался использовать, чтобы уйти, скрыться в тайге.

Действительно, поворот событий неожиданный. Для принятия решения срок отводится самый ничтожный. Либо Шатохин, либо Звонарев сейчас должны сделать распоряжение.

«Выпускать нельзя, – соображал Шатохин, – бить, что ли, по ногам? А что остается?» И тут неожиданно услышал громкий срывающийся голос Звонарева:

– Назад!

Час от часу не легче. Шатохин увидел того, кому адресован приказ. Увидел сержанта Бахарева.

С гибелью пса-любимца Хана выдержка и здравый смысл изменили кинологу. Выскочив из-под укрытия кустарников, он с пистолетом в руке бежал по лугу на сближение с Бердниковым.

Чистое безумие. Надежда, что из малокалиберки с разбитым прикладом невозможно стрелять прицельно, не оправдалась. Впустую прозвучал – сержант слышать не желал – и второй приказ начальника милиции: «Ложись!»

Бердников пока был занят своими вещами, хватал сапоги; но взведенная малокалиберка в правой руке. Долго ли ее пустить в ход?

– А-ай-ай! – сказала сокрушенно Мария Ольджигина.

Занятый сержантом, Шатохин заметить не успел, как она бочком протиснулась сквозь кусты. А когда заметил, поздно было что-то предпринимать: Мария шла по лугу.

– Сдавайся, Мишка. Куда тебе ходить? – громко говорила она. – Слышишь, Мишка? Это я, Ма...

И опять не было слышно звука почти бесшумно бьющей малокалиберки. Шатохин лишь увидел, как крутнулась винтовка в руках у Бердникова.

Мария остановилась, словно раздумывала, стоит ли делать следующий шаг, и, покачнувшись, упала.

А Бердников, проклятый Бердников опять перезаряжал.

Михеев приставил глаз к оптическому прицелу компактного, словно игрушечного, «Лося-4».

– Живым нужно взять! – прокричал Шатохин, глядя на узловатый палец, надавливающий на спусковой крючок.

Треснул выстрел, и без промаха разящая малокалиберка полетела из рук бандита.

– Будет живой, – угрюмо буркнул Михеев. Не посмотрев на Шатохина, он пробирался из укрытия на луг, ломая ветки. – Руки поганые продырявил. Сдался он кому живой!

Последние слова, звучащие как упрек Шатохину, заведующий меховым складом-магазином произнес, уже торопливо приближаясь к лежащей в траве лицом вниз Марии Ольджигиной.

А к обезоруженному Бердникову уже бежали, что есть сил, Бахарев, начальник милиции, Карнаухов, участковый Долгушин.

Присутствия Шатохина там не требовалось. Тем более, Бахарев настиг преступника, тренированным ударом сшиб с ног, скрутил руки.

Шатохин посмотрел и пошел следом за Михеевым к Марии. Медленно, ни на что доброе не надеясь.

Михеев, положив карабин в траву, опустился на колени, с осторожностью перевернул Марию на спину. Голова старой таежницы упала к плечу. Губы плотно сомкнуты, глаза закрыты. Ни крови, ни следа ранения не заметно на короткополой овчинке. Михеев расстегнул пуговицы полушубочка, откинул полы и сразу бурое пятно на одежде бросилось в глаза. Ранение пришлось в верхнюю часть живота.

Михеев неловко склонился, приложил ухо к груди Марии. Долго-долго слушал. Шатохин следил за ним так, будто от заведующего складом-магазином зависело – жить или не жить Марии.

Долгушин и начальник райотдела подбежали к ним.

– Ну?! – подавляя одышку, спросил майор, – жива?

– Вроде, – не очень уверенным голосом ответил Михеев.

– Рация где у тебя? – беря податливую руку Ольджигиной, трогая пальцем запястье, спросил майор у Долгушина.

– В кустах осталась, – сказал Долгушин.

– Живо туда! Передавай, пусть срочно высылают вертолет. И с врачом. Акаченку передай: немедленно задержать завхоза. Немедленно! За Касьяновым...

Он не договорил, как поступить в отношении Касьянова.

– Тащи сюда рацию, сам все передам. Живо! Вот, сволочь, что наделал, – кинул быстрый взгляд в сторону Бердникова.

Шатохин невольно переключил внимание на источник. Около преступника находились сержант Бахарев и охотник Карнаухов.

– Ты чего стоишь как истукан?! Гипнозом своим надеешься ей помочь? – зло, подавляя в себе крик, сказал майор, замечая, что участковый все еще не кинулся выполнять распоряжение, все еще топчется на месте и потрясенно смотрит в лицо Ольджигиной: – Бегом!

Долгушин вышел из состояния оцепенения, побежал, высоко вскидывая ноги. Шатохин смотрел ему вслед. Хмурое небо, готовое вот-вот пролиться холодным дождем, отражало его настроение.

13.

Уже два часа Шатохин сидел на крыльце Марииной избы. Едва ли не весь охотничий поселок собрался сейчас здесь. Люди завороженно смотрели на дверь: когда, наконец, откроется? Кое-кто пытался заглянуть в освещенные окна с задернутыми занавесками.

Шатохину тоже не терпелось узнать, что и как там, в доме. Часто взглядывал на часы, на дверь. Очень долго идет операция. Успокаивал себя: значит, не все потеряно, куда хуже, если бы закончилось быстро.

Не выдержав, поднялся, принялся прохаживаться по двору, от сарая, где стоял мотоцикл, до крыльца.

Мысленно, помимо желания, возвращался в утро, к тому моменту, когда услышал голос майора и увидел бегущего, вооруженного пистолетом Бахарева.

Ах, сержант, сержант! Так все удачно было спланировано. Понять до конца цену своему поступку Бахарев сумел, когда начальник райотдела уже вызвал вертолет, отдал распоряжения Акаченку, лично перевязал Марию и стоял мрачный, курил одну папиросу за другой.

Ни один человек из группы не бросил упрека в адрес сержанта-кинолога, оттого еще острее он переживал свою вину.

Ми-8 с экипажем, командир которого утверждал, что посадка в ночных условиях невозможна, привез хирурга – женщину лет на пять-семь старше Шатохина, невысокого роста, энергичную в движениях, с гладко зачесанными волосами.

Врач, глянув на Бердникова, которого хорошо знала, – как-никак тоже работал в больнице, пусть и не принадлежал к медперсоналу, – присела около раненой.

– До ближайшего населенного пункта летим. В райцентр далеко, – сказала непререкаемо. – Каждая минута дорога.

Ближайшим пунктом был Черданск...

Шатохин помог вынести раненую, спрыгнул на землю.

– Я останусь, Григорий Александрович, – сказал неожиданно для себя.

Не надеялся, что майор согласится, но тот не возражал:

– Хорошо...

И вот в ожидании исхода операции Шатохин прохаживался по знакомому двору, глядел на часы. Третий с начала операции час подходил к концу.

Ходить прекратил, снова сел на скамейку около крыльца. Дверь отворилась, с крыльца сошла хирург.

– Будет она жить? – с надеждой, нетерпеливо привставая, спросил Шатохин.

Врач опустилась на скамейку рядом, устало откинулась к бревенчатой стене. Слышавшие вопрос жители поселка подвинулись ближе.

– Очень серьезное ранение, – заговорила после долгого томительного молчания хирург. – Повреждены почка, петли тонкой кишки, диафрагма... Пулю я удалила, но... Исключительно крепкое тренированное сердце. Просто изумительно... У вас есть сигарета?

– Не курю. Извините.

– За что же извиняться.

Слышавший просьбу хирурга стоявший неподалеку в числе толпившихся у Марииной избы Михеев подвинулся.

– В магазине есть сигареты. Болгарские. «Стюардесса». Принесу пачку, – сказал.

– Не надо. Вы что курите?

– «Север».

– Давайте.

Заведующий складом-магазином торопливо вынул пачку, зачем-то подал сразу две папиросы. С той же поспешностью зажег спичку.

Врач прикурила, сделала несколько медленных затяжек. Она была явно не расположена говорить. Холодно, хирург была одета легко, но не замечала этого. Карнаухов снял свою телогрейку, протянул ей.

Женщина поблагодарила отрывистым кивком, накинула на плечи.

– Никакой надежды? – спросил Шатохин.

– По-моему, нет, – сказала тихо. Прибавила твердо, громче: – Нет. Вряд ли придет в сознание. Меньше будет мучений. – В голосе прозвучали металлические нотки, но в глазах блеснула слеза.

Хирург встала и, не глядя на жителей поселка, пошла прочь от избы Ольджигиной в сторону реки.

Взгляды всех толпившихся черданцев скрестились на ней. Она чувствовала эти взгляды и горбилась.

Врач ошиблась, высказав предположение, что Ольджигина больше не придет в себя после операции.

Мария очнулась ночью, в начале третьего. Шатохин, как ни зазывали его к себе на ночлег охотники, не пожелал идти. Одетый спал на кухне на лавке.

Врач тронула его за плечо.

– Вас зовут.

– Кто? – не сразу сообразил Шатохин, но быстро поднялся, проследовал в комнату.

Сильно пахло лекарствами, верхний свет погашен. Метрах в трех от кровати, на которой лежала раненая, горела настольная лампа с желтым абажуром. Лампа не Мариина, у нее такой нет – принесли от соседей. Издали при рассеянном свете не разглядеть лица Марии.

– Иди сюда, Алексей, – услышал Шатохин слабый, почти неузнаваемый голос старой таежницы.

Он посмотрел на врача. Та позволяюще кивнула, и он прошел, сел на низкую табуретку возле кровати.

Теперь морщинистое темное лицо Ольджигиной было ясно различимо. При первом взгляде казалось, выражение такое, словно и не бывало тяжелых ранения и операции. Спокойное, немного осунувшееся лицо, как будто простыла да слегла с гриппом.

Высвободившаяся из-под одеяла рука Марии легла на руку Шатохина. Сухая ладонь прямо-таки полыхала жаром.

– Видишь, как обернулось, Мария, – Шатохин через силу улыбнулся, легко пожал руку раненой. – Моя вина.

– Плохо говоришь. – Мария закрыла и открыла глаза, выражая так свое полное несогласие.

– Не буду...

– Тот... с собакой?..

– Понял, понял вопрос, – остановил Шатохин. – Тебе вредно много сейчас говорить. Михаила Бердникова взяли, а сержант жив. Тебе его пуля досталась. Придется набраться терпения, полечиться. Ничего, ты сильная, через месяц уже...

– В нижнем ящике комода... – глядя в глаза Шатохину, сказала Мария, перебивая. Впервые, может быть, за все их знакомство, перебивая.

– Что в нижнем ящике? – не понял Шатохин.

– Ремень лежит... Готов. Один кусочек не пришитым остался. Возьми...

– Зачем, Мария?

– На память.

– Да что ты.

– Возьми сейчас же, – раненая заволновалась.

Шатохин посмотрел на врача. Хирург наклонила голову, дескать, не надо перечить.

Он шагнул к комоду, выдвинул нижний ящик. Орнаментированный разноцветными кусочками кожи плетеный ремень, сделанный руками старой таежницы, лежал сверху, на виду. Он взял ремень, задвинул ящик, вернулся на прежнее место.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала Мария. – В город уедешь, женишься. Жене подаришь, память будет...

На сей раз Шатохин воздержался от возражений. Поостерегся. Бодрые его слова ничего не значили, зато могли вызвать новый всплеск неудовольствия, повредить раненой.

– Обязательно возьми, обещаешь?

– Обещаю.

Слабая улыбка обозначилась на лице старой охотницы.

– Вспомнила, – сказала она.

– Что, Мария?

– Еще одну историю. Про медведя. Теперь не расскажу... Трудно... говорить. Ты... иди...

Боль тиком пробежала по губам Марии.

– Иди...

Мария повернула голову к стене.

– Да-да, – шепотом сказала врач. Она спешно надрезала ампулу, наполнила шприц.

Шатохин еще несколько секунд смотрел на Марию, потом, бесшумно ступая, пошел прочь из комнаты. У него было твердое предчувствие: он последний раз разговаривал с Марией.

Мария умерла перед рассветом, в начале шестого. Шатохин тут же доложил об этом по рации Звонареву, сказал, что задержится в Черданске.

– Из управления звонили... – начал было Звонарев, но тут же прервал себя. – Хорошо, – согласился. – Я не смогу быть, дел много. И тебе долго задерживаться нельзя. К двенадцати, нет, к четырнадцати вертолет будет. Не заставляй ждать. Доктор пусть тоже вылетает.

– Есть не заставлять, – вяло, пасмурно отозвался Шатохин.

Промежуток от рассвета до прилета винтокрылой машины предстоял особенно тягостный.

Моросил дождь. Карнаухов в своем дворе под навесом вдвоем с заведующим пушным складом обстругивал доски. Пронзительно-грустный запах смолистых свежих стружек витал в холодном воздухе. Шатохин сидел тут же, на иссеченном лезвием топора чурбаке для колки дров. Склонившись над блокнотом, писал. Это была надпись, предназначенная для памятника. Шатохин почти не обдумывал, строки сами ложились на бумагу:

«Здесь похоронена Мария Ольджигина, знаменитая охотница, человек щедрой души. В годы Отечественной войны она одна кормила население целого поселка. В благодарность люди назвали ее Кормилицей. Всю жизнь она прожила для людей и погибла от руки бандита, помогая милиции в его задержании».

Зачеркнул в середине, решив: лишнее.

Некоторое время рассеянно глядел, как Михеев ножовкой отпиливает уголок обструганной доски, потом записал окончательный текст:

«Здесь похоронена Мария Ольджигина, знаменитая охотница, человек великой души. Она жила для людей и погибла от пули бандита, помогая милиции».

Вырвал лист из блокнота, подал Карнаухову. Тот прочитал с непроницаемым лицом, сказал:

– Сыну отдам, он отчеканит на меди... А как быть с ее оружием?

Берданку Марии после ее ранения подобрал и повесил себе на плечо Карнаухов. Так получилось, ни Звонарев, никто другой из работников райотдела не вспомнили о ней. Оружие так и осталось у промысловика.

– Почему такой вопрос? – спросил Шатохин.

– Она еще два года назад волю свою высказывала. Как бы завещание навроде. Когда умрет, чтоб ее оружие над ее могилой висело.

– Да, – подтвердил Михеев. – По эвенкийскому обычаю.

Шатохин задумался. В сложное положение поставили его охотники. Они не сказали вслух, но не трудно понять, какого ответа ждут. Потом, воля самой Марии.

– Если затвор убрать, просверлить дуло в нескольких местах, подойдет? Не нарушим желания? – спросил наконец.

– Не беспокойтесь, – с удовлетворением в голосе сказал Карнаухов. – Сделаем так, что для стрельбы непригодным будет. Ни одна фабрика не починит.

– Тогда решено... Вертолет прилетит за мной в два. Хотелось бы проводить Марию.

– Успеете до двух-то, – сказал Карнаухов. С написанной Шатохиным бумагой пошел в дом, передать сыну.

14.

То ли начальник райотдела так распорядился, решив дать лишнее время, то ли не получилось раньше, но забрали авиаторы Шатохина вместе с врачом из охотничьего поселка лишь в начало пятого.

В райотделе он появился в сумерках. Новостей за его отсутствие накопилось предостаточно. Школьный завхоз Алатаев и шофер Касьянов уже сутки содержались под стражей. Вера Бердникова как мать малолетнего ребенка не задержана, ограничились пока обязательством о явке к суду и следствию.

Начальник милиции вместе со следователем Луневой вел как раз в это время допрос бывшего культработника. Группа во главе с оперуполномоченным Катасоновым вылетела к потайной избушке, где последние дни обретался Бердников. Вылетели по координатам, оставленным позавчера Марией... Находки там обнаружились знатные. Редкие этнографические, археографические, любые другие научные экспедиции подобного профиля, наезжавшие в таежный северный край каждое лето, могли бы похвастаться, записать на свой счет сразу столько: пятьдесят четыре иконы разных размеров, семь рукописных книг. Все было уже упаковано, опечатано, готово к отправке в крайцентр. Ожидалось только особое на то распоряжение начальства.

Это были внезапные, непредсказуемые находки. Было в избушке, кроме того, гладкоствольное ружье, полторы сотни дробовых и пулевых зарядов к нему, семь пачек патронов к малокалиберной винтовке, то есть прихваченное Бердниковым дома сразу после побега.

Обыск у Алатаева тоже оказался не зряшним. На дне чемоданчика со слесарным инструментом обнаружили паспорт на имя Фокичевой с уже отклеенной фотографией. В паспорт были вложены документные снимки Веры Захаровны Бердниковой.

В квартире у Алатаева тоже находились рукописные книги и иконы, только в небольшом количестве.

Если на редкие вещи, изъятые в охотничьем зимовье, взглянуть возможности не представлялось, то на обнаруженное у завхоза – пока, пожалуйста. Как раз, когда Шатохин вошел в кабинет Акаченка, на столе были разложены книги и иконы.

Художник, которого по ошибке несколько дней назад задержали и доставили в милицию дружинники, действительно сильно похожий на Бердникова, стоял, чуть склонившись над столом. Вероятно, его пригласили в качестве специалиста. Да, потому что, повернувшись, кивнув Шатохину, он тотчас вновь все внимание сосредоточил на том, что находилось на столе. Указательными пальцами взял за уголки икону поменьше, размером в половину папки, повертел, сказал:

– А насчет этой, затрудняюсь определить время изготовления. Середина или конец прошлого века. Точно не скажу.

О первой иконе разговор, видимо, уже состоялся. Жестом художник попросил Акаченка убрать со стола и ту, и другую, чтобы не мешали.

Акаченок поочередно завернул в газеты обе темные доски с ликами святых, положил в открытый сейф. Держась за ручку сейфа, следил за манипуляциями художника.

– Ну что же, взглянем на фолианты.

Уверенным обыденным движением, будто перед ним была какая-нибудь заурядная библиотечная книга, придвинул к себе тяжелый, мрачно тускнеющий обложкой том.

– Так, так, так...

Небрежность художника была, скорее, показной, нарочитой. Раскрыл он книгу аккуратно, плавно. Перевернул лист. Непривычно запестрел на странице крупный рукописный текст.

– Хм, заставочки-то нет, – посмотрел на Акаченка так, словно старший лейтенант был виноват, что на первой странице рукописной книги отсутствует положенная заставка. – М-да, жаль, жаль. Дальше поглядим. Книга, конечно, старинная. Чуть ли, знаете, не шестнадцатый век, эра первопечатания. Но должна быть заставка. Мг... Вот, – он перевернул несколько страниц, победно стукнул пальцами по столу, – заставка!

Необыкновенной красоты заставка, вырезанная из сусального золота, была приклеена к странице. Броские краски на золотой пластине создавали затейливую вязь.

– Конечно, древняя книга. Нововизантийский орнамент, характерный для того периода, – сказал художник. – Тончайшая работа, талантливая.

Он откровенно любовался заставкой, как произведением искусства, забыв, по всей вероятности, где и для какой цели находится.

– Может, и старая, но почему вы решили, что шестнадцатый век, – усомнился Акаченок. – В шестнадцатом здесь и нога человека не ступала. Русского во всяком случае человека.

– Книги не обязательно в тайге на замшелых пнях переписывать, – художник оторвался от рукописных страниц. – Хотя, я знаю, еще до войны за Инноварой было селение, где имелся свой скрипторий, то есть такая мастерская, где переписывали древние книги. А эта-то не за Инноварой переписана, ручаюсь. Книгам, слава богу, на Руси цену знали, берегли. Всюду за собой возили. Вы – сужу по говору – местный. Должны знать, что в наших местах скиты устраивали, когда из центров сибирского старообрядчества перемещались. Со времен Пугачева все на север да на север. От официальных лиц да от церкви подальше.

Художник говорил и, не тратя зря времени, пролистывал фолиант.

– Вот и еще одна заставочка, – остановился, обрадованно показал точно такой же завораживающей красоты, что и первый, золотой яркий листик.

Страницу за страницей перевернул до конца, обнаружил и третий орнаментированный листик.

– Ну вот, три заставки из четырех уцелели, – подвел итог. – Книга в идеальной сохранности. Археографы вам овацию устроят, когда увидят.

Да. Шатохин закусил губу. Если бы не выскочил Бахарев из укрытия, если бы Мария не вышла! Какой бы теперь, правда, был праздник. Заслуженный, завоеванный. Лучше не думать сейчас об этом. Состоится еще разговор особый... А эта, четвертая, то есть начальная недостающая заставка? Уж не Алатаев ли ее отклеил? Вполне допустимо. По привычке подделывать все и вся.

Вторую рукописную книгу художник листал без комментариев.

– Тоже ценная, – сказал, закрывая, – но с первой не сравнится. Моложе и качеством поплоше. Но тоже в отдел редкой книги попала бы.

– Сколько это все приблизительно стоит? – спросил Катасонов.

Художник рассмеялся легко.

– О чем бы ни заговорили, на деньги обязательно переводим. Дорого! Археографы все определят, специалисты по иконам. Я в общих чертах обрисовал.

– Спасибо, Егор Васильевич, – сказал Акаченок.

– Не за что, – художник посмотрел на часы, – мне пора. Будут еще вопросы, обращайтесь.

Художник кинул прощальный взгляд на фолианты, пожал руки всем троим находившимся в кабинете оперативникам.

– Хороший мужик, – сказал Акаченок, когда дверь за художником закрылась. – Титулов, званий хоть отбавляй, по миру поездил, а не зазнался.

– Да, – согласился Шатохин. Местный знаменитый уроженец тоже ему понравился. Простой, ни одной поучающей снисходительной нотки, пока говорил, не проскользнуло. В другое время он не прочь был бы поговорить о художнике, о его картинах, но сейчас в первую голову работа. Спросил:

– Касьянов-то как? За ним что?

– Безобидный, как ягненок, – с иронией отозвался Акаченок. – Паспорт для Бердникова у него оказался. Ему вчера на вахту надо было лететь. На Чачамгу. Шоферить. Чуешь? Пятьдесят километров от жилища Бердникова. Здесь, видать, зарыта тайна семнадцатого числа. Встретиться должны были. Тут мы промахнулись с вахтой, кажется. Не проработали, как следует.

– Сознался?

– Не торопится. Паспорт в рюкзаке между бельем затолкнут. Снимок Бердникова, фамилия другая. Подсунул кто-то, говорит. И белья смена на парочку вахтовиков на месяц.

– Половина белья – на два размера больше касьяновского, – вставил Катасонов.

– И тоже подкинули, утверждает?

– Тут его в другую степь понесло. Простываю, говорит, одно на одно надеваю для тепла. Кутается, словом, как маменькин сынок. И полушубка два, спрашиваю, натягиваешь? Словом, пока импровизация, рассчитанная на дурачка. Пусть, если нравится. Жена Бердникова, как узнала, что муж взят, сразу все выложила, – Акаченок хлопнул по папке, где, должно быть, находился протокол допроса медсестры, Веры Захаровны Бердниковой. – По ее показаниям, Бердников взял с собой одну икону.

– Ту, что у Кудимова? – справился Шатохин.

– Не уточнили еще. То, что мы разглядывали, по указанию мужа, она снесла Алатаеву. В общем, белых пятен почти нет. Сейчас же с вахтовиком потолкуем, и на сегодня будет с нас. Да, Алексей, Звонарев просил зайти сразу, как появишься. Он у Луневой в кабинете.

– Знаю.

В кабинет следователя, находившийся рядом с его, восьмым, Шатохин вошел как раз в самый разгар допроса школьного завхоза.

Одетая в форму, коротко стриженая, заметно осунувшаяся за эти дни Лунева вела допрос. Майор, тоже усталый, бодрящийся, сидел чуть поодаль, справа от письменного стола, на одном из выстроившихся в рядок стульев.

Лунева кивнула Шатохину, майор показал на свободный стул рядом с собой. Алатаев обернулся, поглядел на нового человека настороженно, как бы оценивая, какая опасность или просто неожиданность может исходить от него.

В кабинете было прохладно. Печь если и топили, то утром; давно выстудило, но на лысой голове завхоза блестел в свете электрической лампочки пот. Он не утирал лысину, в меру сил делал вид, будто происходящее относится к нему постольку-поскольку.

Шатохин сел рядом с майором, невольно несколько секунд изучал лицо завхоза, известное по фотоснимкам. Наяву Алатаев выглядел несколько старше. Около глаз – мешки. Сами глаза – мутноватые, видимо, от бессонницы. «Как у несвежей рыбы», – невольно пришло на ум сравнение. Хотя, может, и не бессонница виновата. Виденные снимки все-таки пяти– или даже семилетней давности.

С приходом Шатохина возникла небольшая пауза. Лунева вынула из ящика письменного стола конверт, положила перед собой, продолжала:

– Не понимаю, гражданин Алатаев, на что вы рассчитываете? Просто неразумно себя так вести. Может, надеетесь, поговорим да отпустим вас с миром? Напрасно. Зачем-то утверждаете, что фолианты купили.

– Купил, – быстро сказал завхоз.

– А Бердникова созналась, что передала их вам. Не бескорыстно, не из большого уважения. Что ж, будет очная ставка с ней и с Фокичевой.

– Мало ли наговорят.

– Несерьезно. Пожилой человек. В вашем положении говорить и говорить, а вы отнекиваетесь. Как в детсаду.

– Фолианты купил в Шаламовке.

– Да-да, у случайного, проезжего человека. А иконы вам подарила три года назад недавно умершая бабуля. Уже внесено в протокол.

– Не было никаких даров, – со вздохом сказал Алатаев.

Лунева с нарочитой медлительностью взяла конверт, извлекла оттуда несколько снимков. Насколько мог издали разглядеть Шатохин, на фотографиях был какой-то дом.

– Узнаете? – повернула снимок изображением к Алатаеву следователь.

Завхоз молчал. Пальцы отстукивали по колену ритмическую дробь.

– Это ваш дом в крайцентре, – продолжала Лунева. – По улице Сенной, тридцать три. Особняк приобретен вами в прошлом году двадцатого января за шестнадцать с половиной тысяч. Дорого, но стоит того. С центральным отоплением, с ванной, канализацией и прочими удобствами. Не будем перечислять все достоинства вашей собственности. Нам надо выяснить – на какие средства куплен?

Алатаев с ответом не спешил. Майор вынул записную книжку, на чистом листке написал:

«Звонили из управления, требуют немедленного твоего вылета. Билет взят на утро. Иди собирайся. Доведут без тебя, главное сделано».

Шатохин прочитал, взял у начальника райотдела книжку, черкнул: «Понял».

Можно было уходить, но он медлил. Что у Алатаева собственный дом в краевом городе, было новостью, и он подождал, будет завхоз открещиваться или благоразумие хоть на этот раз победит.

– Ну и купил. Допустим. Что плохого? – с вызовом посмотрел на следователя Алатаев.

– Вы невнимательны, – последовало в ответ. – Мы ведем речь, на какие деньги?

– Мало кто в моем возрасте не имеет сбережений на старость.

– Сбережение сбережению рознь. На ваших книжках, – Лунева сделала акцент на слове «книжках», – денег еще куда больше, чем стоит дом.

– Это что, преступление, что я копил, а не транжирил деньги?

– Оставьте в покое свою рачительность. Мы посоветовались, связались кое с кем, – Лунева посмотрела на майора, – и, знаете, склоняемся к выводу, что сбережений у вас нет. Есть дары тех благодарных, кому вы устроили липовые документы.

– Ну, вы гнете, однако...

– Да-да, не надо делать оскорбленное лицо. Думаю, постепенно вы во всем признаетесь. Нет – сами дойдем до истины. За фальшивыми документами вряд ли бы стал обращаться тот, у кого срок наказания малый. Расходы, да и жить впредь под чужим именем – тяжело. Проверим уехавших судимых.

Алатаев молчал.

Завхоз Шатохину был понятен и неинтересен. Он поднялся.

– Заставка в рукописной книге отклеена – ваша работа? – спросил перед тем, как выйти.

Алатаев даже не удостоил взглядом оперативника. И без того слишком много вопросов свалилось на его голову.

Шатохин постоял в пустом коридоре. Идти не к кому. Все, находившиеся в райотделе в этот вечерний час, заняты. Заглядывать к ним – только мешать. Действительно, его работа здесь закончена.

Последнее, что связывает с Нежемским райотделом, – ключ от кабинета. Сдать – и всё. Уйти, не заглянув? Нет. Он подбросил на ладони ключ, отпер дверь с потускневшей медной цифрой «8».

Включив свет, сел за стол. Вот и прощается. Обвел взглядом кабинет. Задержал глаза на стуле с отломленной ножкой. Год простоял в углу. Собирался выкинуть, так и не собрался. Теперь уж на усмотрение нового хозяина. Завтра Акаченок переместится сюда. Мог бы уже занять кабинет, по должности положено, из деликатности медлил.

Жалко расставаться. Со Звонаревым, с Луневой, с Гнездиловым, с Акаченком.

Будет ли он им писать? Вообще, не любитель посылать открытки и письма. Поначалу изредка, конечно, будет. До лета. Пока они в Нежме. Летом разъедутся все, кто куда. Нежма станет дном водохранилища...

А вот Черданск сохранится на карте. И Марии Ольджигиной он писал бы. Да теперь не напишешь...

Он вспомнил свой предпоследний приезд в Черданск, отказ Марии сообщить координаты потайных избушек, в которых мог бы прятаться бежавший Михаил Бердников. Вспомнил, как удивился по этому поводу. Подумать только: едва удержался, чтобы не высказать слова упрека старой таежнице! А ведь Мария, скрывая местоположение избушек, хотела оградить его и других сотрудников милиции от снайперских выстрелов Бердникова...

Удалось. Оградила. Только сама... Представил свежий холмик под елкой, подвешенную около могилы дулом вниз берданку...

Пора идти. Он направился к двери, погасил свет, но, берясь за ручку, вспомнил, что оставил ключ на столе, в полумраке пошел за ним. Взяв поблескивающий хромированный ключ, приблизился к окну. В доме напротив окошки светились голубоватым светом. Там отдыхали после рабочего дня, смотрели телевизор.

На улице дождливо, ветрено. Оголенные ветки рябины скребли по стеклу. Ягод не было. Упали, надломившись под порывом ветра, или птицы склевали?..

«Хватит. Прощание затянулось», – сказал себе Шатохин, решительно отстраняясь от окна.