Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)
По понедельникам телеателье открывалось после обеда. Шатохин, засунув руки в карманы плаща, постоял с минуту около дверей, поизучал расписание работы, потом заспешил к трамвайной остановке, проехал в Старый центр, где находился букинистический магазин.
Директор «Букиниста» Цишкевич, добродушный, всегда улыбчивый пожилой толстяк, был хорошо знаком Шатохину. Около года назад Шатохина избрали депутатом в районный Совет. Цишкевич тоже был депутатом. Они состояли в одной комиссии и на заседаниях сидели вместе, а потом вместе шли до остановки.
Неделю назад Шатохин прочитал в газете заметку директора. Он жаловался на тесноту. Магазин разросся, счет книгам на многие тысячи, а нового помещения не думают выделять. Чтобы не отказывать в приемке книг, директор вынужден складировать их у себя в кабинете. Но был бы кабинет в полном смысле слова, а то – каморка. Книги натолканы в ней до отказа.
Шатохин читал заметку, улыбался, качал головой. Уж если такой терпеливец, каким был Цишкевич, решил жаловаться, значит, дела впрямь неважные.
Действительность, которая предстала глазам Шатохина, была куда живописнее того, что рисовалось воображению при чтении газеты. Книги от пола до потолка по всему периметру комнатки-восьмиметровки теснились волнистыми стопами, нависали, как сталактиты. В центре комнатки за столом, тоже заваленным журналами и книгами, сидел Цишкевич – седоволосый, с красным от духоты лицом, в одной рубашке с закатанными рукавами.
При виде Шатохина дружелюбная улыбка появилась на лице, он протянул через стол для пожатия пухлую руку.
– Рад такому гостю, не ожидал, – сказал он. Заметив, как опасливо покосился на книжные сталактиты Шатохин, пошутил: – Пруст пробками обивал стены, спасался от астмы, а я вот от одышки – книгами... Так какие заботы привели ко мне Алексея Михайловича?
Шатохин протянул листок с записанными названиями книг.
Директор проворно пробежал глазами, спросил:
– Очевидно, нужна подробная консультация?
– Да, – кивнул Шатохин
– Прежде всего разберемся с названиями. Вы в них, полагаю, не уверены.
– Не особенно...
– Тогда, видимо, под похождениями старца Кузьмича подразумевается книга «Легенда о старце Федоре Кузьмиче и Александре Первом». Была такая совершенно нелепая легенда, связывавшая два этих имени. Легенда, будто царь Александр не умер в Таганроге, а под именем старца Федора Кузьмича скрылся в наших краях и прожил в добром здравии еще сорок лет.
– Любопытно, для меня новость, – признался Шатохин.
– Да..? Эта книга вышла в начале века. Кажется, в седьмом году.
– Названия других верно записаны?
– Во всяком случае, такие есть. Приключенческие.
– Они вышли в середине прошлого века?
– Что вы, много позднее. Приключенческие книги середины прошлого века – редкость. Не исключительная. Но у нас их достать практически невозможно. В европейской части в букинистических магазинах это сделать несколько проще. Сибирские букинисты стариной беднее. Понимаете, почему?
Шатохин пожал плечами.
– Вам говорит что-нибудь имя Петра Ивановича Макушина?
– Сибирский просветитель?
– Похвально, – удовлетворенно кивнул Цишкевич. – Он первым развернул книготорговлю по Сибирскому краю, заметьте, с тысяча восемьсот семьдесят третьего года. До него на целые губернские города по нескольку сот случайных книжек насчитывалось. Дикость... А ваши, будем говорить ваши книги, напечатаны через четверть века после этого. Если бы даже они попались Макушину, вряд ли бы он купил. У него была своя цель – просветительство, грамота.
– А в собраниях коллекционеров?
– Нет. Можете мне поверить, я тридцать с лишним лет занимаюсь с книжниками. Нет! У кого случайно старинная книга окажется, несут ко мне. Если в коллекцию пройдет мимо меня, я услышу. У собирателей натура такая: тупым ножом легче зарезаться, нежели приобрести и помалкивать.
– И все-таки, Михаил Абрамович, именно эти книги месяца три назад промелькнули, – сказал Шатохин.
– В коллекции? – живо поинтересовался Цишкевич.
– Нет.
Цишкевич отложил бумажку со списком книг, задумался. Пухлая рука медленно машинально перебирала страницы лежавшего сверху в стопе «Сибирского вестника».
– Были хорошие частные библиотеки перед революцией, – заговорил директор. – У преподавателя мужской гимназии Любимова, у капитана Стойлова. Знаменитый капитан, первым провел суда по Обь-Енисейскому каналу. Но у этих все уже взято из книжных магазинов Макушина... Да, еще библиотека Фукса. Не доводилось слышать о Фуксе?
– Нет. Я ведь приезжий.
– Ну, о Фуксах и из коренных жителей редко кто знает. Были такие торговцы скобяными изделиями. Отец и сын, обрусевшие немцы. Пока железной дороги не было, старший за товаром для магазинов сам с обозами ездил на лошадях. Любил чтение. Как поедет, два-три десятка книг попутно обязательно привезет. А ездил много. Потом к сыну, естественно, перешла библиотека. Тот уже с размахом пополнял – пообразованнее отца был, да и деньгами меньше стеснен. Говорили, богатое собрание было. Тысячи две томов. Вот в этой библиотеке могли быть интересующие вас приключения. Старший Фукс мог приобрести. Но, – Цишкевич сокрушенно развел руками, – библиотека погибла.
– В гражданскую войну?
– Вероятно.
– Пожар?
– Вряд ли. Кулинарное училище знаете где? Двухэтажный кирпичный дом старинной кладки на Конармейской. Это и есть бывший дом Фукса. Он никогда не горел. Просто книги пропали. Сгинули.
– Разыскивать их не пробовали?
– Пытались. Безуспешно. Я потому и говорю – погибла. Правда, однажды мне показалось, что фуксовская библиотека вот-вот отыщется. Но, к сожалению, посветило да погасло. Я вам расскажу. Я был тогда в вашем возрасте и, пожалуй, – Цишкевич окинул взглядом Шатохина, – потоньше вас. Да... И вот однажды летом молодая еще женщина приносит ко мне сеточку книг. Вот в эту конурку, где мы сидим. Ничего выдающегося в сеточке. Тогда мы платили за книги меньше, а несли их люди охотнее. Много прелюбопытных изданий попадалось. Но что все-таки примечательно: все книги, какие женщина принесла, – из собрания Фукса. Книги я принял и, конечно, не преминул спросить, как они у нее очутились? Она замялась. И понятно: кому на такую тему приятно объясняться. Очередь за нею ждет. Попросил приносить еще, если есть. На том и расстались.
– Не принесла?
– Нет. И с тех пор о библиотеке Фукса ничегошеньки не было слышно.
– А почему вы решили, что книги из собрания Фукса?
– О, это просто. На пятой странице каждой книги внизу Фукс ставил красной тушью свою печать. Жирный эллипс и в центре фамилия. Вот так. – Цишкевич взял ручку, начертил эллипс, внутри написал «О. Фуксъ». – Почему на пятой и почему красной тушью, едва ли кто возьмется объяснять. Скорее всего, прихоть владельца.
– Вы один тогда, в пятидесятых, работали?
– Почему один. Я директором был, еще старший продавец, два просто продавца. Как и нынче.
– А без вас не могли принять книги у той женщины?
– Исключено! У меня твердое правило было: принимаю только я. Доныне в этом деле консерватор. Понимаю, что бы вам хотелось услышать. Должен разочаровать. Я не досказал. Потом ведь я подождал, подождал да и на квартиру к ней сходил. Адрес в квитанции оставался записанным, отыскать нетрудно. Но, как и думал, случайность. Она в доме Фукса – а тогда там семилетняя школа размещалась – уборщицей работала. Немудрено, в закутке где-нибудь на книги наткнулась. На остатки.
– Михаил Абрамович, а не помните фамилию женщины?
– Помилуйте, – Цишкевич всплеснул руками. – Тридцать два года. Целый жизненный цикл.
– И адрес тоже?
– И адрес забыл, – сказал директор. – Но с ним проще. Сразу за Крестьянскими банями двухэтажный дом. Подняться на второй этаж, и дверь не то направо, не то налево. Только не прямо.
– Спасибо, Михаил Абрамович.
– Да за что же? Похвальна ваша настойчивость. Так, глядишь, с вашей помощью что-то узнаем о библиотеке. Только ведь, – Цишкевич вздохнул, – может статься, ни женщины нет, ни дома...
5.
Двухэтажный, старинной постройки дом с кирпичным цокольным и бревенчатым вторым этажом стоял за Крестьянскими банями. На соседней улице стройной шеренгой, точно толстые свечи с фитилями-антеннами, высились девятиэтажки из белого силикатного кирпича. До Конармейской новостройка пока не добралась.
С полминуты Шатохин постоял, словно примерялся к нужному ему дому. Дом этот, видимо, некогда был украшением улицы благодаря замысловатой тончайшей резьбе по наличникам и карнизу, безупречной фигурной кладке цоколя. Но с годами обветшал, дал усадку. Нижний край окон первого этажа был вровень с коленом. Шатохин скользнул глазами по окнам второго этажа. Какие-то окна принадлежали женщине, приходившей три десятилетия назад к букинисту? Найдет ли он ту самую женщину, и, главное, будет ли в том прок?
Как ни был занят своими мыслями, не мог остаться равнодушным, подосадовал на чью-то глупость: пришло же на ум замазать наличники темно-синей краской. Окна от этого приобрели вид закопченных икон в непомерно тяжелых окладах, и весь дом поугрюмел, насупился.
Миновав массивные ворота, резные столбы и тесовая обшивка которых были пепельными от времени, Шатохин попал во дворик, неожиданно очень опрятный, с детскими качелями и песочницами, засаженный акациями и черемухой. Пышные головы темно-бордовых, не увянувших георгинов маячили в глубине двора. Все было вычищено, выскоблено; жильцы, чувствовалось, любили ухаживать за двориком. Одно портило вид в нем – дровяники. Скособоченные, такого же пепельного цвета, что и ворота, они нестройно тянулись по правую от входа руку. Доски кое-где прохудились, и дырки были залатаны листами ржавого железа. Амбарные замки висели на щелистых дощатых дверях.
Легко запрыгнув сбоку на крылечко под узорчатым железным козырьком, Шатохин по рассохшимся скрипучим ступеням лестницы поднялся на второй этаж. Три обитых клеенкой и войлоком двери было на площадке. Не размышляя, Шатохин нажал на кнопку звонка у двери слева.
Шагов за дверью он не услышал, войлок хорошо скрадывал звук. Раздался щелчок открываемого замка. Дверь раскрылась. Худая седоволосая женщина с морщинистым лицом в длинном халате и с дымящейся папиросой в руке стояла перед Шатохиным.
– Вы здесь давно, наверно, живете? – спросил Шатохин, поздоровавшись. – Мне бы хотелось узнать...
Он умолк, не договорив, что бы ему хотелось узнать, боясь сразу насторожить, отпугнуть от себя женщину.
Она сделала неторопливую глубокую затяжку, медленно кивнула, отступила на полшага в глубь коридора, давая возможность Шатохину войти.
– Благодарю, – сказал он. – Я по делу. Если не возражаете, сниму плащ.
– Снимите, раз вошли, – согласилась женщина.
Не скоро покинул Шатохин двухэтажный дом по соседству с Крестьянскими банями. Выйдя, сразу остановил случайно возникшее здесь, в незаасфальтированном закутке, такси, поехал в лабораторию к Рогожину.
В управлении появился, когда вторая половина дня была в полном разгаре.
Полковника Пушных на месте не оказалось – на совещании у генерала, зато Кунцев сидел в своем кабинете. Он уже успел побывать в Саврасино на дачах и на фармацевтическом предприятии, встретился с экспедитором Сапрыкиным.
Шатохин просмотрел запись объяснения экспедитора. Ничего неожиданного. Экспедитор без большой, правда, охоты, но подтвердил, что «честное слово, в первый раз унес с завода и продал дачникам канистру чемеричной настойки». Кунцев одним этим не удовлетворился: взял справку у главного технолога. Предприятие в связи с нехваткой спирта выпускало с начала года только водную настойку чемерицы, спиртовая в последний раз делалась в прошлой пятилетке.
– Так что, скорее всего, кто-то за дружеской беседой подлил ему отравы в скромный кубок, – сказал Кунцев. – Но кому понадобилось? Логики пока не вижу. Что в ателье говорят?
– Ателье ты завтра займешься. А логика, возможно, есть, – сказал Шатохин. – Доводилось слышать о фуксовской библиотеке?
– Это что, какое-нибудь частное собрание?
– Да.
Шатохин в двух словах пересказал слышанное утром от директора магазина «Букинист».
– И что, нашлась библиотека? – Кунцев внимательно посмотрел на Шатохина.
– Она и не была потеряна. По крайней мере, когда ее принялись разыскивать, для этого достаточно было часа, от силы, двух часов времени. Беда в том, что очень просто было найти.
Шатохин сделал короткую паузу, снял плащ, повесил рядом с кунцевским.
– Ну-ну, продолжай, – попросил Кунцев.
– На дом Фукса после революции обратили внимание, когда началась борьба с беспризорностью. Понадобилось помещение для приюта. Жили там не то родственники, не то прислуга, их выселили. Вся обстановка оставалась, как при хозяине. Мебель решили оставить на месте. А библиотеку пожалели, слишком роскошная, а селятся все-таки беспризорники. Придумали временно спрятать ее в подвале. Подвалы в доме были с секретами, с потайными дверьми, недаром торговцы жили. Нашли подходящий уголок, перенесли книги туда, а ход заделали кирпичом, кладкой. Разруха кругом, тиф, есть нечего, не до книг... Беспризорность была ликвидирована, учреждение съехало, какое-то другое поместилось.
– А книги похоронили, – подсказал Кунцев.
– Да. Кто прятал, потом не хватился. А обнаружили библиотеку в пятьдесят первом году. В дом Фукса тогда перебралась семилетка. Директор школы оказался человеком деловым, обследовал свои владения тщательно и в подвале натолкнулся на замурованный ход. Его, понятно, разбросали и наткнулись на книги. В подвале не все тридцать лет было сухо. Некоторые книги попортились, взялись плесенью. Директор сам едва ли имел образование больше семилетки. А советоваться ни с кем не любил. Заглянул в две-три книжки под обложки, увидел старорежимные яти и фиты и распорядился выкинуть древнее хламье на помойку. Библиотеку уже искали в то время. Правда, где угодно, только не в доме прежнего владельца, слишком близко. Возможно, после того, как директор отдал свое распоряжение, к нему и приходили. Вряд ли он рассказал истину.
– Соломон! Что еще скажешь, – усмехнулся Кунцев. – Ну, и как было выполнено соломоново решение?
– Слушай дальше. С директором вместе были сторож и уборщица. Сторож – неграмотный мужик, для него какие сомнения? Раз директор сказал хлам, значит, точно хлам. А вот уборщица, хоть и не очень разбиралась в книгах, оказалась умнее директора.
Директор понаблюдал, понаблюдал, как выполняется его распоряжение, и ушел. Сторож тоже скоро исчез. Она одна осталась. Решила, зачем добру пропадать. Да и жалко. Кожаные переплеты, блестящие застежки. Чего-то, наверное, стоит. Какие посохраннее на вид книги откладывала, около забора припрятывала. Сторож пришел к вечеру, поджег кучу, как было велено.
– Лихо, – сказал Кунцев. Он, очевидно, живо представил себе этот костер из раритетов. Обычное хладнокровие изменило ему. Он встал, принялся прохаживаться.
– Лихо, – согласился Шатохин. – Дом уборщицы стоял недалеко, банный двор миновать. Она дождалась темноты и перенесла спрятанные книги в свой дровяник, накрыла от дождя сверху рубероидом. Она из деревенских, побаивалась, как бы кто не хватился книг. Понимала, что директор школы большую глупость спорол. Полтора месяца прошло, все тихо, она успокоилась, взяла несколько книжек на пробу и понесла в магазин. Прямо к Михаилу Абрамовичу. Знаешь Цишкевича?
– Его весь город знает, – отмахнулся Кунцев. – Дальше.
– Михаил Абрамович принял книги. Уборщица боялась вопроса, откуда они, и этот вопрос был задан. Это бы еще пережить можно. Однако на другой день к уборщице явился старший продавец «Букиниста». Сказал, что собрание Фукса – ценность государственная, и если он сейчас же пойдет куда следует и скажет об этой библиотеке, уборщицу немедленно арестуют, а книги будут конфискованы. Короче, продавец сначала насмерть перепугал ее, а потом дал за все содержимое дровяника полторы тысячи, старыми еще деньгами, и откланялся, увез книги. Потом продавец быстро уволился, перебрался в Кузбасс.
– И кто этот пройдоха?
– Симакин Василий Ерофеевич! По материнской линии родной дядя погибшего на даче Симакина! Сын был на материной фамилии.
– Дядя где живет?
– Умер. В этом году, в марте, в шахтерском городке Анжеро-Судженске. На семьдесят втором году. Племянник ездил на похороны.
В кабинете воцарилась тишина.
– Выходит, – первым нарушил молчание Кунцев, – дядюшка с племянником вели тайную книготорговлю. Наверняка были постоянные клиенты. Племянник остался один с наследством и не поладил с компаньонами, – голос у Кунцева от слова к слову звучал все увереннее. – Будем искать, изучать знакомства Симакина-старшего?
Шатохин несогласно покачал головой.
– Не то. Не похоже. Вряд ли вообще Симакин-младший причастен к торговле книгами. Времени сколько прошло. Если верить уборщице, а ей обманывать нет смысла, к Симакину перешло от всей фуксовской библиотеки томов четыреста – четыреста пятьдесят. Едва ли из любви к книгам продавец околпачил уборщицу. Сбыть выгодно рассчитывал. И уехал, наверное, главным образом, потому, что книги меченые, библиофилы ищут их: как продавать? Он до выхода на пенсию тридцать лет на шахте бухгалтером работал. Зарплата скромная, скорее всего, книгами подкармливался. Если что-то и уцелело до последнего времени, то крохи. Рогожин рассказывает, он семь лет назад бывал на правах друга в Анжеро-Судженске в гостях у старшего Симакина. Не было в его доме на виду старинных книг. Он библиофил, заметил бы.
– Почему они должны быть выставлены на обозрение?
– А почему бы и нет! После стольких-то лет он хозяин полноправный. Не заметить можно было при условии, что их очень мало.
– Тогда, возможно, вообще случайное совпадение, книги ни при чем?
– При чем. Видимо, все-таки при чем. Рогожин хорошо помнит: в тот вечер, когда он решил, что Симакин докатился или вот-вот докатится до спекуляции и поскандалил с ним, он видел в книгах кругляшки и какие-то подписи внутри. Он подумал еще, что подписи на иностранном языке. Буква «Ф» в инициале Фукса в дореволюционном написании выглядит как «О» с горизонтальной палочкой внутри. В фамилии на конце «ять». Думаю, кое-что из книг перешло к племяннику. Но это уже мелочь, должно быть. Десятка два, три – максимум сохранил дядя. Самых любимых, с которыми расставаться жалко. Все же не зря именно в книжном в молодости работал. Чтобы больше сохранилось – не поверю. Пусть три десятка, пусть каждая по сотне стоит. Кто за три тысячи решится на убийство?
– Почему три? Есть такие редкости, за одну больше дадут, – возразил Кунцев.
– В фуксовском собрании таких не было.
– Знать бы, что там было, чего не было. Может, список где сохранился? Собиратели любят по десятку раз свои коллекции переписывать, переучитывать.
Шатохин пожал плечами.
– Поискать надо, поспрашивать.
Раздался звонок телефона внутренней связи. Кунцев снял трубку. Звонил полковник Пушных. Он вернулся с совещания и обоих приглашал к себе.
Полковник выслушал доклад Шатохина, прочитал справку с фармацевтического предприятия и объяснение экспедитора.
– Уголовное дело не возбудили еще? – спросил.
– Нет пока, – ответил Шатохин.
– Пора! Будем ставить в известность прокуратуру. Значит, фуксовская библиотека?
Шатохин кивнул.
– Интересно. – Начальник отдела уголовного розыска перевел взгляд на Кунцева. – Ну что же, старший лейтенант, пусть Шатохин прорабатывает свой вариант, не будем мешать. Но на работе у Симакина побывать все-таки нужно. И в аптекоуправлении тоже. Нынче бы желательно. Но нынче, – Пушных взглянул на часы, – не успеть.
Начальник отдела смотрел на старшего лейтенанта, но скрытый упрек был адресован Шатохину. И упрек справедливый. Прав ли, нет он, увлекшись всецело своей версией, проделать самое первостепенное – его обязанность.
– Разрешите идти, товарищ полковник?
– Да-да, ступайте оба, – кивнул Пушных, – и обязательно держите меня в курсе.
Лузин при описании вещей в квартире Симакина проявил дотошность. Скрупулезно перенес на бумагу названия всех оставшихся после хозяина книг и имена авторов. Даже тонкие брошюры и журналы счел нужным включить в список. Достаточно было пяти минут, чтобы убедиться: книг, о которых вспоминали муж и жена Рогожины, в квартире не было.
Из этого трудно сделать какие-то выводы. Симакин мог продать, подарить, выменять их. Последнее особенно вероятно. Он радиолюбитель, постоянно конструировал, а такие люди – Шатохин знал по недавнему делу – склонны к самым неожиданным обменам. Правда, Симакин мог получить какой угодно дефицит в лаборатории у друга, но не будет же постоянно побираться. Даже у друга.
Да, книгами Симакин мог распорядиться как угодно, расстаться с ними вполне добровольно, и все-таки Шатохин склонен был думать: пропажа книг и смерть Симакина – звенья одной цепи. Одна и две – еще случайности, но набор их ближе к закономерности. Дядя завладевает книгами, через тридцать лет они выныривают у племянника – случайность. И вполне объяснимая. Но дальше, между обнаружившимися вдруг и вновь пропавшими книгами и смертью Симакина-младшего должно лежать то, что переводит набор случайностей в закономерность. Вот только что?
Без толку было глядеть в список вещей и пытаться сделать какие-то неожиданные выводы. На сегодня достаточно, пора отдыхать. Шатохин положил в сейф папку, закрыл его. Кинул в карман ключ, потянулся до хруста в костях и пошел из кабинета.
Включенное на программу «Маяк» радио проиграло половину одиннадцатого, когда он оказался дома. Попил чаю, набрал в ванну горячей воды. Прежде чем отправиться принимать ванну, подошел к телефону. Поколебался: удобно ли звонить сейчас Цишкевичу? Все-таки набрал номер.
– Шатохин, – назвался он. – Извините, что поздно, Михаил Абрамович.
– Пустяки, у нас за полночь ложатся. Узнали что-нибудь о библиотеке?
– Да. Я вам позднее расскажу, не сейчас. А пока подскажите, нет ли где списка этой библиотеки. Каталога.
– Списка, списка, – повторил на другом конце провода Цишкевич. – А вы не пробовали обращаться к Волохонскому?
– К Волохонскому? Кто это?
– Хоть вы и говорили, что приезжий, все-таки знать должны. Он передачи ведет по телевидению. По краеведению.
– Честно признаться, у меня телевизор на первой программе постоянно. А местные передачи – по второй.
– Напрасно не переключаете. Для нас с вами не знать жизни своей провинции – провинциализм. А в вашей работе... Простите, вам же про Волохонского нужно, а я поучаю. Так вот, Волохонский одно время у Фукса служил секретарем.
– У Фукса? Вы же сами говорили утром, что Фукс в гражданскую убит.
– Я и теперь не отрицаю, убит. Но это было до гражданской, – Цишкевич сделал ударение на слове «до».
– И что, секретарь до сих пор жив?!
Безмятежный легкий смех послышался на другом конце провода.
– Жив-здоров, в ясной памяти. А передачи «Родной край», которые вы не смотрите, делает профессионально. Я, например, заслушиваюсь и засматриваюсь.
– Обязательно посмотрю.
– Хорошо. Я вам сейчас продиктую его телефон, записывайте. Номер простой: две двойки, две шестерки, две единицы. Никита Аристархович. Если доведется встретиться с ним, сначала похвалите все-таки его передачи, одобрительно отзовитесь о купании в проруби, а уж тогда, что нужно, он вам с удовольствием расскажет.
6.
Волохонский на свидание согласился охотно. Его голос в трубке звучал бодро и бойко. Адрес? Это лишнее. По адресу его, пожалуй, не вдруг отыщешь, его дом не на самом проспекте. Лучше так. Он как раз сейчас отправляется на прогулку. Молодой человек знает, где находится магазин «Фарфор. Фаянс. Хрусталь»? Прекрасно! Ровно в полдень они встретятся у центрального входа в магазин. А пока – всего доброго, он отправляется гулять. В трубке поплыли гудки отбоя.
Шатохин улыбнулся, кладя трубку. Вступление предполагало интересную встречу. Хорошо бы в придачу и полезную.
К магазину Шатохин подошел за четверть часа до условленного времени. Волохонский, оказалось, уже поджидал. Одетый в легкую куртку защитного цвета с откинутым капюшоном, в трико и спортивные туфли, прохаживался вдоль витрины с заложенными за спину руками. Был он среднего роста; фигура сухая, верткая. Если бы Шатохин не знал истинного возраста, он бы дал Волохонскому семьдесят пять – столько было на вид. Седые волосы очень коротко подстрижены и зачесаны вниз, на высокий лоб, лицо в неглубоких морщинах и довольно свежее для столь преклонных лет.
Пожимая руку Волохонского, Шатохин отметил, что и кожа на тыльной стороне ладони не истончилась, как бывает у стариков. Пожалуй, одно-единственное, что выдавало глубокую старость и что не сразу было подмечено, – мочки ушей предательски обвисли. Как бы там ни было, выглядел Волохонский молодцом.
Они улыбнулись друг другу, и Шатохин вдруг вспомнил, где он уже видел этого спортивного, очень современно одетого старика. Не по телевизору, нет. Прошлой зимой, в январе, он забрел на Белый пруд. Там были заплывы моржей. На двадцатиградусном морозе, не спеша, в одних плавках прогуливались около ямы-проруби, в которой плескалась темная вода, мужчины. Яма от стужи дымилась, и погрузиться в нее было страшно, как в кратер. И вот самый старый из моржей сел на льдистый неровный край ямы-проруби, оттолкнувшись руками, соскользнул в воду. Волохонский и был тем моржом.
Шатохин напомнил про то купание, и Волохонский довольно засмеялся, взял его под локоть.
– А вы тоже, – Волохонский с ног до головы оглядел Шатохина, – чудесно выглядите. Пойдемте, что мы будем, как дворняги, на улице.
Двухэтажный, послевоенной постройки дом, в котором жил Волохонский, стоял за магазином. Никаких трудностей поиск его, конечно, Шатохину не доставил бы. Просто, видимо, старик сам захотел его встретить, поглядеть и решить, стоит впускать к себе в квартиру или нет.
Крупногабаритная квартира Волохонского на верхнем этаже имела очень удобную планировку. Просторный длинный коридор, большая кухня, две изолированные комнаты. По убранству коридора уже можно было заключить: в квартире хоть и не очень уютно, зато чисто.
– Мне предлагали присылать студентов для уборки, – верно расценил хозяин любопытный взгляд гостя, – отказался. Сам себя обслуживаю. Два раза в месяц – генеральная уборка, а с веничком каждое утро прохожусь. А вы думаете, зачем старику физическая культура? Я еще и передачи по телевизору веду, и лекции раз в неделю будущим учителям читаю.
Волохонский помог гостю снять плащ, провел в комнату. Мебель там вся была современная, недавно приобретенная. У окна – двухтумбовый полированный стол, на котором пишущая машинка «Эрика» с вложенным полуисписанным листком; посередине комнаты – кресла вокруг шахматного столика; несколько полочек книг – вот и вся обстановка. Единственное, что с натяжкой коим-то образом могло указать на возраст владельца комнаты, – вместо люстры выгоревший матерчатый абажур с бахромой.
– Садитесь за столик, – сказал Волохонский. – У меня раньше были кожаные кресла, очень удобные. Но протерлись. Искал такую же кожу и кто бы мог обить – не нашел. Выставил в подвал. А стол старый сам выбросил, боковых ящичков в нем не было. А я забывать немного стал, что где положу.
Волохонский вышел из комнаты, вернулся вскоре с двумя китайскими термосами и пластмассовыми белыми стаканчиками.
Хозяин пододелся: поверх спортивной на «молнии» рубашки натянул душегрейку. Откупорил один термос. Тонкий аромат поплыл по комнате.
– Кофе. Для вас заранее приготовил. – Волохонский налил полстаканчика, потом себе из другого термоса, сел. – Мне утром Михаил Абрамович звонил. Симпатичный молодой человек, говорит, интересуется библиотекой Фукса.
– Да, Никита Аристархович, – сказал Шатохин. – Вы ведь одно время перед революцией работали у Фукса секретарем...
– Я?! Был секретарем? – недовольно переспросил Волохонский, приподнявшись в кресле. – Это вам Миша сказал?
Шатохин виновато кивнул, чувствуя, что ляпнул не то, и боясь, как бы из-за одной опрометчивой фразы не оборвался едва начатый разговор.
– Никогда я не был секретарем Фукса! – все тем же недовольным голосом продолжал Волохонский. – В тринадцатом году я, будучи студентом технологического института, прочел в газете объявление. Фукс за хорошую плату приглашал толкового студента подрабатывать – разыскивать для него в газетах и журналах материалы по определенной тематике. У меня родители были разночинцы, богатства не имели, так что я такие объявления искал. Я пришел первым, и мы договорились. Но только разыскивать материалы, не более того, – Волохонский поднял кверху указательный палец, успокаиваясь, сел.
Шатохин выждал, пока собеседник окончательно придет в равновесие, спросил:
– Но в доме у Фукса вам приходилось бывать?
– О, это совсем другое дело, – откликнулся Волохонский. – Секретарь – некая разновидность прислуги в доме. Содержанец. А я ведь жил независимо, на свой кошт. Лекции посещал, наукой занимался.
– И домашнюю библиотеку видели?
– Конечно. Мне даже дозволялось брать из нее чтение. Доверие редкостное.
– Были в ней исключительные ценности?
– Вы про выдающиеся книги? За которыми охотятся и год, и два, не считаясь со временем и средствами, лишь бы заполучить? Пожалуй, нет, – Волохонский откинулся на высокую мягкую спинку кресла, прикрыл глаза. Он как будто припоминал расположение книг в библиотеке, которой ему выпало пользоваться без малого семьдесят лет назад. – Толстой... Куприн... Чехов... – то, что теперь давно русская классика. Более ранние: Гоголь, Достоевский. Пушкин, конечно. Западноевропейская классика. Все собрания, какие выпущены. Фукс был очень начитан. На десять лет старше меня, но мне бы этих десяти лет не хватило, с ним сравняться. Что там еще? По естественным наукам самые свежие издания. География. История... Стихи он собирал. Бунин, Садовский, Северянин, Бальмонт. Тогда многие эти имена были неустоявшимися. У вашего поколения тоже есть имена, которые потом будут произносить с особым смыслом.
Волохонский сосредоточенно допил содержимое стаканчика, плеснул из своего термоса еще, совсем немного, на донышко.
– Да, приключенческие романы. Леблана, Леру, Террайля. Читали Террайля?
– Нет, даже не слышал, – признался Шатохин.
– Да, вот что значит время не стоит на месте, – Волохонский покачал головой. – Наше поколение зачитывалось подвигами Рокамболя, а вы впервые слышите. Не удивительно. Мой сын Павлик, он был кадровый военный и погиб в сорок первом под Смоленском, уже предпочитал шагиняновскую «Месс-Менд». Теперь и это, кажется, история. Морис Леблан тоже вам не знаком?
– Не знаком.
– Леблан знаменит тем, что главным образом сделал преступника. Благородного преступника. «Арсен Люпен, вор-джентльмен», «Признания Арсена Люпена», «Хрустальная пробка», – медленно, припоминая названия, перечислял их Волохонский.
