Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)
В. Привалихин
Цена выстрела – жизнь
Время сбора папоротника
1.
Начальнику Нежемского райотдела милиции товарищу Звонареву
ТЕЛЕФОНОГРАММА
Сегодня, 14 июня в 12 часов 30 минут на радиосвязь вышел Черданск. Говорила жена заведующего местным магазином-складом коопзверопромхоза Михеева Анна. Примерно четыре часа назад она решила полить огород и отправилась на реку. Склад-магазин стоит на берегу, и воду она берет вблизи. Зачерпнув воду, Михеева посмотрела на дверь склада. Навесные амбарные замки были на месте, а металлическая щеколда насторожила. Она пересекала дверь не наискосок, как всегда, а прямо. Подбежав к двери, Михеева обнаружила, что щеколда держится концом на подставленной палке. Амбарные замки заперты, и пломбы на месте. Только у обеих пломб проволока порвана и кое-как, на живульку, скручена. Михеева кинулась звать соседку – Зинаиду Карнаухову. Нужно было срочно посмотреть, не украдено ли что со склада. Открыть замки Михеева не могла – ключи от магазина и от склада у мужа, а он в тайге. Посовещавшись с соседкой, топором сбила замки. Шкурки белки, ондатры, горностая висели в связках на месте. Зато не оказалось ни одной собольей, норковой, лисьей. Все наиболее ценные меха со склада исчезли. Михеева не помнит в точности, сколько шкурок было, но одних соболей более двух сотен. Кроме того, из сейфа пропало около шести тысяч рублей и квитанции строгой отчетности. Сейф Михеев запирал, но ключ хранил в письменном столе, на складе. Ключ пропал. Ночью или утром украли меха и деньги, Михеева не знает. Твердо может ручаться только за одно: не раньше полуночи. При складе-магазине она сторож. Без четверти двенадцать сделала последний обход, проверила замки и пломбы, все было цело.
Рация есть в доме Михеева, но никто из оставшихся в поселке не умел ею пользоваться. Ждали, пока появится сын Карнауховой.
Радист районного узла связи Петр Пономаренко. 14 июня. 12 часов 42 минуты.»
2.
Утро для старшего оперуполномоченного уголовного розыска Шатохина было не мудренее вечера.
Беспокойство, что время идет, уходят, может быть, самые драгоценные часы, а он лежит себе в постели, хотя толком не знает, как поступит дальше, вытолкнуло его из сна. Он открыл глаза.
Рассветные солнечные лучи щедро лились во все три окна просторной комнаты. Он невольно зажмурился, подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету, потянулся до хруста и вскочил, в секунду натянул брюки и рубашку. Босиком по застланному цветастыми домоткаными половиками полу прошел к комоду.
Верхняя часть стены, около которой стоял комод, была завешана Почетными грамотами и благодарственными письмами. Они принадлежали хозяйке избы – одинокой старухе-эвенкийке Марии Ольджигиной. В молодости, перед войной, хозяйка была самой знаменитой в округе охотницей. Никто не приносил больше нее из тайги меховых шкурок. А в голодные годы, в Отечественную, она одна кормила целый поселок, который был тогда куда крупнее нынешнего, сохатиной и медвежатиной. И шкурок добывала много, даже сверх прежнего. В войну кто-то из благодарности назвал ее кормилицей. Иначе с той поры ее редко кто звал...
Шатохин вчера вечером долго стоял около стены, рассматривал поблекшие от времени, выгоревшие на солнце грамоты и письма. И сейчас, неторопливо застегивая пуговки на рубашке, вглядывался в собственноручную подпись на грамотах Всесоюзного старосты Калинина.
«Умели люди работать», – подумал. Отстранился от стены, вернулся к кровати. Нашарив под ней свои шерстяные носки, натянул быстренько на ноги. Сапоги стояли за порогом в узеньком коридорчике между комнатой и кухней. Он обулся.
Хозяйки в кухне не было. Вчера, предложив ему свою избу для ночевки, она ушла к Карнауховой. Однако рано утром уже вернулась от соседки: миски – одна с вяленой олениной, другая с хлебом – стояли на кухонном столе, между ними – рассыпанный пучок черемши с крупными, полуаршинной длины стеблями. С краю на металлической подставке чайник. Вечером всего этого не было. Шатохин притронулся к чайнику: горячий, недавно вскипел.
Есть пока не хотелось. Чаю бы, пожалуй, выпил. «Попозже», – сказал он себе вслух и вышел из избы.
Хозяйку он увидел в огороде.
– Здравствуй, Мария! – поприветствовал с крыльца Шатохин.
Старой охотнице нравилось, когда ее называли так, не добавляя ее сложного и не подходящего к русскому имени отчества. Шатохин уловил эту слабинку и вставлял в разговоре с ней чуть не в каждую фразу – «Мария».
– Здравствуй, – отозвалась она. Сухая ее низенькая фигурка, точь-в-точь как у девочки-подростка, медленно выпрямилась.
– Я скоро вернусь, Мария! – сказал он, жестом показывая, что идет на речку умыться.
На ее темном, в обильных морщинах лице появилась улыбка. Она часто-часто согласно закивала.
От избы старой таежницы михеевский домик стоял через один. Можно бы зайти сейчас. Сквозь сон, когда светало, Шатохин слышал тарахтенье моторки, мужские голоса. Наверняка Михеев, за которым он посылал карнауховского сына Федьку, приехал – больше некому. Выйдя за калитку, Шатохин поколебался, может, сразу зайти, махнул рукой: успеется, минуты ничего не решают, и отправился к реке.
Неширокая, с заросшими пихтачом покатыми берегами, река вся лучилась в этот погожий утренний час. В незамутненном быстром потоке просматривался каждый окатыш, каждый выступ на каменистом дне. Наклонившись с мосточка. Шатохин умылся холодной, сводящей пальцы водой. Вытирая лицо носовым платком, вгляделся в соседний берег. На правом, где раскинулся поселок, лес был вырублен подчистую, а вот к левому, чуть не к самой кромке воды, подступала густая хвойная поросль. Чуть наискосок от мостика была небольшая плешина, и там валялись две неперевернутые лодки.
Шатохин покосился на близкую брусовую стену склада-магазина, покачал головой. Мало того, что поселок – крохотулька, всего двадцать два двора, так чья-то умная голова додумалась построить склад для таких ценностей на отшибе. Не обидно бы еще, если бы строили склад в ветхозаветные времена, а то ведь недавно, семи лет не минуло. Тут и подходящего момента особо выбирать не нужно, когда поселок опустеет, на папоротник или рыбу люди отправятся. Ночью с того же соседнего берега переправиться, благо и лодка готовая имеется, или проездом по реке причалить – и хозяйничай в магазине и на складе. Хоть бы уж лайку к дверям догадались привязать, вон по поселку сколько без толку бродит... Он вчера, прилетев в Черданск с оперативной группой, удивлялся, как раньше никто не соблазнился: и замки, и охрана, и само местоположение склада – все на чистую совесть людскую рассчитано. Однако вчера настроение у него было более боевое. Он не думал, что дело окажется легким, но хотя бы на малейшую зацепочку надеялся. Не тут-то было. Никаких следов. Ни внутри, ни снаружи. И гордость районного розыска, редкой не только для здешних мест породы ротвейлеров, пес Хан суетливо покрутился по складу, держа морду кверху, выскользнул на крыльцо и застыл к удовольствию наблюдавших за ним с почтительного расстояния лаек. «Пол чем-то полит, запах отбивает», – сказал сержант-кинолог Бахарев.
Зря Шатохин надеялся ухватить кончик нити и с помощью Анны Михеевой. У нее хватило сил толково объяснить радисту, как все произошло, а потом она слегла от потрясения в постель. Говорить долго с ней невозможно, состояние такое – впору вызывать санитарный самолет. Да нового ей и нечего добавить. Как, впрочем, и другим поселковым женщинам.
Подводя к полуночи итог, Шатохин мог с грустью констатировать, что не продвинулся в поисках ни на сантиметр. Он не переставал верить в успех, но дело уже казалось запутанным. Уж коли те, кто украл меха, сумели замести первый след, то и дальше у них все хорошо рассчитано.
И вот сейчас, стоя на мосточке, щурясь от слепящего солнца, он старался вникнуть в эти расчеты.
Увлеченный своими мыслями, он не заметил, как сзади подошли. Обернулся на короткое покашливание. Перед ним стоял худой высокий мужчина средних лет в поношенном сером костюме, в рыбацких броднях со спущенными раструбами. Обветренное остроносое лицо было хмурым.
– Михеев я... – сказал мужчина, когда взгляды их встретились. – Приехал вот...
– Понятно... – Шатохин покивал сдержанно. Мыслями переключаясь на собеседника, сошел с мосточка, медленно направился вверх, к складу. Михеев на полшага позади – следом.
– Как жена? – спросил Шатохин, садясь на ступеньку крыльца.
– Плачет. Чего хорошего... – буркнул Михеев.
– Говорила жена, что осталось?
Михеев кивнул, косясь на опечатанную дверь склада. Заговорил не сразу:
– Самые дорогие забрали. Четыреста двадцать шкурок. Соболя и норку в основном. Лисы немного... И из сейфа денег пять семьсот.
– Ключ-то от сейфа почему не клали подальше?
– А меха висели, не деньги? – вопросом ответил приемщик.
– В сейфе живые деньги.
– И эти живые, – не захотел согласиться Михеев. Он не был трусоват, понимал, что вина его и особенно жены не убавится ни на йоту, независимо от того, будет он поддакивать или спорить с оперуполномоченным.
«Хорошо, в данный момент не принципиально», – подумал Шатохин, спросил:
– Почему меха на складе оказались, когда сдавать положено?
– Из края в район когда приезжают, и от нас забирают.
– И когда обычно?
– По-разному. И весной бывает, и до осени тянется иногда. В прошлом году, как орляк заготовили, вместе с ним и меха вывезли.
– И не портятся?
– Шкурки-то? – Михеев переступил с ноги на ногу. – Что им сделается? Обезжирены, поди. Лишь бы моль не пожрала.
– В поселке все знают, что меха не вывезены?
– Тут все всё знают, – усмехнулся Михеев.
– А в районе? Когда долго не забирают шкурки, не требуете, чтобы приезжали? По рации, скажем, с начальством насчет мехов не говорили?
– Нет. Зачем? – Удивление мелькнуло в глазах у Михеева. Это удивление выразило куда больше, нежели хотел сказать приемщик. Он привык верить, был искренне убежден, что любой поступок, распоряжение начальства продиктованы здравым смыслом и заботой о деле, и не допускал мысли о чьей-то ленивой нерасторопности, о головотяпстве. А оставлять на долгое хранение в глухомани, в избушке с дверью едва не на подпорочке ценностей на добрую сотню тысяч рублей и думать, что никто не позарится, не соблазнится, – это ли не головотяпство? Если не больше.
Конечно, и спрашивать Михеева – лишнее. Раз меха тут лежат, какой секрет. Подавив раздражение, – приемщик-то ни при чем – Шатохин спросил:
– А про папоротник, что всем селом выезжают за ним, тоже всем известно?
Михеев опять невесело усмехнулся, пошарил в боковых карманах пиджака, вытащил из правого свернутую несколько раз газетку с потершимися краями и подал Шатохину:
– Районка наша.
Шатохин обратил внимание на руки. Это были руки вечного трудяги – сбитые, жилистые, с обломанными ногтями, с шишками-наростами на сгибах пальцев, со следами многих затянувшихся застарелых порезов и ссадин. При виде этих рук невольно вспомнилось, как вчера эксперт-криминалист Зверев высказал предположение, не сам ли приемщик отмочил такое – уж больно чисто сработано. Шатохин для себя поначалу тоже этого не исключал, но концы с концами не сошлись, и версия быстро отпала. Он безуспешно пытался спорить со Зверевым. «Увидишь, я прав окажусь, са́ми они», – сказал эксперт на прощанье, садясь в самолет. Хорошо бы коллеге увидеть эти руки. Что бы он, интересно, сказал. Можно, понятно, и с такими изуродованными работой руками не иметь за плечами крылышек, но уж это разговор особый.
Шатохин расправил газетку, сразу выловил заголовок «На заготовку папоротника – всем селом», прочитал:
«Хороший урожай папоротника-орляка созрел в лесах под Черданском. Охотники-промысловики местного отделения коопзверопромхоза вместе с членами семей не первый год выезжают на заготовку ценного пищевого продукта, идущего на экспорт. Пример на заготовке папоротника подает приемщик пушнины Черданского склада-магазина М. И. Михеев. В прошлом году он вместе с сыновьями школьниками Михаилом и Сергеем собрал больше всех папоротника-орляка. Нынче Михеевы намерены повторить успех. Массовый заезд в тайгу состоится завтра. Сбор папоротника продлится декаду».
Шатохин бегло взглянул на выходные данные: газета за 12 июня. Подписи под заметкой не было, и он спросил:
– Кто это писал?
– Да корреспондент недавно по рации просил об охотниках что-нибудь, Рассохин.
– И часто он пишет о вас?
– Да нет.
– А в прошлом году о заготовке папоротника было в газете?
– Кажется, нет. Точно, не было.
– Ладно, – Шатохин встал. – Один или с сыновьями приехали?
– Один.
– Ступайте пока домой, с женой побудьте. Я попозднее зайду.
Они обогнули угол береговой постройки, вышли к крыльцу магазина. От него широкая тропа в густой полынной заросли была пробита напрямую до михеевской избы. Шатохин простился и некоторое время следил, как неторопливыми крупными шагами удаляется по тропе приемщик. Глядя в его широкую сутуловатую спину, Шатохин не испытывал разочарования. Большего он и не рассчитывал получить от встречи.
Нетерпеливое беспокойство с новой силой охватило его, когда Михеев, толкнув калитку, скрылся из виду. Быстрей нужно предпринимать что-то, иначе начнется топтание на месте и – пиши пропало. Перекусить на скорую руку и отправляться к ботаникам, к пожарникам. Нет. К Ольджигиной лучше не заходить, с завтраком повременить можно, а то пожарники, чего доброго, улетят. В сушь у них работки хоть отбавляй.
Газета с заметкой о выезде всем поселком на папоротник оставалась у него в руках. Не думал оставлять себе, получилось нечаянно. Еще раз глазами скользнул по строчкам, покачал головой. Конечно же, заметка ни при чем. Судя по отсутствию следов, готовились не второпях. И время, когда снарядиться за мехами, вряд ли по заметке выбирали. Однако нужно бы выяснить, с чего вдруг эта заметка появилась в газете. И в районном коопзверопромхозе побывать нужно.
Шатохин сунул газету в карман брюк и зашагал по дорожке, не круто забирающей от берега.
Пожарники размещались в трех километрах от Черданска. Добраться до них было нетрудно, даже не зная дороги. Рядом с их базой высилась срубленная из бревен двадцатисаженная наблюдательная вышка. Макушка ее ориентиром торчала над лесом. Издали казалось, будто вышка затерта глухим ельником. На самом деле она стояла на краю большого луга в соседстве с лиственничным просторным домом. Еще лет пятнадцать назад, Шатохину рассказывали, там был метеопост, а после отъезда служителя дом долго пустовал, пока пожарники не облюбовали его себе под базу. Луг там исключительно чистый, без ухабов, достаточный по длине для взлета и посадки самолетов; родниковое озерко рядом, и до речки с полкилометра – что еще надо.
Пожарные бригады, с весны и до листопада квартировавшие в доме бывшего метеопоста, были не местные, одна сменяла другую из года в год. Однако нынешняя команда из республики Коми приезжала второй сезон подряд.
Шатохин хорошо был знаком с начальником команды – тридцатилетним коренастым крепышом Тисленко, говорившим с приметным украинским акцентом. Прошлым летом Тисленко останавливался ночевать в районной гостинице. Устроившись в пятиместном номере, он поставил портфель под кровать и пошел прогуляться. Вернулся поздно и лег спать, а утром обнаружил, что из портфеля пропали бинокль и старенький «Фотокор», память об отце, знаменитом некогда черниговском фотографе. Не с кого было спросить, в номере пусто. Без особых надежд он пришел к Шатохину в середине дня, а вечером уже получил обратно пропавшие вещи. Дело было простым, но Тисленко счел его верхом сыщицкого искусства, проникся глубокой симпатией к Шатохину... Нынче, приехав вскоре после майских праздников, Тисленко не забыл наведаться к нему в райотдел.
И вот сейчас Шатохин опять должен был встретиться со своим приятелем. По тропке в ельнике он подходил к базе.
На макушке вышки отчетливо обозначился щелястый дощатый настил, проступила каждая перекладина лестниц, и, когда ели раздались, весь луг, узкий и длинный, оказался как на ладони.
На ближайшей окраине луга – вышка, внушительная вблизи, чуть дальше – ткнувшийся в зелень травы вертолетик, лопасти которого, словно ветки плакучей ивы, свисали до земли, и около самых елей – дом.
Начальника отряда Шатохин нашел около дома. Сидя на чурбаке за сколоченным наспех, вкопанным в землю столом, Тисленко чинил рацию. Он не удивился приходу Шатохина, может, потому, что приглашал месяц назад к себе в гости. (Правда, просил выбирать погоду попасмурней, лучше всего, когда работает главный пожарник – дождь.) Он поднял осунувшееся лицо, в усталых глазах вспыхнули на мгновенье и погасли теплые искорки. Через стол протянул руку.
– Рацию грохнул, жалко, – пожаловался, знаком приглашая садиться.
Об ограблении Тисленко не слышал. В двух сотнях километров северо-западнее Черданска горела тайга, занялся низовой пожар. Утром позавчера они вылетели туда всей командой и вернулись нынче на рассвете.
– Деятели, – выслушав, усмехнулся Тисленко. – Я уже в прошлом году приметил. Все равно что сейф с деньгами среди тайги бросили. Еще бы на ветках шкуры развесили... Слушай, ну я ничем тебе не могу быть полезен. Если ты на моих парней, то...
– Почему обязательно так? Может, видели подозрительное что раньше?
– Вряд ли. Мы тут в своем котле варимся. Озираться недосуг.
– И все-таки. Поговорить надо.
– Не, это несерьезно, – запротестовал Тисленко. – Парни манатки не смогли дотащить до крыльца, – махнул он через плечо рукой. (В траве шагах в пятнадцати от крыльца в беспорядке были набросаны вещмешки, бензопилы, парашюты.) – Полчаса как уснули. Отдохнуть надо. Того и гляди, снова лететь. Сам бы спал, если бы эта дурочка не грохнулась с высоты, – кивнул на рацию.
Видя, что Шатохин обиделся и не собирается возражать, продолжал после паузы:
– Не дуйся. Ну, разбужу их. О чем говорить с ними будешь? Тебе ж нужно, чтоб они вспоминали. А они про маму не вспомнят сейчас, больше суток не спали, вымотались. Проснутся, поговоришь. А некогда, сам их расспрошу. Договорились?
– Хорошо, – подумав, согласился Шатохин и встал.
– Куда сейчас? – Тисленко не удерживал.
– В экспедицию, к ботаникам.
– А дорогу знаешь?
– Примерно.
– Пойдем, покажу самую короткую. – Тисленко тяжело оперся ладонями о край стола, поднялся. – Там замечательные девочки травку щиплют. Парни мои к ним дорожку проторили.
Они прошли под вышкой и чуть углубились в лес. Среди высокого разнотравья впереди мелькнула тропа. Тисленко остановился.
– Никуда не сворачивай, через полчаса на месте будешь. Кстати, руководитель у них, профессор Натропанский, мой лучший приятель. Поклон ему.
– Поклон? – уловив иронию, уточнил Шатохин.
– Ну, доволен будет. Он выселить меня отсюда хотел. Явился, у меня, говорит, важная научная экспедиция, нам нужны нормальные условия. Вроде как нам они не нужны, дурака мы валяем.
– Хороший приятель.
– Да. Намекнул ему, что без нас его экспедиции ездить будет некуда... Ладно. Я ведь исключительно к тому, что кашу с ним несподручно варить. Тебя где найти?
– В поселке, у Ольджигиной.
– У кормилицы остановился. Золото старуха. Ну, извини. Не угостил, не пригласил. Сам видишь, в запарке.
Тисленко повернулся и, не прощаясь, зашагал обратно.
Как и обещал начальник пожарной команды, ровно через полчаса Шатохин выбрел на лесную поляну. Полдюжины одинаковых оранжевых шатровых палаток, словно неошкуренные апельсины на малахитовом блюде, сверкали на траве. Лагерь проснулся недавно, заревое бдение тут, видимо, было не в почете. Девушки, бодрые, улыбчивые, порхали между палатками. Глядя на хорошенькие лица, на фигурки в джинсах и маечках, Шатохин подумал, что не зря тропа напрямую от пожарников к лагерю такая широкая.
Он постоял на краю полянки, помедлил, решая, в какой из палаток руководитель экспедиции – хочешь не хочешь, не избежать встречи с ним, – и двинулся к крайней палатке.
Не успел приблизиться на десяток шагов, как из палатки навстречу шагнул полный лысоватый мужчина лет пятидесяти, в очках, одетый в спортивное трико.
– Что вам угодно, молодой человек? – напористо, недружелюбно спросил он.
– Вы будете руководитель экспедиции?
– Да, я. Профессор Натропанский. Слушаю вас. – Взгляд оставался недружелюбным, а в голосе слышалось нетерпение.
Шатохин показал удостоверение, в нескольких словах объяснил причину визита.
Натропанский нетерпеливо выслушал, на удостоверение едва глянул и спросил:
– А почему, собственно, вы обратились к нам? Здесь, как вам, вероятно, известно, научная ботаническая экспедиция знаменитого в Сибири университета. Партия в полевых условиях решает серьезные научные задачи. Неужели вы полагаете, что мы имеем что-либо общее с уголовным миром?
Тисленко не зря предупреждал, что с руководителем ботаников сговориться сложно, однако он, пожалуй, приглушил краски.
– Разве я так сказал? – Шатохин с трудом подавил растущее раздражение.
– А зачем вы тогда пришли в расположение лагеря?
– Видите ли, совершено преступление, – стараясь быть мягким, четко выговаривал каждое слово Шатохин. – Мне нужно поговорить с людьми.
– А я повторяю, здесь люди занимаются научными изысканиями, а не подглядыванием за преступниками. Если ваше воображение диктует вам искать их здесь, ошибаетесь. В партии ни одного постороннего человека. Все аспиранты и студенты, я сам подбирал кандидатуры и несу ответственность за каждого.
– Даже за то, что они видят и слышат? – усмехнулся Шатохин.
– Если угодно – да.
– И все-таки, с вашего позволения, я поговорю с людьми.
– Пока здесь распоряжаюсь я, ни с кем вы не будете говорить и с вами никто.
Весь лагерь, приблизившись, с любопытством слушал разговор. Девушки шептались и переглядывались, открыто изучали Шатохина. Немногочисленная мужская часть экспедиции молчала. Не будь сейчас профессора, разговор состоялся бы, он был уверен. Но Натропанский своим присутствием исключал такую возможность.
– А вам не кажется, профессор, – с досадой сказал Шатохин, – что вы берете на себя слишком много и мешаете следствию?
– Мне кажется, молодой человек, это вы пришли сюда и мешаете нормально работать.
Шатохин пристально посмотрел в глаза руководителю экспедиции, пытаясь понять, с самодурством имеет дело или с глупостью, спросил с издевкой:
– Скажите, профессор, вас никогда не били, не раздевали?
– Нет.
– И вы не жалеете об этом?
– Вы что, принимаете меня за ненормального?
– Странно, что не жалеете, – словно не расслышав вопроса, сказал Шатохин.
В лагере больше делать было нечего. Он с сожалением поглядел на толпившихся за профессорской спиной членов экспедиции и побрел прочь.
3.
Был полдень, солнце стояло в зените и сильно припекало, когда Шатохин возвратился в поселок.
Настроение было скверное. После неудачного визита к ботаникам он наведался еще на Никонову заимку к старику Тобольжину. Старик был не местный – нежемский, а под Черданск переселился лет десять назад. Историю этого переселения знал весь район. В Кургане у него было два сына. Когда ему исполнилось семьдесят и он овдовел, сыновья написали, чтобы продавал дом и перебирался к ним. Не переносивший одиночества, обрадовавшийся старик так и поступил. В спешке отдал свой добротный пятистенок за полцены и подался в Курган. Первые месяцы действительно жилось хорошо, а потом пошло вкривь и вкось. Был он колхозник-артельщик и пенсию заслужил с гулькин нос. Выходило, иждивенец прибыл. Сыновья под напором жен дружно отсылали его, словно футбольный мяч, друг к другу. И в один прекрасный день подвели черту, посоветовали ему отправляться в интернат для престарелых.
Вот тогда он и вернулся. Из-за прошлой проклятой спешки выкупить свой дом он не мог. Припомнил заимку, на которой в гражданскую хлопцем еще хоронился от колчаковского набора, да и навострил туда лыжи. Так и жил отшельником на заимке круглый год. Гостевание у сыновей словно влило в него молодых сил. И прежде в лодырях не числился, но после возвращения в работе развернулся, как в лучшие свои годы. Без свободных минуток жил. Летом – пасека, грибы да ягоды; рыбалка да плетенье корзин – круглый год. Самых удачливых черданских добытчиков обставлял в заработке. Только личной прибыли от этого не имел. Раздобыл где-то адрес ближайшего интерната для престарелых и аккуратно переводил выручку от трудов своих «на богадельню». А квитанции переводов заказными письмами слал сыновьям. Тем жил и менять жизнь не думал.
Старик шнырял везде и отличался особой приметливостью, и Шатохин надеялся на него особенно. Однако последние дни Тобольжин безвылазно был на заимке, коптил рыбу – ни много ни мало три центнера – и, встретив Шатохина, принялся выпытывать насчет цен на рыбу в Нежме. Шатохин с жалостью глядел на вздрагивающие, перетрудившиеся на три жизни вперед руки. Посидел немного и откланялся.
Больше, при всем желании, Шатохин не мог ни с кем поговорить. На полторы сотни верст в округе ни души. Как ни крути, нужно ехать в тайгу. К сборщикам папоротника. Не может быть, чтобы из всей деревни никто ничего подозрительного не заметил.
Идя пустынной пыльной улицей поселка, он прикидывал, вызвать ли вертолет или ехать по реке моторкой.
До Марииной избы оставалось пройти десятка три шагов, когда его окликнули. Шатохин обернулся. Высоко вскидывая ноги, к нему бежал парень в джинсовом, плотно облегающем тело костюме. Шатохин остановился, подождал, пока он приблизится.
– Боялся уедете, не застану, – переводя дыхание, сказал парень. – Тисленко говорил, вы приходили, когда мы спали.
Шатохин кивнул.
– Сразу договоримся, – начал парень, – мне ни славы, ни имени в протоколе не нужно. Поможет, добрым словом вспомните, нет – ничего не поделаешь. Идет?
Шатохин скользнул глазами по крепкой, выпирающей из тесной куртки груди, по массивной бляхе пожарной авиалесоохраны, перевел взгляд на веснушчатое молодое лицо. Согласился:
– Идет.
– Ну и хорошо, – облегченно вздохнул парень. – Сначала наблюдатель полетел в сторону Коломинских грив. И я с ним. Договорились, он меня во Фроловку забросит, деревня старообрядческая по пути. Слыхали, может? Дома там сохранились. Пока он облет делает, я по домам решил пройтись. Может, старина там какая найдется, иконы... Что вы смотрите так? Мне они век не нужны. Тут знакомый один просил.
Ну, высадил он меня прямо около домов, там их четыре штуки на правом берегу Каргалы. И один еще, совсем развалина. Времени в обрез, я сразу по домам пошел. Быстро все оглядел, в последнем у печки стою, курю. Слышу, вроде тарахтит вертолет. К окну подошел и гляжу, по противоположному берегу двое бегут к реке. Добежали, вниз прыгнули. И тут же моторка взревела. Мне из окна не видно. Пока на улицу вышел, до берега добежал, только корма и мелькнула на повороте. А тут и вертолет вернулся.
– Лиц не успел разглядеть?
– Сразу чувствуется, во Фроловке не бывали, – покровительственным тоном сказал парень. – Дома-то не на самом берегу. Метров за двести, да речки ширину учитывайте. В плащах да сапогах, это точно. А больше что сказать...
– Лодку случайно не запомнил?
– Обыкновенная, тут у всех такие. Что-то типа «Прогресса», я в них слабо разбираюсь. В молодости на скутерах гонял, вот их разве что по волне не угадаю.
Шатохин еле сдержал улыбку: в какой молодости его собеседник гонял на скутерах, если теперь ему едва ли сравнялось двадцать.
– Может, не знакомый просил слетать во Фроловку – знакомая? Из университетской экспедиции, – налегая на слово «знакомая», спросил Шатохин. Поспешно добавил: – Договор остается в силе.
Парень покраснел, после некоторого колебания ответил:
– Ну хорошо. Была женщина. Мы вместе летали. Только ее не нужно впутывать. Она не видела. Я ей после, уже в вертолете рассказал.
– А летчик?
– Он совсем не знает.
– Что ж, спасибо. Кстати, нашла что-нибудь знакомая?
– A-а, лампу керосиновую. Я побегу, скоро вылетаем.
Парень отошел на несколько шагов, обернулся:
– А спасибо ни к чему. Лучше уговор помните.
Шатохин смотрел ему вслед, но думал о профессоре-ботанике. Есть же люди, которым кажется, что они всё за всех знают и отвечать имеют право. От большого ума, от верхоглядства или, может, от трусости это – поди разберись, но уж любить таких не за что. Рассказанное парнем, возможно, и несущественно, и отношения к ограблению не имеет, однако знать надо... А Тисленко молодец, сдержал слово...
Мария во все время разговора с молодым пожарником стояла на крылечке, из-под ладони следила за собеседниками и терпеливо ждала, пока разговор закончится. Шатохин поспешил к ней.
– Вот это пошел умываться, – Мария с улыбкой покачала головой. – Три раза чайник совсем остывал, на огонь ставила.
Шатохин в ответ только виновато развел руками.
На кухонном столе все оставалось как утром, только в миску с хлебными ломтями хозяйка подложила с полдюжины вареных яиц. Они аппетитно белели, и Шатохин принялся за еду.
Мария села напротив, пила мелкими глотками крепко заваренный пахучий чай из огромной, разрисованной бледно-розовыми цветками чашки. По широкому боку чашки серебрилась дарственная гравировка.
– А что, Мария, – спросил Шатохин, – до Фроловки отсюда дорога была?
– Прямо к нам – нет. Они на север, на Инновару ездили. А своротных – целых три. Около пожарной вышки одна, потом много дальше, за заимкой, где Тобольжин живет, а третья вовсе далекая – на лодке с мотором плыть больше часу. – Старуха поставила на стол чашку, махнула рукой, показывая, что плыть нужно вверх, против течения.
– Много дорог.
– Во все стороны тут их вдоль и поперек раньше было. Купцы колеи накатали еще, по глухим урманам рыскали. Сейчас уж и не найдешь многих, заросли́.
– И на Фроловку все заросли́?
– А что дорога. Без нее можно ехать.
– По тайге?
– Ну и что. Она чистая. Это туда, на север, ноги сломаешь, не продерешься, а тут хорошо. До войны на том берегу телеги держали, на конях за Коломинские гривы ездили.
Шатохин с минуту помолчат, раздумывая.
– Слушай, Мария, если я раздобуду мотоцикл (он уже знал, у кого просить мотоцикл, вчера видел в михеевском дворе накрытый брезентом «Урал»), согласишься съездить со мной?
– Ты ешь пока, с вечера голодный, – сказала Мария, заметив, что Шатохин, оживившись, отложил в сторону вилку и хлеб. Она отодвинула допитую чашку, встала из-за стола и вышла во двор.
В одиночестве он доел вяленое мясо и пил чай, размышляя, кого пригласить показать дорогу, если Мария откажется, как вдруг в открытую дверь с улицы ворвался резкий рев мотора. Он выскочил на крыльцо. Мария, держась за руль старенького, с облупленной кое-где черной краской, с пружинными сиденьями ИЖа, крутила рукоятку газа. Двери сарая, из которого она вывела мотоцикл, были распахнуты настежь. Нагнувшись, не выпуская руля, Мария одной рукой что-то подрегулировала в моторе, перекинула ногу через сиденье, и ИЖ резко рванул с места, затормозил у крыльца.
