Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)
– Я из милиции, Галя. – Шатохин предъявил удостоверение. Замечая, как сразу посерьезнело лицо воспитательницы, продолжал. – Интересуюсь одним человеком, Лагуновым.
– А что он натворил?
– Обязательно уже натворил, – постарался удержать первоначально избранный непринужденный тон Шатохин. – Может быть, просто любопытствую, так сказать, в профилактических целях.
– На других почему-то это любопытство не распространяется, – девушка чуть усмехнулась. Прозвучало резонно. Шатохин сразу не нашелся что ответить. Воспитательница, впрочем, и не ждала. – Ну да, кажется, я догадываюсь. Ребята рассказывали нынче, на участке краденые моторы нашли. Но Лагунов-то здесь при чем?
– Вы его хорошо знаете?
– Как уж очень хорошо узнаешь за три месяца. Не больше, чем других, наверно. Но все-таки видно человека, на что способен.
– А что он за человек? Юров говорит, будто вы каждого досконально знаете.
– Уж так и каждого... Ничем особенным не выделяется. Они ведь в смену работают, потом отсыпаются. Сверхурочные часто. Так что Юрову лучше бы не отсылать ко мне. Хотя, знаете, точно могу сказать, что Лагунов не трус. На моих глазах было около месяца назад. Двое парней у нас подвыпили, и один на другого с ножом кинулся. Из-за девчонки. Не буду называть, кто именно. Все оцепенели, а Сергей встал между ними и стоял, хоть бы что, пока не разошлись.
– А у него девушка здесь есть?
– Не замечала. По-моему нет. Он вообще как-то равнодушно ко всему местному, и к людям тоже, относится. Пережидает. Ничего удивительного, сезонники многие так живут. Денег заработают и перед ледоставом – айда на материк.
– Родственников у него нет в этих краях?
– Нет. У него вообще родственников мало. Мать да сестра в Бийске. Дед был, да умер весной.
– О, видите, какие подробности. А говорите, не больше, чем об остальных известно.
– Это по случайности. У него мать заболела, телеграмма в общежитие пришла. Он без содержания неделю брал, ездил проведать, перед отъездом жаловался: если стрясется что с матерью, одна сестра на всем белом свете из родни останется.
– Давно это было?
– Да числа тридцатого вернулся. Или даже тридцать первого. Точно, вечером он мне с чемоданом повстречался, сказал: «С приездом меня», я еще спешила форму младшим своим сестрам к школе готовить. Даже не спросила, как у него дома. Но по лицу видно было, в порядке. Это вам нужно?
Шатохин кивнул, после некоторой паузы спросил:
– Галя, а как относятся к Лагунову в общежитии? Сам по себе он держится или общается с кем-нибудь?
– Я же говорю, он не сильно стремится заводить знакомства. Но в общежитии совсем отшельником жить мудрено. Середкин, Власов к нему заходят. Тоже временные рабочие, но на квартире живут. Они что-то мастерят вместе. С этим видела его еще... забыла фамилию, необычная такая. – Воспитательница вопросительно, словно ждала подсказки, посмотрела на Шатохина.
Он виновато развел руками: дескать, ничем не могу помочь.
– Да! Як фамилия.
– Як? – недоверчиво переспросил Шатохин. – Может быть, Мулл?
Молоканова засмеялась беззвучно, согласно закивала:
– Верно, Мулл. Как я его еще буйволом не назвала. Он на катере работает, плоты водит.
Шатохину дальнейших пояснений не требовалось. О капитане «Костромича» Григории Федоровиче Мулле ему было известно не понаслышке. Познакомился в середине августа, когда вызывал повесткой для объяснения. Накануне был звонок в милицию из Сельхозтехники от механика ремонтных мастерских Бутакова. Мастерские стояли на самом берегу, и речники, когда требовалось, запросто пользовались станками, вытачивали нужные детали. И вот, проходя мимо Мулла, Бутаков заметил, что тот мастерит отнюдь не деталь для катера. Подскочил со словами: «А вот оружие изготавливать, пока я здесь хозяин, не позволю». Мигом вытурил Мулла из мастерских и сообщил в органы, чтобы другим впредь неповадно было. По словам Бутакова, капитан «Костромича» работал на токарном станке с винтовочным стволом. Мулл не отказывался, что растачивал именно ствол. Но не винтовочный, – это старику сослепу пригрезилось – от допотопного охотничьего ружья. Нашел под крышей дома. Внутри ствол коррозия изъела. Хотел выбросить, да жалко стало, зачем добру пропадать. Решил ржавчину убрать, заодно и калибр до ходового довести. Где ружье? А выкинул. Дуло истончилось после расточки и вздулось после первого же выстрела. С катера стрелял, тут же от досады в воду и выкинул.
Звучало складно, но что-то в этой истории было нечисто.
Бутаков охотиться начал раньше, чем за школьную парту сел, финскую и Отечественную прошел. Ружей, и гладкоствольных, и нарезных, столько на своем веку перевидал – одно с другим не спутает. Потом, если бы Муллово объяснение было правдой, от ружья бы он не избавился, поберег бы: нате и отвяжитесь.
Бутаков не лучшим образом поступил. Если уж не хотел, чтобы неучтенное оружие разбегалось по таежному краю, не гнать надо было капитана, а наоборот, придержать. А так пришлось пока довольствоваться объяснением Мулла.
Не очень Шатохин верил, что между случаем в мастерских и знакомством между Лагуновым и Муллом существует какая-то связь. Да и что необычного в их знакомстве? С речниками, как и с авиаторами, все стараются завязать отношения. Потому как есть они у тебя, считай, существует и надежный личный мост до Большой земли. Помогут выбраться в случае надобности. Не в тот же день, допустим, но сравнительно быстро. У кого связей нет, по полмесяца ждут очереди. Так что отнюдь не сомнительное, оправданное знакомство. Спросил скорее по привычке не пропускать деталей, чем с надеждой на зацепку:
– Часто вы видели Мулла с Лагуновым вместе?
– Раз всего. Он же около дома Мулла стоял, когда сказал: «С приездом меня». Я так решила, Сергей у Мулла оказался из-за матери. Тетка у него, Дарья – слышали? – травница. От параличей лечит, прутья какие-то напаривает, отвары пить дает. Если кому лечение потребуется, часто через племянника договариваются. Он у нее вместо регистратуры. И Сергей, может, обращался.
– Не спрашивали?
– Зачем, – с укоризной в голосе сказала Молоканова, – его в неловкое положение ставить? Кто в таком возрасте сознается, что верит в знахарку?
– Действительно... Да, говорят, Лагунов студентом был. Правда?
– Как считать. Я вот культпросветучилище закончила, себя к студенткам не относила – учащаяся. И у него техникум. Электромеханический. Вы мне так и не ответили толком: важно, что я рассказываю?
– Пока не знаю. А вот что играли вы прекрасно, Галя, это точно. Я заслушался. И не заметно нисколько было волнения.
– Правда, вам понравилось?
– Зачем мне лгать?
– Приятно слышать. Так хочется научиться профессионально играть, не только на гитаре. Вот Дима вернется из армии, мы решили: в Новосибирск уедем. Все равно здесь оставаться нельзя. Нежма под воду скоро уйдет. А за похвалу спасибо.
– Это вам спасибо. Давайте еще условимся: разговор наш – тайна для двоих. Так сказать, тайна комендантской комнаты.
На шутку Шатохина молодая воспитательница не обратила внимания, сказала вполне серьезно:
– Конечно. Если б не секрет, вы бы у самого Лагунова это спрашивали, я понимаю.
– Вот и отлично.
Шатохин отворил дверь, и танцевальная музыка, едва доносившаяся во время разговора, разом оглушила.
3.
Шатохин был предельно искренен, говоря воспитательнице, что не знает, важен или нет для него ее рассказ о Лагунове. Покинув общежитие, он был уверен в одном: к краже моторов Лагунов касательства не имеет. Тридцать первого или днем раньше прилетел он – это уже не принципиально. «Вихри» к тому времени пропали. Но что в таком случае против Лагунова? В чем его подозревать? И за что? В знакомстве с Муллом, у которого по меньшей мере сотня приятелей среди сезонников и к которому Лагунов, как подсказывает воспитательница, обратился скорее всего из-за болезни матери? Чепуха! Если уж Лагунов по одной его фразе показался подозрительным и отделаться от этой мысли нет возможности, нужно постараться выяснить, каким рейсом прилетел Лагунов. Если у него твердое алиби, больше не отвлекаться, искать истинных похитителей «Вихрей».
Размышляя так, медленно по полутемным улицам добрел он до дома. Войдя в свою однокомнатную квартиру с русской печью, сложенной чуть не посередине, нашарил справа от входа выключатель, щелкнул и стоял долго, не отнимая руки от выключателя. Внезапно мелькнувшая мысль заставила его помедлить у порога. Догадка могла оказаться ничего не значащей, но так или иначе важно ее проверить, по возможности прямо сейчас. Сделать это можно с помощью Юрова. Но час поздний, начальник цеха встает ни свет ни заря и теперь наверняка спит. Придется потерпеть. Вычислив примерно, когда утром застанет еще Юрова дома, завел будильник на шесть и стал стелить постель.
Юрова он нашел в шесть, только уже не дома, а по рабочему телефону.
– Два вопроса все по тому же делу, Александр Иванович, – сказал Шатохин, поздоровавшись.
– Ей-богу, приятно, что в такую рань позвонили. Буду знать, что не один на работе сгораю, – веселым голосом откликнулся начальник цеха. – Валяйте, что у вас?
– Тот человек, о котором вчера говорили, неделю без содержания брал, оказывается.
– Да, я подписывал.
– Линия бревноподачи готова была?
– Бревнотаску пустили к середине прошлого месяца.
– К середине прошлого месяца, – повторил Шатохин. – И на зиму тот человек оставаться не собирался?
– Нет. Я сколько уговаривал, премиями прельщал. Без толку.
– Ну, спасибо, спасибо.
– У вас все? – в голосе Юрова послышалось удивление.
– Да.
– Хорошо. Буду составлять отчет. Начальство требует. До свидания.
Это уже кое-что. В крохотном, но сошлось. Услышал, что хотелось. Но вот как будет складываться дальше?
Около восьми он был в аэропорту, в кабинете командира авиаотряда Сидельникова. Тот, завидя оперативника, поднялся из-за стола, двинулся навстречу.
– Рад вас видеть, – с улыбкой говорил Сидельников. – Всегда рад. Хотя не скрою, и другое чувство одновременно испытываю: некоторой виноватости.
– Напрасно.
– Зря не зря, а в прошлом году работы вам прибавили, помогли преступникам меха перевезти, как ни крути, мы. Поневоле запомнится. Надеюсь, не аналогичный случай?
– Нет.
– Вот и хорошо. Ребята, если интересно, уехали весной. На Камчатке теперь летают. Колесников женился недавно, на свадьбу приглашал. А Серегин пока холост. По-прежнему в одной упряжке, на АН-2. Но тот случай им урок на всю жизнь. Так что у вас за дело?
– Списков прилетающих в Нежму у вас, видимо, нет?
– Только транзитные пассажиры регистрируются. Кто делает остановку пролетом в Инновару, Туйду, Шаламовку.
– Тогда другое. Двенадцать, может, одиннадцать дней назад из Нежмы вылетал Лагунов Сергей Ильич. Хотелось бы узнать, куда он брал билет.
– Попытаемся выяснить. Я вас провожу сейчас к Любови Дмитриевне, это жена нашего начштаба, вместе с ней посмотрите. Нет возражений?
Они спустились на первый этаж, вошли в обитую листовым железом дверь кабинета, где за письменными столами сидели четыре женщины. Командир отряда подвел Шатохина к одной из них, полной, приветливого вида, попросил:
– Любовь Дмитриевна, помогите товарищу. Он скажет, что требуется. – Предложил Шатохину: – Заходите, если возникнут вопросы, буду у себя.
Улететь на Бийск без пересадки в крайцентре было невозможно. Шатохин просмотрел списки двенадцатидневной давности. Фамилия «Лагунов» в них не значилась. Не вылетал пассажир под этой фамилией и одиннадцать, и десять, и даже девять дней назад. Тот же результат дал и просмотр списков улетавших на близкие расстояния.
– А если по телеграмме летит человек? – спросил.
– Все равно будет внесен в общий список.
– Это все?
– Зачем же мне утаивать, – Любовь Дмитриевна немного обиделась.
– Извините, – пробормотал Шатохин.
Такого результата он не ожидал. Под вопросительным взглядом своей помощницы посидел в растерянности, поднялся и вышел из здания аэровокзала.
Отсутствие фамилии Лагунова в списках отлетавших настораживало. Где же он пропадал? Может, находился в Нежме или где-то в окрестностях? Выражаясь его словами, снимал с кустов рубли? Где? Мало ли где. Да, но он же прилетел пять дней назад. Молоканова утверждает, что видела аэрофлотовскую бирку на его чемодане. Сомнительно, чтобы прицепил напоказ. Воспитательница и без бирки поверит в его прилет, а тот, кому потребовалось бы вдруг копаться в его времяпрепровождении, просто во внимание бирку как серьезный аргумент перелета не принял бы.
Прилетел, но не улетал. Вот это фокус, достойный Кио. Но любой фокус – обман. Правда, обман обману рознь. В одном случае об этом негласно договариваются, подразумевают, но не замечают. В другом стараются вообще обойтись без свидетелей и зрителей. Не тот ли это случай? Прилетел, но не улетал. Откуда по воздуху добрался – это можно выяснить. А сейчас нужно пока в речной порт наведаться. Может, и не случайно, что, сойдя с трапа самолета, Лагунов вскоре очутился у калитки дома Мулла, может, отнюдь не сыновняя забота о здоровье матери продиктовала необходимость этой встречи?
4.
Нежаркие лучи послеполуденного солнца играли на светло-коричневых занавесках, на окнах кабинета начальника милиции, когда Шатохин докладывал о Лагунове.
– Понимаете, Григорий Александрович, что насторожило меня. Он получает телеграмму о болезни матери. Оставаться зимовать в наших краях не собирается. До крутых холодов месяц от силы еще проработал бы. Даже, возможно, поменьше того. Самый подходящий момент взять окончательный расчет и распрощаться. Ничто не держит. Делал он там бревнотаску. Я думал, может, недоделана, премию большую ждет. Нет, все сделал, вознаграждение получил уже. Заработать, вернувшись, за месяц он сможет максимум триста. А билеты туда-обратно за свой счет сто с лишним рублей. Ни подруги, ни друзей – никаких привязанностей, и зачем-то нужно возвращаться. Будто у нас единственное место, где деньги платят.
– Да, в общем-то резону нет возвращаться из Бийска, – раскуривая папиросу, кивнул Звонарев.
– Обратите внимание, сразу после возвращения он встретился с Муллом.
– Муллом? Это племянник знахарки Манушевой? Слышал, слышал. Помню, ты к нам еще не приехал, хотели возбуждать уголовное дело против обоих за незаконное врачевание и мошенничество. Мулл двести рублей тогда вернул потерпевшим. И у тебя с ним недавно эксцесс из-за ружейного ствола был.
– Да, пока вопрос остался открытым. Но вот самое любопытное, что удалось установить о Лагунове. Сын, получив телеграмму о тяжелой болезни матери, оформил отпуск, сел не в самолет, а на катер. На тот, где капитаном Мулл. Около суток плыл рекой и вышел в Борщанах. Видимо, пересел на поезд. Торопил Мулла перед Борщанами, боялся опоздать. Поезд по расписанию через сутки ходит. Так вот, если даже домой поехал так, все равно странно.
– Погода летная была?
– Исключительно. Вылетел бы в обед, мог бы к вечеру быть у матери.
– Да. Это как во Владивосток через Астрахань.
– Думаю, товарищ майор, он вез с собой что-то. Что самолетом нет возможности провезти.
– Багаж у него был с собой?
– Не удалось пока установить.
– Понятно. А вообще, как ты на этого Лагунова вышел? Чем он вдруг притянул к себе?
– Когда изымали моторы, он высказался. Вроде как безадресно. Дескать, здесь места такие богатые, меньше усилий нужно тратить, чтоб заработать, нежели украсть. Но вот интонация. Как будто кому-то из стоящих рядом в назидание сказал. Там человек пятнадцать рабочих присутствовало.
– То есть заподозрил, что он об этих моторах заранее знал?
– Именно. Знал, кто совершил кражу, кто упрятал «Вихри» между шпалами, и вот так принародно оригинально прочитал бедолаге мораль.
– А на самого Лагунова не подумал?
– Теперь что об этом. Установлено, его не было в Нежме. Позднее уже припоминал, как будто презрение проскользнуло к тому, кто такой мелочовкой занимается.
– Целая теория из единственной фразы, – задумчиво, медленно сказал начальник райотдела. Быстро добавил, – нет, это хорошо. Но если ты убежден, что Лагунов осведомлен о преступнике, тогда не исключено, и анонимка его рук дело.
Звонарев выбрал из кипы лежащих на краю стола папок нужную, вынул из нее анонимное письмо:
«Краденые моторы на 2-м ШПЗ в 100 шагах от бытовки в сторону крана» – было написано на тетрадном в клеточку листе. Буквы вычерчены карандашом по линейке.
– Думаю, если мы заполучим образец почерка Лагунова, специалисты вряд ли определят, но попробуем, – сказал майор, рассматривая записку. – Примем как аксиому, что он написал. Но зачем? Из желания и нам помочь, и преступнику не повредить?
– Или третье. Личная выгода.
– Погоди, погоди, всего-то, что имеешь: не понравилась интонация, и уже такие далеко идущие выводы.
– Не одна интонация, – возразил Шатохин. – Сошлюсь все на ту же фразу его. Человек он думающий, взвешивать поступки умеет. Реалист. Жалуется воспитательнице, что родственников у него мало, и от последних уезжает за тридевять земель. Бийск – та же Сибирь. Не поверю, чтобы он там работу подобную нынешней не нашел. За те же деньги.
– Да, лесообработкой и в тех местах крупно занимаются. У меня брат директор леспромхоза там. А что он до приезда в Нежму делал?
– Личного дела как такового нет. Отдел кадров мало биографией интересуется, в смысле документов. Им не биография – рабочие руки нужны. Закончил техникум, полтора года работал электриком в СМУ, служил в армии. В каком СМУ – не указано. Трудовой книжки, диплома не предъявлял. Все данные со слов записаны. Но паспорт вроде в порядке.
– Хорошо. Будем считать, прямо или косвенно, Лагунов замешан в краже моторов. Дальше что хочешь предпринять?
– Попытаюсь установить, как часто Лагунов встречался с Муллом. После их совместного вояжа до Борщан мне их знакомство не кажется шапочным. И очень прошу, Григорий Александрович, давайте сделаем запрос о Лагунове. Все о нем, была ли больна мать, если он так «торопился» к ней. И у матери ли он пропадал эту неделю.
– Все-таки пытаешься нащупать какую-то личную выгоду Лагунова, – с улыбкой сказал Звонарев. С полминуты он, глядя в окно, разминал новую папиросу. – Ладно, подготовь текст запроса.
Шатохин удовлетворенно кивнул. Он мог быть твердо уверен: запрос уйдет, как только будет составлен. И о скором поступлении ответа начальник милиции позаботится. Завтра же не поленится позвонить в Бийск, поговорить с тамошними коллегами. Если, конечно, сбор информации не составляет особой сложности, данные придут уже завтра. Промедления Звонарев терпеть не мог, и это было одним из самых ценных его качеств.
– Вот еще что, – продолжал майор, – раз уж возникло подозрение, будто Лагунов кому-то нотацию читал при выемке моторов, нужно всех изучить, кто что из себя представляет. Займись этим. А Акаченок пусть пока поизучает связи Мулла с Лагуновым. Нет возражений?
5.
Установить поименно всех подошедших посмотреть, как милиция вытаскивает из штабеля шпал краденые «Вихри», труда не составило. Во-первых, велся табельный учет рабочих, и Юров утром передал Шатохину список первой смены. Значилось в ней пятьдесят два человека, но половину сразу можно было исключить: бригада Басова работала в западном крыле территории, а это три с лишним километра. Трое находились на бюллетене. Впрочем, Юров и без табеля мог перечислить всех. Память на фамилии и лица у него была отличной.
– Давайте вычеркну тех, кто ни за что и ни при каких обстоятельствах заниматься этим не будет. Красть то есть, – предложил начальник цеха. – Если, конечно, моему мнению доверяете.
– Сделайте одолжение.
Прямо в документе, составленном и подписанном табельщицей, Юров перьевой ручкой принялся быстро, с сильным нажимом, разбрызгивая чернила, зачеркивать одну фамилию за другой. Тут же пояснял свои мотивы:
– Эти у меня кадровые, честнейшие трудяги, с такими Магнитку строить... Этот ржавого гвоздя чужого не возьмет. У Суманеева своих моторов как у нумизмата монет. Жена ругает, все в исправности, на ходу, а он все равно в год по одному – по два покупает. Тяга какая-то. Ну, нам до этого какое дело, пусть хоть в кадушку да под гнет...
После того как добровольный помощник сотрудника милиции прошелся по списку, кроме фамилии Лагунова незачеркнутыми остались всего две.
– Этих почему оставили? – спросил Шатохин.
– Видите ли, Дударев работник хороший, пилоправ он. Про себя я горой за то, что не он. А вот вам не скажу, не имею права. Срок имел за кражу мотоциклов и легковых машин из гаражей. Городской он, наказание здесь отбывал. Освободился несколько лет назад, да так и остался, женился на местной вдовой женщине – тоже на ШПЗ работает. Только на первом. А вот Полукеев – этот с вашим ведомством вроде и в ладах, но скользкий какой-то. Так и зыркает, точнее слова не подберу. Чего зыркает – не пойму. Голова у него даже не плавно, а как на шарнирах, мелкими рывочками двигается. Нет-нет, не с медициной связано, озирается так характерно.
– А говорили, не знаете людей.
– Поймите верно, не хочется раздавать дурные аттестации, тем паче когда знаешь, – не в общество защиты зеленых насаждений.
– Не могу понять. Наговор, сплетня – это плохо, согласен, а сказать о человеке то, что заслужил, разве аморально? Нынче вы о нем промолчите, а завтра он... – Шатохин не стал продолжать. И без того сказал сентенцию, а это не в его вкусах и правилах.
– Ваша правда, вероятно, – Юров вздохнул. – Но ведь сказал все-таки. А потом, не соврал: общежитскую молодежь Галя лучше меня знает. Вы у нее были?
– Да, вечером, сразу же.
Начальник цеха хотел еще что-то спросить, но в тесный его кабинет-бытовку ввалилась целая делегация рабочих. Один из них, пожилой, с обветренным красным лицом, с порога голосом, полным обиды, выпалил:
– Александр Иванович, мы насчет дополнительных ста кубов договаривались? Почему их бухгалтерия не оплачивает?
Разговор с начальником цеха был закончен. Юрову пора было заниматься производственными вопросами. Шатохину тоже засиживаться недосуг. Знаком он показал, что забирает табельный лист. Юров кивком разрешил, и Шатохин пошел прочь из кабинета, слыша спокойный негромкий ответ своего недавнего собеседника:
– Не горячитесь, разберемся. Возможно, они отдельным нарядом пошли...
Около бытовки, пока Шатохин вел разговор, его, оказывается, поджидали. Не успел он отойти на десяток шагов, как к нему шагнул рослый, мрачного вида мужчина средних лет с бросающейся в глаза татуировкой на тыле ладони правой руки.
– Я знаю, – не представившись, не поздоровавшись, сказал он, – ты на меня думаешь. Будто я эти чертовы моторы грабанул и в шпалу́ запрятал.
– То есть? – Шатохин удивился.
– Что то есть? Не нужно прикидываться. По всем статьям подходящ. Моторы брали наверняка из будок на берегу. Будки взламывали, да? А у меня прошлая судимость за угоны со взломом.
Шатохин теперь, кажется, догадался, кто перед ним.
– Вы Дударев? – уточнил.
– Видите, уже обо мне наслышаны, – угрюмо усмехнулся Дударев.
– Наслышан, – ответил Шатохин. Спросил: – Вас за угоны в свое время справедливо осудили, как считаете?
– Насчет этого претензий нет.
– Тогда какие причины сомневаться в справедливости?
Дударев постоял молча, махнул рукой. С той же угловатостью, с какой подошел, повернулся и зашагал прочь.
Шатохин глядел ему вслед. Понятны были переживания этого человека, если он действительно непричастен, честно работает.
Лагунова поблизости не было видно. Да и попробуй отыщи его среди бескрайних штабелей пиловочника. Впрочем, встречаться с юным бородатым бийчанином в расчеты Шатохина не входило. Вообще больше пока незачем оставаться на шпалозаводе. Он направился к «уазику», возле которого медлительно, как будто на уроке лечебной физкультуры, прохаживался сержант Гнездилов.
6.
Акаченок в райотделе появился после обеда. Ничего о прежних связях капитана «Костромича» с Лагуновым ему пока установить не удалось, зато он выяснил, что вчера Мулл одалживал лошадь у пасечника Курослепова. Старухи, жены пасечника, не было дома, когда Мулл являлся за лошадью: проводила вечер за разговором да чаем у сватьи. Возвращалась в сумерках и видела Мулла едущим на их подводе. Она не удивилась, что старик дал лошадь, он добряк, всем, кто ни попросит, – бери, а Григорию тем более не откажет – сено с острова везти, к кому побежишь просить-уговаривать помочь. Но главная-то речь не о том: старуха видела на подводе вместе с капитаном парня, по описанию очень похожего на Лагунова. Бородка, по крайней мере, была, и, хоть и темненько уж было, глаза у старухи острые, рассмотрела – молод и ни на кого из местных не похож. Нежемских она, слава богу, в лицо всех знает.
Акаченок хотел преподнести добытые сведения весомо, торжественно, а вышло путано. Он смутился, умолк, сожалея, очевидно, что не ограничился одной фразой: Мулл взял лошадь у пасечника и с парнем, похожим на Лагунова, ехал на ней.
– Часто он обращался к пасечнику? – спросил Шатохин.
– Да никогда. Зачем кобылка ему? Сено он на островах косит, катером перевозит и на машину перегружает. Дрова тоже на грузовике возит. А для хозяйственных мелких нужд – грибы, ягоды брать – у него тяжелый мотоцикл есть. Всегда в исправности. В технике он смыслит будь здоров.
– Не объяснял пасечнику – зачем?
– Плохо ты знаешь Григория. Станет он объясняться: нужна – и все. Даешь – давай, нет – прощай. Я его со школы еще помню, в одном классе учились, он всегда категоричностью отличался.
– Так, значит, брал он лошадь под ночь, а вернул?..
– На рассвете. В шесть, в семь. Не позднее.
– Сваха Курослеповой где живет?
– Понимаю, к чему ты подкрадываешься. Хочешь знать, в каком направлении отправились?
– Именно! Может, самое важное установить, куда они ездили. Во всем этом деле, может, самое важное.
– Не спорю. Сватья, а не сваха, кстати, живет недалеко от Мулла, и Григорий мог к своему дому править. Я думал уже, куда вояж на кобылке могли делать. И, кажется, Алексей, министерской головы не требуется это высчитать.
– Выкладывай соображения, – поторопил Шатохин.
– Пользовались лошадью часов девять. Откидываем час, пока из райцентра выезжали, потом въезжали. Восемь на круг туда-обратно остается. На лошади пасечника я имел счастье прокатиться. На ипподромных скачках она бы призов не взяла. Кляча. Только что ноги отдыхают, когда едешь. Так что ездили они куда-то километров за пятнадцать-семнадцать, никак не дальше. Ну, а куда, имея мотоцикл, отправляются на заемной кобыле? – спросил Акаченок. Ответных слов не ждал, сам заключил. – Туда, где нет дороги, не пробраться на моторе.
– Молодец! Честное слово, неплохо, – похвалил Шатохин. – Слушаю, продолжай.
Акаченок чувствовал себя в ударе, и без похвалы и понуканий не думал останавливаться.
– А таких мест поблизости два – Тимофеев круг и Сухой лог. Мне, во всяком случае, так кажется. Посмотреть там и там стоит.
Тимофеевым кругом в Нежме называли всхолмленную возвышенность, поросшую сосняком и березой. Находилось это местечко километрах в десяти-двенадцати от окраины райцентра. Исстари там велась заготовка древесного угля для кузниц. В просторной землянке жили углежоги, целая династия по фамилии Селищевы. От постоянной возни с углем, дегтем и скипидаром вид углежоги имели прокопченный и известны были среди местных больше по кличке – Грязные. Люди не вкладывали в это прозвище брезгливого смысла (просто впрямь кожа углежогов так прокоптилась, никакой баней не отпаришь). Нрава все Селищевы-Грязные были веселого, общительного, их любили, и несмотря на то что находились они в сторонке от дорог и добираться к ним не ахти как удобно, таежный люд даже без нужды частенько наведывался в землянку углежогов. Так продолжалось года до тридцать пятого. К тому времени занимался потомственным делом уже внук или правнук первого из Селищевых – Тимофей. И вот однажды поздней осенью приехавшие на трех подводах за углем и дегтем сельчане обнаружили Тимофея мертвым. С землисто-угольным лицом и такими же руками он лежал в черной своей рабочей одежде, как головешка, между двух сваленных, кинутых одна на одну комлями, ослепительно белых берез. Именно этот контраст – аспидно-черный Тимофей меж по-невестиному белых берез – сразу сделал смерть его в глазах нежемцев загадочной, таинственной, страшной. Хотя, если разбираться, ничего загадочного и страшного как раз не было. Охотники при ночевках в тайге в стужу иногда сваливают пару деревьев, зажигают и, расположившись между ними, проводят ночь в тепле – с парной не сравнить, но предбанник... Тимофей, вероятно, сильно простудился, не мог согреться и в желании избавиться от озноба решил воспользоваться испытанным способом бывалых таежников. Свалить березы сумел, а дальше силы покинули... Как бы там ни было, поползли слухи, что не обошлось без колдовства. Позднее кто-то кому-то рассказал, что ходил в тайгу искать пропавшую корову, остановился у землянки углежогов и голоса зачудились; кто-то подтвердил с довеском – не одни голоса, но и виденье было – Тимофей с кружкой воды подходил, попить предлагал. Правда, тут же исчез. Но после голова разболелась, не было мочи терпеть. Дальше – бо́льше слухи. Упаси боже задерживаться надолго около места смерти Тимофея, да и вообще в ту сторону ходить: заболеешь головой, никакая медицина не поможет, не выправит. Кто верил в эти слухи, кто посмеивался, но сторонку, где некогда располагались углежоги, предпочитали обходить.
Лучший нежемский охотник Галактионов ни в какие россказни не верил. Демонстрируя презрение к слухам о Тимофеевом круге, ходил в те места стрелять белку на целые сутки. И больше бы задержался, да мало зверька. Но вот однажды единственная его красавица дочь вместе с подружкой пошла по грибы, заблудилась в лесу у Нежмы. Девочек нашли на другое утро у прежнего обиталища Селищевых. Все кончилось вроде благополучно. Только некоторое время спустя родители стали подмечать, что с дочкой творится неладное. Всегда подвижная, веселая, говорливая, привычная к обществу многочисленных подружек, она вдруг вздумала уединяться, на вопросы отвечала невпопад, после и вовсе стала заговариваться. Сколько ни возил отец любимую дочь к врачам, ни шкурок, ни денег не жалел – бесполезно, состояние все ухудшалось. «В Тимофеевом кругу побывала», – говорили многозначительно приглушенными голосами старухи. На путях к углежоге было множество мостков через ручьи и хляби. От горя и отчаяния Галактионов сокрушил их все топором, чтобы уж, по крайней мере, другие не могли впредь в проклятое колдовское место легко попасть...
Вот это место и имел в виду Акаченок, упоминая о недоступных для мотоциклиста дорогах в окрестностях райцентра.
А в Сухоложье был кочкарник. На лошади, запряженной в телегу, маневрируя, еще можно было пробраться, но на мотоцикле – нет.
