Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)
– Фокичева Наталья Петровна? – спросил.
Девица с готовностью кивнула. С милицией иметь дело ей приходилось не однажды, но с милицией в лице участкового, сотрудников паспортного отделения, а это был уголовный розыск. Неизвестно, как с Долгушиным, с паспортистами, но перед Шатохиным она чувствовала себя неуютно, не знала, куда девать руки, смотрела в пол.
– Словами надо отвечать, а не кивать, – сказал Шатохин.
– Да, Фокичева. – скороговоркой, слитно произнесла девица.
– А кличка Форель? – спросил Акаченок.
– Да, – чуть разжала губы, еле слышно ответила.
Шатохин, обычно не переходивший на «ты» и с самыми отпетыми преступниками, не хотел, не мог говорить ей «вы».
– Я сейчас зачитаю бумагу, твое объяснение по поводу утери паспорта, – сказал он.
Взял в руки раскрытое на нужной странице дело, принялся зачитывать.
«Восемнадцатого сентября с. г. – сего года, – перевел сокращение, – я переправлялась на лодке через реку в районе пристани. В лодке лежала моя сумка, где вместе с кофтой и платком лежал и паспорт. Лодка перевернулась возле берега. Только это и спасло мне жизнь. А сумка вместе с вещами утонула. В связи с утратой паспорта прошу мне выдать новый». Дальше подпись и дата.
Шатохин оторвался от бумаги.
– Верно прочитано?
– Да.
– Есть свидетели, как ты перевернулась?
– Нет. Я уж в сумерках плыла...
«В сумерках Форель подплывала к соседнему берегу», – устало, с иронией подумал Шатохин. Вслух спросил:
– Зачем? К кому?
Начальник паспортного отделения с папками в руках появился в кабинете. Фокичева обернулась к нему, не ответив на вопрос.
– Вот, Алексей Михайлович, – сказал Крутиков.
– Чуть позже. Юра, – обратился к Акаченку, – займись-ка, пока я занят.
Подождав, пока останутся вдвоем с Фокичевой в кабинете, не стал возвращаться к прежнему вопросу, задал новый.
– Почему не сделала заявление о пропаже сразу?
– Не работала, боялась. Мне перед этим велели устроиться в недельный срок, а уж больше прошло...
– В школу тебя, значит, без документов на работу приняли?
– Подумаешь, уборщицей.
– Знаешь, Фокичева, не будем терять времени. Уточнять, какие вещи утопила, почему и после устройства не кинулась хлопотать о документах. Понимаешь, почему?
Девица сидела со склоненной головой, молчала.
– Потому что липа это твое объяснение, – пояснил Шатохин.
– Какая липа? Я правду...
– Не надо, – перебил Шатохин. – Пока ты занималась, не будем уточнять, чем занималась, уголовный розыск не трогал тебя. Но с документами – серьезно. И это по нашей части.
– Зачем мне обманывать, – пробормотала Фокичева, глядя в пол, в сторону.
– Я повторяю: это серьезно. Гораздо серьезнее, чем тебе кажется. Решай. Настаиваешь, что утопила, так и запишем. Но если ложь подтвердится, это будет именоваться соучастием. Вызвали тебя в связи с расследованием тяжкого преступления.
Последние слова Шатохин произнес напористо. Глядя на Фокичеву, с усталым удовлетворением видел: удача. Не зря велел доставить эту опустившуюся девицу. Как видно было по изменившемуся лицу, роль соучастницы ее не устраивала. Долгие уговоры не потребуются, чтобы призналась, куда в действительности девала паспорт. Только бы не вышло на поверку, что перекочевал он не к Алатаеву. Нет, нет. К кому еще? Техничка и завхоз – отменный симбиоз.
В рифму уже думаю. Не от вдохновения, от усталости. Попросить у дежурного еще кофе? Хватит. Лучше поспать. Хоть час-другой. Закончу с Форелью, и можно отдохнуть.
Всем не сладко сейчас. И Катасонов, и Долгушин, и Зяблов, и Лунева не спят, заняты. Из-за одного-единственного мерзавца такое напряжение сил, такая запарка!
– Вот бумага и ручка, пиши. Как было в самом деле, – сказал Шатохин, пододвигая девице чистый лист и ручку.
Тонкими и длинными, но давно забывшими горячую воду неухоженными пальцами она неловко взяла ручку, склонилась над листом. Начинать писать медлила. Шатохин не торопил, устало следил за ней.
– Чего нужно-то? – искоса кратко глянула Фокичева ему в глаза.
– Изложить по порядку все. Как в прошлой объяснительной, только правду.
– Начать как не знаю, – пробурчала Фокичева.
– Про то, как в лодке неудачно плавала, довольно складно получилось. Или под диктовку писала?
– Да, – легко согласилась Фокичева. – Пашка сам настрочил, выучить мне дал. Чтобы я не путалась у вас.
– Какой Пашка? – уточнил Шатохин.
– Ну, завхоз в школе. Алатаев.
Вот. Добрались до истины. Едва ли не в деды годившийся девице Пашка – Павел Васильевич Алатаев – приложил-таки руку к утере Фокичевой документа.
– То есть, если по порядку, Алатаев забрал у тебя паспорт и велел заявить в милицию о пропаже? О стихийном бедствии, для точности.
– Не велел, попросил. – Фокичева освоилась, стеснялась теперь не слишком.
– И что дал за это?
– Ничего. То есть почти ничего. Четвертной. И еще десятку. Заплатить за новый, какой выдадут.
– Только-то? – усомнился Шатохин.
– Обещал мне, если выгорит, непрерывный стаж в трудовой книжке проставить. Ты, сказал, все равно собираешься уезжать, на материке потребуется.
– И даже не удосужилась спросить, зачем ему твой паспорт?
Фокичева пожала плечами.
– Надо ему. Сказал, не получится с новым, вернет старый.
– Ясно. И когда разговор был?
– Считайте. Он попросил – на другой день к вам пришла.
– Три дня назад. Двенадцатого?
– Не помню, какое там число. Сами считайте. – Злой огонек вдруг вспыхнул в зеленоватых глазах Фокичевой. – Обманул он меня. Сказал: кому ты нужна, не станут копаться. Штраф возьмут, и выдадут новый. Сволочной мужик. Прикидывается добрым. Будто всем помощь оказать готов, а сам жадный.
Шатохин не стал выяснять, в каких отношениях Фокичева с престарелым для нее завхозом-самородком. Примерно ясно. Если и ошибается, принципиального значения не имеет. Получается, Касьянов передал просьбу жены Бердникова, и завхоз тотчас принялся действовать? Возможно. Почему решил отодвинуть срок потери документа на сентябрь – в этом тоже особых загадок не таится. Внешне правдоподобно выглядит. Пропади на самом деле паспорт у Фокичевой, раньше нынешних сроков ей не взбрело бы в голову обзаводиться новым.
Ждать, пока Фокичева напишет, слишком много времени терять попусту. Сам принялся записывать.
Прикидывал, что же сейчас делать с Фокичевой-Форелью? Задерживать нет оснований, и отпускать нельзя ни в коем случае. Пообещает молчать, а сама набросится на завхоза с проклятиями, что втянул в авантюру с документами. Потом, если даже бы и были веские причины, все равно в милиции держать неразумно. Пронюхает Алатаев, быстро сообразит, что к чему. Завхоз – нить к Бердникову. Моментом нить оборвется. Как же поступить с этой рыбкой? А если?..
– Алатаев требует отчета, где ты, чем занимаешься? – спросил, дописывая последние строки.
– Еще чего не хватало, – ухмыльнулась, презрительно скривила губы Фокичева, – муж он мне, что ли?
Вот он, пожалуй, сто́ящий выход. Форель должна на время уплыть. Не одна, не стихийно. То есть ей должно казаться, будто стихийно. Срочно нужно подыскать дельного парня – охотника-промысловика из дружинников или из оперативного комсомольского отряда и снарядить с Фокичевой. Под его пригляд. Не важно, куда. Важно, чтобы убралась из райцентра. Какие подозрения возникнут? Форель в своей стихии. Сдалась ей школа и швабра уборщицы. Подвернулся случай, позвали, вильнула хвостом и уплыла. Вот только кто позовет так, чтобы не отказалась? Сроки жесткие. Буквально за два часа нужно устроить случай. Что ж, организуем, если требуется.
– Ознакомься и распишись, где галочками помечено, – протянул Шатохин протокол несостоявшейся техничке.
Потянулся к трубке. Важно было связаться со Звонаревым, но опустил руку. Голос начальника райотдела послышался в коридоре.
11.
Фокичева-Форель покинула Нежму в начале одиннадцатого на мотолодке вместе с Хохловым, тем самым охотником-дружинником, который чуть больше месяца назад был понятым в деле с карабинами.
Кажется, все прошло как нельзя удачно. Сыгранного трюка Фокичева не заметила. Вышла из райотдела, минуты спустя «случайно» столкнулась с Хохловым, получила приглашение немедленно ехать и тут же дала согласие. Уныние, связанное с вызовом в милицию, как рукой сняло. Будто и не бывало. Судьбе, образу жизни Фокичевой не позавидуешь, но вот умению мгновенно переключаться с больших неприятностей на радости...
Шатохин лично издалека проследил, как скрылась за поворотом хохловская лодка, вздохнул свободно: хоть этот груз сброшен. Точнее, переложен на плечи Хохлова. Отплытие в глухую тайгу на пару с Форелью не красит его в глазах людей. Видный молодой мужчина, отец двоих детей, примерный семьянин – и вот на́ тебе, такой фортель выкинул. Через час другой слух по всей Нежме распространится. А что делать? Иного выхода нет, а людям ведь не объяснишь. Договорились, что Хохлов будет ждать, сколько потребуется, на 52-м километре от устья Райги, у водомерного поста.
Акаченка, Крутикова и Луневу застал в кабинете у начальника райотдела.
Те четыре с лишним часа, которые он целиком посвятил Фокичевой, его преемник, следователь и паспортист не бездействовали.
– Порядок? – справился майор.
– Да, Григорий Александрович.
– И здесь кое-что. Взгляни. – Майор протянул Шатохину пачку фотографий.
Снимки большого формата. На верхнем Алатаев снят один, в рост крупным планом. Стоит на сцене в черном костюме и белой рубашке при галстуке-бабочке. Выражение полноватого, коротконосого лица сосредоточенное, даже строгое; рот приоткрыт, правая рука отставлена. Лысый до макушки, смоляные волосы на висках, контрастируя с кожей, подчеркивают лысину. Если судить по позе, в момент съемки декламирует. Второй снимок – почти точная копия первого; лишь губы сомкнуты, вытянуты в струнку. Дальше Алатаев уже не один, с двумя мужчинами. Все – в брезентовых куртках, сидят на чурбачках возле костра, над которым подвешен котелок. Скорее всего, сценка из самодеятельного спектакля. А вот еще. И тоже, видимо, из постановки. На фоне хвойных лап две женщины и двое мужчин. Мужчины в свитерах. В одном угадывается Алатаев. Только он уже не лысый, а с густой шевелюрой. Конечно, сцена из спектакля. Следующий снимок подтверждает. Всё в том же свитере, в парике, театрально улыбающийся Алатаев склонился со сцены, принимает букет цветов из рук девушки. Да, снимки сделаны в звездные часы завхоза.
– Откуда это? – спросил Шатохин, продолжая перебирать фотографии.
– В отделе культуры у Веселовского в архиве сохранились.
– Занятно.
– Самое занятное в этом занятном, – сказала Лунева, – другое. В мае один сезонник на пути сюда ночевал в гостинице в Борщанах. Познакомился там с одним субъектом, получил от него предложение продать паспорт. Возмутился, отказался. А наутро не нашел документа. Заявил в тамошнюю милицию. Новый паспорт получал уже у нас. Полчаса назад предъявляли ему снимки. В актере с шевелюрой потерпевший узнал соседа по гостинице.
– На лысого, кстати, внимания не обратил, – добавил Акаченок.
– Алатаев был в мае в Борщанах? – спросил Шатохин.
– Быстро все хочешь знать, полчаса прошло, – ответил Акаченок. – Проверим.
– Григорий Александрович, помните Крутецкого. Доказать не удалось, но ведь явно он летал под фамилией Супрунюка. Не приложил ли к этому руку завхоз? – Шатохин вопросительно посмотрел на майора.
– Да, – задумчиво отозвался начальник райотдела, – набирается.
– Того и гляди, филиалом паспортного отделения окажется Алатаев, – усмехнулась Лунева.
– Не будем спешить с выводами, – сказал майор. – Тебе отдохнуть бы, Алексей Михайлович. И тебе тоже, Юра. Слышал, вы тут за ночь почти пачку кофе «уговорили». Не годится. С ног не валит?
– Надо поспать, – согласился Шатохин. – Что я еще хотел? Да, думаю, нужно с женой Хохлова поговорить, сказать как-то. А то получается...
– Оставь эту заботу на меня, на Анну Андреевну, – махнул рукой Звонарев. – Идите оба со старшим лейтенантом спать.
– Есть идти спать.
Добраться до дому, лечь в постель и отдохнуть нормально, а не урывками, как было все предшествующие дни и ночи, оказалось, однако, несбыточной мечтой.
Только-только Акаченок и Шатохин успели влезть в «уазик», как дежурный вернул обоих в кабинет к майору. Из Черданска по рации передали просьбу Марии Ольджигиной приехать. Лучше, если Алексей найдет возможность вылететь в охотничий поселок еще сегодня.
Уж коли старая охотница, не в привычках и правилах которой поторапливать, передала именно так, то отправляться в поселок промысловиков нужно безотлагательно. Новости важные, по пустякам Мария звать не станет.
Начальник милиции знал характер Ольджигиной не хуже.
– Полетим вместе, – сказал он. – Старший лейтенант остается. Всё, летим.
Звонарев надел фуражку. Снял с вешалки плащ, но передумал брать с собой, повесил на место.
– Поехали!
Перелет в охотничий поселок мало чем отличался для Шатохина от предыдущего, на «аннушке». Опять он уснул и открыл глаза, когда Ми-8 уже приземлился на специально сколоченной из бревен посадочной площадке в сторонке от склада-магазина.
Пилоты остались около вертолета, а Шатохин с майором по усыхающей полыни устремились к избам.
Приземление винтокрылой машины для жителей Черданска привычно. Осенью и особенно зимой вертолеты совершают посадку пореже, а летом чуть не каждый день. Не то что совсем внимания не обратили, но особой заинтересованности не проявили.
Двое мужчин однако же направились навстречу прибывшим из райцентра. В худом и высоком Шатохин без труда угадал заведующего складом-магазином Михеева, в другом, ростом на полголовы пониже и плечистом, – охотника Карнаухова.
Сблизившись, обменялись рукопожатиями молча, по-деловому суховато.
– Идемте к Марии, дожидается, – сказал Карнаухов.
Они выбрались из высокой густой заросли чернобыльника, пошли по широкой тропе, ведущей от речки до единственной поселковой улицы.
Ольджигина встречала у распахнутой калитки. Стояла простоволосая, без привычной душегрейки и глядела на приближавшихся приезжих. Улыбка светилась на темном морщинистом лице.
– Давно не видались, – сказал Звонарев, протягивая старой охотнице сразу обе руки.
Майор сколько служил в органах, а начинал вскоре после войны старшиной, участковым, столько и был знаком с Марией.
– Лет восемь, однако, – ответила она. Коротко внимательно взглянула на Шатохина, опять на начальника райотдела. – Не спит Алексей, – сказала сокрушенно. – В прошлый раз прилетал, плохо выглядел. Ты командир ему, Григорий, должен заботиться.
– Теперь уже не командир, – ответил Звонарев. – Забирают его от нас в город, в крайцентр.
– Ай, и не сказал даже, – Мария укоризненно посмотрела на Шатохина. – Как же, теперь и не встретимся больше?
– Встретитесь, – ответил убежденным тоном за Шатохина майор. – А отсыпаться некогда, знаешь причину.
Звонарев очень удачно сразу переводил разговор в нужное русло.
– Да, Мишку брать нужно, брать, – согласно закивала Мария. – В дом пойдем, тут что говорить.
Все четверо мужчин последовали за хозяйкой в ее жилище. На кухне расселись на лавке, на табуретках около стола, застланного новенькой светлой клеенкой.
– Ты, Михаил, первым, что ли, рассказывай, – сказала Мария Михееву.
– Чего говорить-то, – начал Михеев, положив на стол и тотчас спрятав от посторонних глаз свои узловатые, с наростами-шишками на пальцах руки, – Тобольжин вчера вечером говорил: Мишку Бердникова у Горячего ключа искать надо. Он у Дарьи вместе с Мишкой лечился, так она велела ему опять нынче на ключ ходить, или плохо будет. Вот... – Михеев умолк.
М-да. Лихо выдал информацию. Шатохин по прошлым встречам с заведующим пушным складом знал, что рассказчик из него не блестящий, теперь лишний раз убедился. Невольно со Звонаревым переглянулись.
И Мария, и Карнаухов, конечно же, почувствовали, что сотрудники милиции ничего не поняли из нескладной михеевской речи.
– Давайте лучше я объясню, – вызвался Карнаухов.
У Карнаухова получалось куда доходчивее. Переспрашивать и уточнять не нужно.
Выходило, старик Тобольжин, по-прежнему обитавший в одиночестве на заимке, в прошлом году лечился в Нежме у травницы Дарьи Мулл, тетки капитана «Костромича». Тогда же обращался за помощью к Дарье и Бердников. У него какое-то заболевание кожи. Наподобие чесотки, но посложнее. Бердникова травница уже вылечила, когда старик видел его. Старик выпытал, что болезнь прошла после купаний в горячем ключе, и ясно помнил, как травница при нем строго-настрого наказала Бердникову повторить лечение на другой год осенью, иначе будет хуже и она уже бессильна будет помочь.
И Звонарев, и Шатохин были наслышаны про горячий радоновый источник. Находился он в тайге, в полсотне километров от райцентра. Что ни лето, хоть не многие, но наезжали туда лечиться; поставив палатки или шалаши, жили по неделям, канистрами вывозили ключевую воду.
– Так что, Бердников около райцентра? – спросил Звонарев с сомнением. Не верилось, что организатор побега пойдет на такой риск. Незамеченным он там остаться не мог: хоть два-три человека, да жили у источника до самого снега.
– Зачем, – возразил Карнаухов. – Еще один ключ есть. Около озера Чвор. Аж из самой Москвы приезжали изучать тамошнюю воду. Мария провожатой была.
– Да, два раза водила, – подтвердила Ольджигина. – Шибко целебный ключ. Ногам моим не помог, но много лечит. Гнус искусает, лицо все распухнет, а умоешься, быстро кожа свежая. Девчонкой была, отца шатун шибко помял, желудок порвал. Врачи говорили, помирать совсем будет. Отец отца, дед, отвез на оленях его, на ключе поправился. Хорошо лечит. Одна беда, шибко далеко, дороги никакой. У Лукьяна там избушка близко-близко. Часа полтора идти, однако.
– Можешь показать, где избушка? – Шатохин вынул из портфеля предусмотрительно захваченную с собой карту района с нанесенными на нее избушками, тропами, дорогами.
Озеро Чвор еле заметным овальчиком виднелось на карте. Если прочертить прямую от Инновары до Коломинских Грив не круто с севера на юго-восток, оно находилось как раз на полпути. Прикинуть расстояние от Виссарионова бора до Чвора – километров сто тридцать выйдет. Для привычного с детства к длительным пешим переходам Бердникова не так и много – двое, самое большее, суток ходьбы.
Ни целебного источника, ни избушки поблизости от озера обозначено не было.
– Почему все-таки думаешь, что Бердникова там искать надо? – спросил у Марии Звонарев.
– Почему, почему, – ворчливо, недовольная, очевидно, тем, что у начальника райотдела остаются еще какие-то сомнения, сказала старая таежница. – Видали много, поди, как мать его от болезни маялась. У Мишки – то же.
– Да уж, покойница помучилась, бывали приступы, – сказал Карнаухов. – Но не в одном этом дело. Геологи все с маршрута ушли, третьего-пятого октября здесь ночевали. В тайге пусто. А Тобольжин костерок видел. Угли свежие и костерок маленький. На одного такой разводят. И лист брусничный отпаренный вытряхнут в траву. Недавно отпаренный. – Карнаухов поглядел на майора многозначительно. Так, будто выброшенные листья от брусничного отвара и были главным признаком того, что по тайге проходил, разводил костер именно тот, кого разыскивает милиция.
– Где это было? – уточнил Шатохин.
– Костер? Вот, – ткнул пальцем в карту Карнаухов. Точка находилась на прямой от Виссарионова бора к озеру Чвор.
– А самого Бердникова не встречал Тобольжин? – спросил майор.
– Нет. Сутки, не меньше, прошли, как видел костер. Он соленых подъязков катил полную тележку к себе на заимку. Случайно и наткнулся.
– Дома теперь?
– Коптит рыбу.
– Значит, так и не помирился с сыновьями, – с сожалением сказал майор.
– Какой там, – безнадежно махнул рукой Карнаухов. – Невестка, младшего сына жена, летом такое письмо прислала, с такими пожеланиями! Мы прочитать решили. И не передали. Пусть уж старикан спокойно, как умеет, доживает.
– Ну что, капитан? – начальник милиции посмотрел на Шатохина. Взглядом он советовался, как поступить дальше.
Как?
Положено бы, конечно, встретиться с Тобольжиным, расспросить его. Не такое и долгое дело, тем более, старик на месте. Но знал: пустая трата времени. И заведующему складом-магазином, и Карнаухову, и тем более Марии доверял безоговорочно. Убежден был, что выпытали они у старика все до мелочей. Если что и упустили, то несущественное, никоим образом не могущее повлиять в дальнейшем на ход событий неожиданно.
Чувствуя на себе общее внимание, Шатохин вновь сосредоточился на карте. От Черданска до озера напрямую, прикинуть грубо, восемьдесят-девяносто километров. А в обход всех возможных препятствий? В полтора раза увеличивай расстояние, а то и удваивай. Чистый, незахламленный участок тайги, уникальный в своем роде, один – от Фроловки до Черданска. А к Чвору имеется ли вообще путь от охотничьего поселка, даже в обход? Хотя бы и не было. На Чвор, к источнику отправляться нужно. Там ли Бердников, пока не побываешь, не узнаешь. Должен быть. Шатохин уже заразился уверенностью черданских охотников. Поэтому, – как можно скорее на Чвор. И не пешком, по воздуху. Вертолетом.
Легко сказать, вертолетом. Как и где посадить его, вот проблема. Ни около источника, ни у избушки не приземлишься. Коли там Бердников – вспугнешь, и поминай как звали.
Посадку нужно совершить скрытно. А это значит, где-то подальше от предполагаемого местонахождения Бердникова и вдобавок лучше в темноте. Простенькая задачка! Найдется ли там, прежде всего, удобный посадочный пятачок, но, главное, возможно ли в темени сесть, не зажигая огней?
Насчет реальности посадки в полной темноте, кроме вертолетчиков, никто не ответит. А подходящую взлетно-посадочную площадку должны указать охотники.
– Где можно посадить вертолет в районе Чвора, чтобы Бердников не услышал шума? – спросил Шатохин, глядя попеременно на промысловиков.
– Так, а слышно далеко? – справилась Мария.
– Километра за три, за четыре, – ответил Звонарев.
– Тогда у самого озера, на берегу, – сказала старая таежница. Она закончила набивать трубку табаком, вынула из кармана спички, но прикуривать медлила. Может, оттого, что знала: Шатохин не переносит табачного дыма. – Чвор от избушки и источника много в стороне останется. Пешком часа два, однако, ходить, если спешить.
– Кто-то из вас проводить должен, – сказал начальник райотдела. – Возьметесь? – обратился к Михееву.
Тот молчал.
– Не знает он. Ни источника, ни пути к нему, – нарушил возникшее неловкое молчание Карнаухов. – И я не бывал. Кормилица ходила, – кивнул на Ольджигину.
Вот это да, положение! Мало, с вертолетом проблема, удастся ли совершить посадку, еще и проводить, оказывается, некому. Два часа быстрой ходьбы – это десятка полтора километров. Куда Марии с ее больными ногами пускаться в такой путь! Разговора на эту тему затевать не стоит. Шатохин сумрачно глядел в карту на овальчик озера.
– Тобольжин довести может, – словно угадывая мысли Шатохина, сказал Карнаухов.
– Тобольжин? – живой огонек вспыхнул в глазах у майора.
– Ну да. Рассказывал: и рыбачил на Чворе зимой, и греться на родник ходил. Снег падает, а он шапку на голову нахлобучит и сидит себе в горячей воде.
– Силен старик, – Звонарев улыбнулся. – Значит, хорошо в тех местах ориентируется? – адресовал вопрос Карнаухову.
– Почему ты его спрашиваешь? – ревниво и вместе с тем с досадой сказала Мария. – Где Лукьянова избушка, разве Тобольжин знает? Нет. Поведет своей тропой, лоб в лоб с Мишкой стукнетесь. Мне ходить надо.
– Куда ж ты. По поселку едва передвигаешься, – с сомнением сказал Звонарев.
– Не без ума говорю, думаю, – сухо отрезала старая таежница.
Раздосадованная тем, что ее заранее сбрасывают со счетов как больную, чиркнула резко спичкой по коробку; быстро посасывая, раскуривала трубку.
И Шатохин, и Звонарев отлично понимали: лучшей провожатой ни желать, ни искать им не надо. Вот только не переоценивает ли в запальчивости Ольджигина свои возможности?
– Учти, Мария, – предупредил Шатохин. – На сборы, на подготовку сроки жесткие. До сумерек, самое позднее, надо быть обязательно готовой.
– Еще бы вы десять дней примерялись. – Тон старой охотницы смягчился. – Они пусть тоже Мишку летят ловить, Григорий, – кивнула на Карнаухова, на Михеева.
– Посмотрим, – ответил Звонарев, – как они еще сами захотят. Дело добровольное.
– А чего, – скупо ответил за двоих Михеев. – Можно.
– Добро. Будем иметь в виду, – сказал начальник райотдела, поднимаясь с табурета. – Пора. Не прощаемся.
Шатохин сложил карту, тоже встал.
– Чаю на дорогу, – спохватилась Ольджигина, не ожидавшая столь внезапного окончания беседы. – Из новой посуды.
Мария направилась к печи, где празднично поблескивал незамутненной зеркальной поверхностью купленный на днях самовар. В райцентр такие завезли полмесяца назад. Шатохин, не делавший в своей холостяцкой жизни приобретений, кроме книг, пластинок и одежды, тоже сделал покупку. Точнее, Тамара, жена Акаченка, купила и для него самовар. Сам бы он просто не додумался зайти в хозяйственный магазин.
– Горячий, не остыл еще, – Мария притронулась к самовару.
– В другой раз, – сказал майор.
– Вертолет ждет, – сказал Шатохин. – После Чвора, будет там удача, посидим за чаем всласть.
Карнаухову и Михееву сделал знак не провожать и вышел из избы вслед за майором.
12.
Посадить винтокрылую машину ночью, у глухого таежного озера да вдобавок при погашенных огнях – вот проблема, которую нужно было решать срочно, теперь, когда отпал вопрос с проводником.
Если и возможна вообще посадка вслепую, то, как выяснили у экипажа Ми-8, найти того, кто взялся бы сделать это, у них в Нежемском районе не удастся. Это уж наверняка. Прежде всего нужны пилоты-вертолетчики с допусками к ночным полетам. В Нежме таких двое, да и те в отпусках в настоящее время. Впрочем, окажись на месте, вряд ли бы согласились и сумели исполнить. Куда бы ни шло еще осветить хорошенько место посадки, так, чего доброго, лопастями деревья зацепит, машину и людей если не угробит, то покалечит.
– Нет. Исключено, – заключил командир Ми-8, – это сверхпилотаж. Причем авантюрный.
Звонарев отошел от кабины летчиков. Ему важен был дельный совет, а не «вряд ли», «исключено», «немыслимо», которыми густо сыпал первый пилот, сравнительно молодой еще, но, по всему видать, осторожный.
Весь путь майор молча смотрел в иллюминатор, а после приземления поспешил в кабинет командира авиаотряда Сидельникова.
– Тарзан вам нужен. Больше некому помочь, – сказал, выслушав, Сидельников.
– Тарзан? – переспросил начальник милиции.
– Да. Неужели не слышали? Это между собой мы его так зовем. Чепелев фамилия. Хулиганистый в молодости в воздухе был, сколько раз его за всевозможные проделки от полетов отстраняли. Теперь немного остепенился. Вот только так и остался с третьим классом к пятидесяти годам. Хотя ас, каких поискать. На Ми-2 в Борщанах летает. Сейчас постараемся его разыскать.
Командир отряда набрал телефонный номер.
– Борщаны десять-шестнадцать соедините срочно. «Крыло-семь», – назвал свой пароль.
Не кладя трубку, зажимая микрофон ладонью, продолжал о Чепелеве:
– Местность знает исключительно. Ночь-полночь, скажи ему: избушка в таком-то квадрате, сесть надо, точно на крышу прилепится. Примеры есть, не буду утомлять ими. Положено перед заходом на посадку круг делать – только не для него. Словом, сплошные нарушения, и при том за двадцать с лишним лет ни одной аварии. Основной аргумент к новым допускам. Кстати, Чвор он сотни раз пролетал. У нас работал, почту в отдаленные села возил. Озеро по курсу стояло. Минутку...
Сидельников отнял от микрофона ладонь:
– Андреич, еще раз тебя беспокою... Да нет, давно уже прилетел Мокеев. Другое. Тут виртуоз опальный срочно требуется. Догадываешься, о ком? Ну-ну, – кивнул, глядя на Шатохина. – Да не мне требуется. Не телефонный это разговор. Командируй, если можешь, на сутки-двое к нам. Горючего нет на сегодня? Ну поскреби по сусекам, пусть долетит, дозаправим. Дело слишком серьезное. Да-да. Вылетит – извести́. Жду.
Сидельников положил трубку.
– Повезло вам, застали. Завтра хотели его отправить на тренажере поработать. Будет часика через два. И еще там полчаса заправка, осмотр – не поздно?
– Нет. Даже если четыре – в самый раз. Спасибо, Георгий Всеволодович.
– А-а, – отмахнулся Сидельников. – Мне-то за какие особые труды.
Всё! С транспортом, с проводником вопрос можно считать утрясен. Оставалось решить, кто будет участвовать в операции?
Шатохину не давало покоя единственное: названное химподсочником Кудимовым семнадцатое число. В неразгаданности его грезилось что-то магическое, тревожное. Если на этот день Бердников договорился с кем-то о встрече, едва ли удастся застать его на источнике или в отцовой потайной избушке. Немного успокаивало, правда, что ни Касьянов, ни Алатаев не проявляли активности, жили своей обычной жизнью. Отплытие Фокичевой-Форели в обществе молодого мужчины, кажется, не вселило тревоги в бывшего культработника. По крайней мере он преподнес факт внезапного бегства технички директору школы со смехом. И миниатюрная медсестра, жена Бердникова, продолжала с должным прилежанием посещать больницу, ставить уколы и делать перевязки.
Не исключено, что глубинный слой бытия всех троих куда более бурный и напористый, но внешних проявлений этого не было. По крайней мере, начальнику районного ОУРа Акаченку и оперуполномоченному Катасонову не было известно.
Смягчала тревогу вот еще какая деталь. У Бердникова – это начальник райотдела приказал Катасонову уточнить немедленно после встречи с командиром авиаотряда – в медицинской карте стоял диагноз: «псориаз». То же, что и у матери, очевидно, наследственное. Лечение, как явствовало из врачебных записей, ощутимых положительных результатов не дало. Зато (хоть позднее Бердников и не обращался больше к дерматологу) в карте была сделана приписка: «Стойкая ремиссия наступила после принятия 20-ти радоновых ванн».
Жена ли похвастала врачу успехом лечения, сам ли дерматолог справился у Бердникова о состоянии здоровья и счел нужным сделать пометку в анамнезе – не суть важно. Существенно, как утверждал главврач, что для закрепления успеха избавившийся от кожного недуга должен пройти как минимум половину процедур первоначального курса. Минимум. А до этого минимума, если Бердников сразу после побега обратил внимание на здоровье, занялся самолечением, еще три дня.
Следователь Лунева, успевшая до побега провести два допроса, припомнила, что последний из ненайденных пока беглецов в ходе допроса украдкой почесывался. И находившиеся с ним в изоляторе Кульменев и Тарасов при вопросе о необычном, подмеченном в поведении вдохновителя побега, дружно вспоминали, как он скребся.
Итак, у Бердникова период обострения недуга. Как избавляться, ему известно, и пока не выполнит предписания травницы Дарьи Мулл, далеко не двинется, не предпримет неожиданных действий. На чужбине других хлопот, помимо лечения, хватит. Значит, если на семнадцатое октября и покинул окрестности источника, то ненадолго. Подождать, и вернется непременно. А может, и не покидал.
