Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)
– Нет, все в порядке у него.
– Нормальный так нормальный. У люка когда стоял он, из порта виден был?
– Нет, машина люком туда развернута была, – махнул рукой второй пилот в сторону хорошо видного со спортивной площадки леса.
– И люк открытый?
– Да, после загрузки всегда оставляют.
– А вещи какие у него были?
– В том и дело. Мы думали, он вообще без вещей летит. Сразу в голову не пришло как-то, что он мог заранее погрузить. Он же не знал, может, мы откажемся. И люк закрывал, не заметил. Да где заметишь, там грузу натолкано. А в Шаламовке уже спрыгнул на землю, он следом с двумя чемоданами... – Первый пилот споткнулся, поняв молчаливый вопрос Шатохина, продолжил: – Темно-коричневые, мягкие такие, на молнии и с двумя ремнями. Чешуя на коже, под крокодиловую, что ли.
– Прилетели когда в Шаламовку?
– Полтора часа лету.
– Денег не предлагал?
– Нет. Спасибо сказал и пошел.
– Пошел прямиком к аэровокзалу?
– А я даже не помню. Витька, ты не заметил?.. Не знаем. Мы что-то в кабину обратно полезли, да, к грузу бумаги, в багажную контору идти, и забыли о нем даже. Я чемоданы-то его запомнил, – нам бы с Витькой в отпуск лететь с такими...
– Когда про меховой склад услышали, не мелькнуло подозрение?
– Факторию? Да что вы! Если бы... Там же утром четырнадцатого, говорят, ограбили. Как бы он из Черданска попал? Нет. Да и не похож.
– Не похож? – переспросил Шатохин. – Хорошо, на этом пока остановимся. Зайдите ко мне в восьмой кабинет... – Он задумался насчет времени. Предчувствовал, день будет загружен до предела. – Часов в восемь зайдите. А пока о нашем разговоре никому и ни в коем случае. Поиграйте еще немного.
Молодые пилоты не очень бодро отправились на волейбольный квадрат. Шатохин, а следом и командир отряда – к калитке.
– Молодежь зеленая. Вот так на удочку и попадаются. – Сидельников был подавлен.
По тротуару сзади послышался стук каблуков. Шатохин сбавил шаг, посторонился, дал возможность молодой женщине в яркой мохеровой кофте обогнать их, спросил:
– Кто эта Смокотина? Давно у вас работает?
– Год, – ответил Сидельников.
– Приезжая?
– И приезжая, и местная. Родилась, выросла в этих краях. Потом лет пятнадцать на Украине жила. Родственники там или просто прибилась. Семьи нет, одна вернулась.
– Там кем работала?
– Вроде нынешней работы, точно не помню, экспедитор ли, диспетчер. Может, приемщицей.
– Что там не пожилось? Как объясняет?
– Отец у нее умер, дом оставил добротный. Слышал, будто из-за дома и не уезжает, цену хорошую ждет. На Заозерной, возможно, обращали внимание: весь в рябинах дом, на высоком фундаменте, до окон не дотянуться. Так его и зовут – домом Евтихия.
– Это кто – Евтихий?
– Отец Смокотиной.
– Вроде другое отчество слышал.
– Да, Ольга Евгеньевна. Так она себя представляет. Это понятно. У нас многие молодые из староверческих семей. Ни к новой, ни к старой вере отношения не имеют. А в документах имени родительского не заменишь. Хоть там Евтихий, хоть Евлампий. Зато в обиходе переиначивают.
– Смокотина, выходит, из старообрядческой семьи?
– Да. Из Агаповки. По Каргале староверческая деревня встык с Фроловкой стояла. Я двадцать лет здесь. Приехал, как раз обе распадались. Агаповцы к нам подались, а у фроловцев вера покрепче – на север. Единицы, понятно, молодежь уже...
– Значит, Фроловка и Агаповка рядом стояли?
– В принципе, одно село и было.
– Случайно не знаете, у Евтихия лодка была?
– Если не три. Он хоть и старовер, техники никакой не чурался.
– Любопытная эта Смокотина. На работе она?
– При вас по селектору с ней разговаривал. Будете ее допрашивать?
– Допрашивать? Ни в коем случае! Ей сейчас никак нельзя давать понять, что ею интересуются. Понимаете?
– А мне что с ней делать?
– То есть? Что вы с ней раньше делали?
– Ничего. Мы и не видимся почти. Так, здравствуйте, до свидания.
– Вот и продолжайте, пожалуйста, в том же ключе.
– Но она с завтрашнего дня уходит в отпуск. Отпуск ей не давали, работать некому. Она у меня просилась. Два дня назад разрешил ей.
– Отпуск? – переспросил Шатохин. – Это что, она выпросила?
– Положен ей. С семнадцатого июня. У нее и путевка есть. В Трускавец вроде бы.
Они подошли к зданию порта. Разговор на людях пришлось невольно прервать. Сидельникова окликнули. Минуты три, пока он разговаривал, Шатохин переминался с ноги на ногу, разглядывал носки своих давно не чищенных сапог.
Нужно было выкроить минутку забежать домой, переодеться, привести себя в порядок, да некогда. ЯК-40, который он принял за самолет из крайцентра, так и стоял на летном поле, а ожидаемый Шатохиным самолет все еще не прилетел, надолго запаздывал.
Мысль о самолете мелькнула и была тотчас вытеснена более важной. Что Смокотина уходит в отпуск, было неожиданностью. Впрочем, почему бы ей и не отправиться теперь в отпуск. Самое, пожалуй, время. Он бы на ее месте чуточку помедлил, может. Хотя зачем?
Командир отряда закончил разговор, попрощался с собеседником, и они пошли в здание порта, снова поднялись в кабинет.
– Смокотина взяла уже билет?
– Нет, я бы подписывал. Ей льготный положен.
– Медлит, боится, отпуска не дадут?
– С путевкой на руках удержишь ее, профсоюз за нее горой встанет. Не знаю, чего медлит.
– Если разрешили, тогда не мешайте Смокотиной уехать. И очень прошу, принесите ее личное дело. Подумайте, как его взять.
Командир отряда кивнул, пошел к двери.
– Кстати, – спросил Шатохин, – почему нет самолета из крайцентра?
– Над краем с утра грозовой дождь, аэропорты закрыты.
– Удивительно. А у нас сушит.
6.
Спустя полтора часа Шатохин был в кабинете майора Звонарева, докладывал о диспетчерше Смокотиной, о молодых пилотах, о неизвестном, который с двумя чемоданами в день совершения в Черданске преступления улетел в транспортном самолете в Шаламовку.
Перед майором на столе лежало личное дело диспетчерши. В левом верхнем уголке наклеена фотография. Смокотина была блондинкой. Снимок точно соответствовал ее возрасту. Больше ее тридцати пяти, как и меньше, по фотографии не дать. Взгляд темных глаз спокойный, чуть насмешливый. Рельефные подкрашенные губы, широковатый нос. Черты лица некрасивые, но притягательные, приятные. Майор глядел на фотографию и слушал оперуполномоченного.
– Все это прекрасно, – сказал, когда Шатохин умолк. – Но не окажется ли так, что Смокотина к делу непричастна? Что мы против нее имеем? Что уроженка Фроловки-Агаповки и хорошо должна знать тамошнюю тайгу – этого в вину не поставишь. Дальше. Даже если бы мы могли доказать, что за две недели до преступления она была во Фроловке, это само по себе мало дает. Скажет, зов предков, тянет в родные места. Допустим, в этом моменте мы бы могли поспорить с ней, да ведь доказательств, что именно она была, – у тебя таких доказательств нет. А с самолетом? Можем мы категорически утверждать, что посадила она в самолет человека не из корысти? Сам же говорил, и прежде навязывала пилотам попутчиков. Предложили, скажем, за посредничество ей десятку, а то и четвертной, заметь, честный человек предложил, она и соблазнилась. Может оказаться, еще кто-нибудь в то утро прихватил нелегальных пассажиров. Летчики по своей инициативе, авиатехники упросили. Покопаться, так, думаю, не исключено.
– Согласен, товарищ майор, насчет нелегальных. Но все-таки диспетчерша не десяткой соблазнилась. Те, за которых раньше летчиков просила, – случайные. Их для отвода глаз отправляла, чтобы этот после не выделялся.
– Пока не доказано.
– Попробую. Я утром докладывал, помните: на берегу Каргалы сильно примята трава и кирпичи в воде валяются. С травой еще объяснимо: думал, сообщник ждал на берегу – прохаживался, лежал. А вот с кирпичами – голову сломал, одно получается: случайно выкинули. Но какие там случайности? В аэропорту гляжу, как вещи через ограду подают, и понял: никто не прохаживался по берегу, не ждал. Один там был человек. И кирпичи привез с собой специально, для весу понадобились. Понимаете?
– Не совсем.
– На складе пушнину преступник набивал, безусловно, в мешки или рюкзаки. Увязывать, тащить, на мопеде везти удобнее. Но удобно только в тайге. Четыреста с лишним штук, невыделанных, как ни приминай, тюк целый. Такой багаж приметен, на люди не выйдешь с ним. А в чемоданы упаковал, и порядок полный. Вот оттого, что меха перекладывали на берегу реки, трава и примята.
– И все же, при чем кирпичи?
– Для тяжести. Объемный чемодан в руку берешь, на тяжесть заранее настраиваешься. Легкий он подозрительным покажется. А если заботились, чтобы подозрительным не показался, значит, заранее предполагалось передавать чемоданы в чужие руки. И вот эти кирпичи или не потребовались – все-таки столько шкурок спрессовать, тоже вес, – или преступник прихватил с собой лишние, откинул.
Звонарев слушал внимательно, не перебивал.
– Кстати, от реки до порта унести чемоданы и не иметь ни одного свидетеля проще простого, – продолжал Шатохин. – Я сейчас проходил около складов ГСМ. Там мимо глухого забора от реки на портовскую дорогу выйти – шагов сто сделать. А на дороге с вещами примелькались, каждое утро к порту тянутся.
– Выходит, – сказал Звонарев, – если следовать твоей версии, преступник в Шаламовке не задержался.
– Конечно, нет. Я глядел в расписание, из Шаламовки два рейса на крайцентр, в половине двенадцатого и в три местного. Улететь легко, риска почти никакого. Когда охота закрыта, досмотра багажа нет, сдаешь вещи, щупом на металл попробуют, не открывая. И все, свободен. Если в срок самолет улетел, преступник приземлился в крайцентре, пока мы еще у себя не забили тревогу.
– И где он сейчас, по-твоему?
– Скорее всего, в Нежме.
– Вот как, – удивленно вскинул брови Звонарев.
– Да, я так думаю. Поставим себя на его место. Его видели две недели назад во Фроловке. Значит, у нас он минимум эти две недели проживал, плюс день, другой, третий. Райцентр маленький, каждый приезжий на виду. Не болтался же без дела, наверняка куда-нибудь на работу устроился. С документами, честь по чести. Сейчас, когда все удачно исполнено, зачем ему исчезать. Понимает, на кого милиция первым делом внимание обратит. Вернулся вторым или вечерним рейсом.
– Значит, меха должны находиться в крайцентре?
– Пожалуй. Если его не встретили.
– Едва ли, – майор покачал головой отрицательно. – Провернули вдвоем самое трудное, напоследок зачем к помощникам прибегать.
– Я тоже так думаю, – согласился Шатохин. – В камере хранения оставил чемоданы. Не исключено, что у родственников. Не посвящая, разумеется.
– И забрать меха должна Смокотина. Представляешь, как важно, чтобы Смокотина чувствовала себя уверенно, вне подозрений. С Сидельниковым я сам поговорю, а у пилотов обязательно отбери подписку о неразглашении. Хорошо бы выяснить, с кем переписывается эта Смокотина, насчет лодки прощупать. Но ты в это дело, пожалуйста, не вмешивайся. Займись тем, с чемоданами. Что думаешь делать?
– По отделам кадров пройтись нужно. Смокотина на Львовщине, в Новом Роздоле жила, может, земляки ее обнаружатся.
– Правильно, но долго. Время не терпит. Сделаем-ка срочный запрос в Шаламовку и крайцентр. Списки пассажиров поглядим. Авось где фамилии пересекутся. – Начальник милиции критически оглядел Шатохина, не приказал, попросил:
– Ты сходил бы домой, переоделся, поел бы, а?
Шатохин согласился охотно. Он жил в двадцати минутах ходьбы от райотдела, за мосточком, в доме у пожарной каланчи. Машины во дворе не оказалось и пришлось идти пешком. Он успел вскипятить чайник, переоделся и, прихлебывая крепко заваренный чай, просматривал скопившиеся за два дня газеты, когда раздался телефонный звонок.
Майор срочно вызывал к себе. Он уже успел связаться с Шаламовским и краевым портами. Судя по торжествующим ноткам в голосе, получил хорошие вести.
– Есть! – сказал майор, когда Шатохин вошел в его кабинет. – В половине двенадцатого из Шаламовки отбыл Супрунюк Алексей Михайлович. Он же из крайцентра вылетел к нам в пятнадцать ноль-ноль. Тут еще фамилия «Степанов» повторяется, но у этих отчества разные. Поздравляю, ты прав.
– Так что, будем искать Супрунюка? – спросил Шатохин.
– Нет. Делай, как задумал. Земляки нужны. Полагаю, этот сукин сын летел под другой фамилией. Поторапливайся. Подключи Акаченка и Луневу, один не управишься.
– Григорий Александрович, – Шатохин поколебался, стоит ли говорить сейчас, догадка была слишком свежа.
– Слушаю, – поторопил Звонарев.
– Да так, подумалось. У Смокотиной путевка в санаторий, через три дня должна туда прибыть, заявление на отпуск подписано, а билет еще не выписывала. Конечно, своих, портовских всегда посадят. И все же странно. Отпускник старается заранее оформить, чтоб мороки не было. Свободна, ни хозяйства, ни огорода, а медлит.
– Думаешь, договорилась лететь вместе с Супрунюком и выжидает?
– Почему бы и нет? Все гладко прошло. Что ему, собственно, торчать здесь. Да и душа у него не на месте будет. Ей он доверяет, но случайностей должен бояться. Вдруг в дороге в какой переплет попадет. Просто нервы сдадут, женщина все-таки.
– Если трудоустроен, повод веский нужен, чтобы уехать.
– Найдет. Вызов ему придет, заболеет срочно, травму получит, мало ли...
– Вызов – несерьезно. И какую болезнь особую изобретет? – Майор прикурил папиросу, затянулся. – Несчастный случай – это да. Правильно сообразил. Я свяжусь с медициной. А ты бери все же пока Луневу и Акаченка и действуй.
7.
Сезонников в районе каждое лето скапливалось до полутора тысяч. Кого романтика, кого длинный рубль, кого откровенная тяга к бродяжничеству забрасывали в этот таежный, отдаленный край. Бо́льшая часть сезонников оседала в леспромхозах на сплаве и разделке леса; были они и в зверосовхозах, и в геологических партиях, и почти во всех мелких районных организациях. По правилам, все прибывшие на заработки должны были проходить через паспортный стол, да где там. Хорошо хоть по документам принимали кадровики на работу, раньше и этого не было. Как ни спешили, за остаток дня и четверти организаций, где есть временные, не проверили.
Шатохин вернулся домой поздно: и затяжной в июне светлый северный вечер угас. Долго устало раздевался, пил чай, потом ворочался в постели, пока дремота не начала одолевать. Уснуть, однако, не удалось. Телефонный звонок помешал. Снова звонил майор, попросил собраться, он уже выслал машину.
Звонарев прохаживался по кабинету, курил папиросы одну за одной. Табачный дым от такого усердного курения не успевал улетучиваться в открытую форточку, густо стлался в кабинете. Лампочки в сизом дыму, казалось, чадили. Шатохин, войдя, невольно в первый момент попятился. Звонарев внимания не обратил.
– Долго ехал, – сказал нетерпеливо. – Звонил главврач больницы. Два часа назад они высылали «скорую» на третий сплавучасток. Несчастный случай в вечерней смене произошел. Там баржи под загрузкой стоят. Стропальщик подводил трос под бревна. И представь себе, бревешко выскользнуло из пакета, покатилось и сломало руку стропальщику. Догадываешься, кто пострадавший?
– Супрунюк?
– Почти угадал. – Майор вскинул руку, щелкнул пальцами в воздухе. – Крутецкий. Петр Тарасович Крутецкий. Но не сомневаюсь теперь, что и Супрунюк он же. Един, как говорится, в двух лицах.
– Самый настоящий перелом?
– За это уж будь спокоен, подделки нет. Рентгенолог живет при больнице, просветил. Закрытый перелом левой руки.
– Основательный мужик, – усмехнулся Шатохин.
– Есть за что страдать. По бюллетеню за полтора-два месяца полагается плюс страховка. Спрашивал у врачей, какую часть получит. Застрахован на две тысячи. И, главное, вольный казак. М-да.
– И где он сейчас?
– Где, где. Из района не сбежит. Гипс положили на руку да увезли в общежитие. До утра не пожелал оставаться в больнице. Важно не это. Родом он из Жидачова и приехал оттуда. Не слышал про Жидачов?
– Нет.
– Рядом с Новым Роздолом городок. Смокотина там два года на овощной базе экспедитором работала. В личном деле у нее отметка. И еще, в этот самый Жидачов Смокотина в феврале посылала телеграмму. Пока неизвестно – кому, но выясним.
Шатохин смотрел на начальника. Майор мог бы не будить его, сообщить все это утром. Однако радость и возбуждение начальника легко понять: дело слишком крупное, справиться с ним самостоятельно, силами одного районного розыска, удача вдвойне.
Обрадоваться так же сильно, как майор, Шатохину мешало одно обстоятельство. Он лично – и в первую очередь – просматривал нынче в леспромхозовской конторе учетные карточки кадров. Фамилия «Крутецкий» не попалась.
– Давно этот Крутецкий в леспромхозе? – спросил.
– С февраля, – ответил Звонарев.
Вот так. Почему-то он решил искать украинских земляков Смокотиной только среди сезонников, среди временных, а Крутецкий числился кадровым. Ошибка не имела теперь ровным счетом никакого значения. И все-таки просчет был грубый. Отмахиваясь от неприятных мыслей, Шатохин спросил:
– Покажем его пилотам?
– Не стоит. По приметам похож на того, с двумя чемоданами. Завтра узнаю, может, снимался на документы, а нет – и не надо. Пусть вольно дышит. Думаю, долго он у нас теперь не задержится. Диспетчерша оформила билет на послезавтра, на утренний рейс. Тебе нужно завтра, – майор посмотрел на часы, поправился, – теперь уже нынче вылететь в крайцентр.
Он сел за стол, достал личное дело Смокотиной и аккуратно, с помощью перочинного ножичка отклеил фотографию.
– Держи, – протянул Шатохину.
8.
АН-24 коснулся колесами бетонки городского аэропорта «Южный» минута в минуту по расписанию. Шатохин из здания аэровокзала следил, как медленно гаснет вращательный бег пропеллеров.
В толпе отделившихся от самолета пассажиров он сразу узнал Смокотину. В кремовом плаще с закатанными по локоть рукавами, в туфлях, она шла, плавно огибая непросохшие на асфальте после ненастья мелкие лужицы. С кем-то она разговаривала. Шатохин пригляделся: кажется, случайный попутчик помогает поднести вещи. Смокотина из тех женщин, которым мужчины подносят вещи. У нее в руках одна сумочка, под цвет плаща.
Да, точно. Попутчик передал чемодан, попрощался и направился в здание порта. Смокотина пошла вдоль правого крыла – там выход на городскую площадь, к стоянке такси и остановке троллейбуса.
Шатохин поспешил покинуть свой пост. Он сел в «Москвич», когда Смокотина неторопливо пересекала площадь. У стоянки такси была большая очередь, и она направлялась к троллейбусу.
Сидевший за рулем лейтенант из крайуправления покосился на Шатохина и продолжал невозмутимо курить сигарету.
– Уловил? – спросил Шатохин.
Лейтенант кивнул.
Встав лицом к порту, Смокотина смотрела на вытянутое серое здание, словно запоминала. Может, и впрямь запоминала. Подкатил троллейбус, и она, подхватив чемодан, вошла. Без суеты, без нервничанья.
Лейтенант включил зажигание, последовал за троллейбусом.
Конечной остановкой троллейбуса был железнодорожный вокзал. Смокотина сошла у вокзала.
Пока все шло без неожиданностей. Лететь самолетом с таким багажом – слишком великий риск. Поездом – почти четверо суток, зато безопасно.
Смокотина должна бы встать в очередь в билетную кассу. Нет. Она только избавилась от чемодана и покинула вокзал.
– В автомат поставила. Двести сорок третья ячейка, – сказал лейтенант, провожавший диспетчершу по вокзалу.
Смокотина опять села в троллейбус. На сей раз путешествие было кратким: она вышла через остановку. Пройдя немного пешком, зашла в магазин «Фарфор. Фаянс. Хрусталь». В магазине было немноголюдно, через витринные большие стекла хорошо видно, как движется от прилавка к прилавку Смокотина. Возле отдела мелкого хрусталя задержалась, попросила продавщицу показать стопки. Сама распаковала набор, расставила стопки в рядок на прилавке, брала в руки и стукала одну об другую. Потом сразу вышла из магазина.
На противоположной стороне проспекта был салон красоты, и Смокотина устремилась туда, села в кресло для ожидающих очереди. Похоже, она просто убивала время.
Подходили полные сутки, как Шатохин прибыл в крайцентр. Еще вчера вечером Звонарев предупредил, что Крутецкий купил билет на восемнадцатое, на дневной рейс. Вчера же пришел ответ с Украины на запрос о Крутецком. Ему сорок два года, постоянно прописан в Жидачове, имеет свой дом, несудим, приводов в милицию не имел, разведен, с дочерью-подростком и бывшей женой не поддерживает отношений. Закончил три курса Львовского политехнического, работал в разные годы шофером, слесарем, печником. Последние годы занимается временными, так называемыми калымными работами. О Супрунюке ничего не могли сказать, обещали сообщить дополнительно, если появится информация. Самое существенное в ответе – Крутецкий работал шофером на овощной базе, когда Смокотина туда поступила. Отрезок совместной работы всего месяц...
Салон красоты отнял полтора часа. Определенно, вкус у Смокотиной был хороший. Прическа изменила ее в лучшую сторону. Даже невозмутимый лейтенант проявил интерес.
Выйдя из салона, Смокотина купила себе букет гвоздик. Вот это уже было лишним. По цветам Шатохин угадал затаенную тревогу. Смокотина, как могла, окружала себя приятными пустяками, видимо, чтобы отвлечься, не думать о главном. Шатохин подумал вдруг, что по своему пристрастию к пустякам диспетчерша, когда ее арестуют, будет страдать и от того, что следователь будет называть ее Олимпиадой Евтихиевной, как в документах, а не Ольгой Евгеньевной, как величает она себя.
Да. Одна Смокотина не собиралась ничего предпринимать. Но ей пора было отправляться в аэропорт, Крутецкий вот-вот прилетит. Или они договорились встретиться не в порту? Похоже. Смокотина сняла плащ, села на скамейку в центре сквера. Плащ положила около себя, цветы на плащ.
Требовательно запикала рация. Лейтенант снял трубку, подал Шатохину. Из аэропорта «Южный» сообщали, что Крутецкий подходит к стоянке такси.
Шатохин машинально кивнул, дескать, ясно. Словно его кивок могли видеть. Приближался самый ответственный момент. Он поглядел на часы. Два двадцать. Вспомнилось почему-то, что три дня назад они в это самое время с Марией Ольджигиной выехали на мотоцикле из Черданска во Фроловку. На секунду всплыло перед глазами морщинистое, озаренное доброй улыбкой лицо старой таежницы.
– Сел в такси. Ноль шесть тридцать два, – послышалось в трубке.
– На связи... Понял, – отозвался Шатохин.
– Выехали на проспект Мира, – сообщили через десять минут.
От начала проспекта до Центрального сквера три-пять минут езды. Шатохин поерзал, покосился на молчаливого невозмутимого лейтенанта: не хотелось, чтобы лейтенант замечал его волнение.
– Ноль шесть тридцать два остановилась у Центрального сквера... Крутецкий вышел из машины. Идет в сквер.
Шатохин видел припарковавшуюся в тени старого тополя около кондитерского магазина «Волгу», с которой он держал связь. Крутецкий пока не появлялся в поле зрения. Разросшиеся кусты цветущей сирени закрывали обзор.
Смокотина теперь нервничала, поминутно взглядывала на часы, брала в руки букет, клала обратно на плащ.
Высокий черноволосый мужчина в коричневом костюме вынырнул из-за кустов сирени шагах в двадцати от скамейки, на которой сидела Смокотина. Левая рука на перевязи, пустой рукав заткнут в карман, в правой – «дипломат». Крутецкий! С сотни шагов, из машины не разглядеть отдельных черт, но угадывается красивое, умное лицо.
Смокотина при виде Крутецкого схватила плащ со скамейки, быстро пошла навстречу. Гвоздики остались на скамейке.
– Уходят из сквера, – сказал Шатохин в трубку, глядя на « Волгу».
Лейтенант принялся крутить баранку влево, на разворот.
...Сорок минут спустя такси остановилось в загородном аэропорту. Сотрудники управления уже поджидали Крутецкого и его спутницу. Шатохин с лейтенантом подъехали, вошли в аэровокзал, когда Крутецкий протягивал в окошечко камеры хранения номерки.
Кладовщик выставил на обитую железом, отшлифованную до блеска вещами подставку два чемодана. Коричневых. Перетянутых ремнями, с рифлением на коже. Под крокодиловую. У Крутецкого здоровая рука была занята «дипломатом». Он отступил от окошечка, давая возможность Смокотиной забрать чемоданы.
Дальше медлить не имело смысла. Лейтенант шагнул к Смокотиной.
– Вы получили чужие вещи, гражданка, – сказал спокойным утвердительным тоном.
Крутецкий хотел было вмешаться. Сотрудники управления потеснили его, повели к двери, над которой светилась надпись «Милиция».
В милицейской комнате при понятых Шатохин приказал положить чемоданы на стулья и раскрыть. Смокотина повиновалась, вздрагивающими пальцами принялась расстегивать молнии и застежки. Шатохин сам откинул крышку. Под полиэтиленовой пленкой виднелись меха. Он запустил руку в меха, у задней боковой стенки наткнулся на ребристую поверхность кирпича. Все-таки клали их для веса. Те два оказались лишними.
– Зачем же рядом с такими ценностями и... стройматериал, – усмехнулся Шатохин, вынимая кирпичи.
Крутецкий посмотрел на него угрюмо, промолчал.
– Это не наши вещи. Тут ошибка, – запоздало, срывающимся от волнения звонким голосом заговорила Смокотина. – Скажи им, Петр. Это не наши вещи!..
– Помолчи, Олимпия! – тихо, неприязненно сказал Крутецкий.
Здоровой рукой он пошарил в обоих внутренних карманах пиджака, вытащил и положил на стол две пачки денег.
– Остальные в «дипломате», – сказал еле внятно.
От неловких движений боль в сломанной руке усилилась. Он, поморщившись, опустился на стул и уставился в одну точку на паркетном полу.
