Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)
– Надо уточнить, кто в Виссарионовом бору живет, – сказал Шатохин.
– В бору? – собираясь с мыслями, переспросил Долгушин. – От леспромхоза работали двое латышей. Неделю назад рассчитались, теперь уж на родине поди. Порядочные мужики, на заработки приезжали, по оргнабору. Фамилии могу назвать, – участковый вынул записную книжку из кармана.
– Не надо фамилий, если точно нет этих людей, – остановил Шатохин. – Больше никого?
– Кудимов. Тоже на подсочке. Тот один. Пока не было разговора, чтобы укатил.
– Кудимов? Знакомое что-то, – Шатохин вопросительно посмотрел на участкового.
Тот кинул взгляд на находившихся в кабинете «чужих» – промысловиков и охотоведов. Как бы прикидывал, стоит ли при них объяснять.
– По сто семьдесят третьей отбывал до прошлого года. Пока не торопится покидать нас.
– Нормально?
– Что, ведет себя? Перед кем бы он там ненормально. От всех обособился.
– Это который чучела делает? – спросил участкового Балин.
– Он.
– Разрешение на отстрел птиц летом у меня брал. Заказ от музея показывал. Мрачный мужик.
Нужно было переговорить с Акаченком наедине, сделать распоряжения. Попросить присутствовавших выйти на минутку-другую – неудобно. Распрощаться тоже нельзя, к ним еще дело. В Виссарионов бор по всей вероятности нужно съездить, кто-то проводить должен.
– Посидите пока, – сказал Шатохин, вставая. – Мы со старшим лейтенантом к Звонареву.
Не обманывал. И со Звонаревым нужно было проконсультироваться.
6.
Виссарионов бор, названный так по имени жившего там еще в середине прошлого века ссыльного грузина, находился в восьмидесяти километрах на северо-запад от райцентра. Попасть туда по суше невозможно, кроме как по известной лишь Бердникову и Паршину тропе в трясинистом, вздрагивающем, как сетка батута, болоте, только моторкой. Сперва плыть полпути по речке Райге, потом по ее правому притоку Чагисейке до того места, где надежно, как баррикада, путь преграждали сплошные завалы из коряг, сучьев и оставшихся от молевого сплава затонувших и полузатонувших бревен. Потом еще с километр продираться пешком от берега, орудуя топором, по кустистому чащобнику. Труднопроходимый, он сменялся смешанным разреженным лесом, а за ним, в перспективе, выступал на гривах светлый и высокий сосновый бор.
Можно было, правда, проделать путь по-иному. Самолетом улететь на Шаламовку (вертолетчики предупредили, что завтра раньше второй половины дня дать машину не смогут), а оттуда, тоже по реке, только по другой и вниз по течению, сплавиться почти до самого бора. Там, однако, вместо чащобника, преодолевать болото. Не топкое, но и не совсем безопасное. Трудности, прикинуть, в итоге одинаковые. Разница – что на втором маршруте нужно привлекать авиаторов. А с этим лучше повременить: кто знает, сколько раз еще придется прибегать к их помощи.
В бор Шатохин решил ехать сам. Проводить его Паршин не мог, больше часа на ногах стоять трудно, охотоведы спешно отправлялись в рейд, осень для них – пора горячая. Согласие на роль проводника дал Белокрылов. Вознаграждения он себе не испрашивал, одним-единственным условием поставил: горючее пусть выделят казенное. Дорогое оно нынче. И даже не в дороговизне дело, доставать трудно в личное пользование.
Угрюмоватый, молчаливый – дерево легче разговорить, как подумал Шатохин после нескольких неудачных попыток завязать разговор, – Белокрылов тем не менее располагал к себе. Молчаливость – черта вовсе не порочная. Хуже, если бы проводник попался словоохотливый, балагур, да неумелый. Случалось Шатохину сталкиваться с подобным. А Белокрылов обязанности свои выполнял четко, сноровисто. Рулил так, что ни разу не задел попадавшиеся во множестве топляки, на берегу без передышки орудовал топором в хитросплетении кустов. Шатохину даже неловко было, когда пробивались через кустарник, что он почти вдвое моложе спутника и идет праздно, налегке. И пытаться подменить Белокрылова бесполезно, не согласится. Он знал и не предлагал.
Молча миновали смешанный лес, поднялись на гриву и оказались в чистом, почти без валежника и подлеска бору.
Пожухлая октябрьская трава на песчаной почве невысокая, и в ней пунктирами проступали тропки и ездовые узкие колеи, как свидетельство, что бор в прежние времена, десятилетия назад, был обитаем. Побуревшие обломки нарт валялись под одним из сосновых стволов, неподалеку – жердочки развалившегося полусгнившего чума.
– Передохнем, однако, – сказал Белокрылов, втыкая в ствол топор и садясь на остатки нарт. Они чуть хрустнули, но выдержали грузноватое тело охотника.
Шатохин не махал топором, не устал. Садиться не хотелось. С интересом оглядывался. Знал: при кочевьях эвенки выбирали для стоянок вот такие чистые сухие боры на возвышенностях. Судя по утоптанности, они с Белокрыловым находились на одной из самых бойких в прошлом стоянок.
– Виссарионова изба сохранилась? – спросил Шатохин.
– Нет его избы, – не сразу ответил Белокрылов. Сочтя, очевидно, ответ неполным, прибавил: – Как эвенк жил.
Да, обширной информацией не разживешься, Шатохин про себя улыбнулся. Хотя исчерпывающе сказано. Имеешь представление о жизни и быте эвенков, и жизнь грузина Виссариона представить просто.
– До Кудимова далеко отсюда?
– Километра два, однако. На солнце прямо. – Махнул рукой, указал направление пожилой промысловик.
Близко. Если вздымщик на месте, через четверть часа встретятся с ним. Провожатому, пожалуй, лучше не ходить. Чего доброго, подумает Кудимов, что с телохранителем к нему явился. Да если и не подумает, один на один толковать удобнее.
– Посидите тут, отдохните, я один схожу, – сказал.
Белокрылов пожал плечами: дескать, как угодно.
– Так ждите, – сказал Шатохин и зашагал в указанную проводником сторону.
Изменчивая погода улучшилась, появилось солнце. Нежаркие, невысокие лучи горели ярко. В их свете мачтовые сосны выглядели по-особому красиво. Кирпично отсвечивали стволы, мягко сочнела хвойная зелень. И весь бор – чистый, стройный, выстланный брусничником, – сверкал по-юному свежо. Находись бор поблизости от города, его оберегали бы, превратили в парковую зону. А здесь, в такой глуши, кто заинтересован в его существовании? Участь бора решена окончательно. Чем ближе к избушке Кудимова, тем чаще, почти на каждом дереве, мелькали насечки-елочки; стволы снизу окорены. Вздымка, сбор живицы проводится, когда массив планируется под сруб. Не нынче, так на следующий год Шаламовский леспромхоз организует здесь вахту и останутся от красот Виссарионова бора одни пеньки. Бор в таком месте, что пять-шесть охотников и ощутят, заметят потерю, а все же его жаль... Лучше бы сберечь.
Избушка сборщика живицы завиднелась среди стволов за полкилометра. Рядом с ней бочки. Целая батарея бочек – и поставленных на дно, и валявшихся на боку. При виде своей цели Шатохин невольно убыстрил шаг.
Дверь избушки распахнута настежь, подвязана, чтоб не колыхалась от дуновений ветерка, веревкой к бревенчатой стене.
– Есть кто-нибудь? – приближаясь, спросил Шатохин нарочито громко, хотя ясно было, что хозяин на месте: сизоватый табачный дымок вился в темном проеме двери.
Внутри избушки что-то глухо стукнуло. В дверях показалась фигура мужчины. Бородатый, заросший черными с сединой на висках волосами, одетый в видавший виды свитер с закатанными по локоть рукавами и ватные штаны мужчина вопросительно смотрел на Шатохина. Никакого желания выходить за порог навстречу гостю хозяин избушки не выказывал. Спрашивать, по какой нужде к нему пожаловали, тоже не собирался.
Да, выглядел Кудимов самым настоящим таежником. Если бы Шатохин забрел сюда случайно, не представлял, с кем имеет дело, понятия не имел о прошлом и о возрасте вздымщика, он бы, пожалуй, затруднился определить все это. Кержак да кержак перед ним. Взгляд слишком умный, проницательный для человека простецкого? Ну, это, может, кажется. От того, что имеет полную справку о Кудимове. Тертый калач. Трудно с ним будет. Но не в молчанку же пришел играть.
– Может, пригласите войти? – спросил. – Обувь чистая, не наслежу.
Последние слова, произнесенные шутливым тоном, возможно, оказались и не очень удачными, но именно они помогли достигнуть, чего хотел. Кудимов отстранился, жестом пригласил входить.
Прежде чем переступить порог, Шатохин отрекомендовался. Назвал пока только фамилию.
– Кудимов, – в тон ему сдержанно представился вздымщик.
Что сразу бросалось в глаза в избушке – полки во всю стену от пола до потолка, и на них – чучела птиц. Разных. От мелких – дятлов, кедровок и до крупных – копылух, тетерок, сов. Птицы были помещены на сучьях-подставках в различных позах. И позы эти, Шатохин уловил, были схвачены удивительно верно, от чего птицы казались живыми. Фальшивым выглядело само скопление всех видов птиц. В реальности собрать такую стаю невозможно. Автор и не старался утверждать это, просто не хватало места расставить как нужно.
Шатохин своим приходом оторвал вздымщика от изготовления очередного чучела. Убитый тетерев валялся на полу среди кусков пенопласта и клочьев ваты. На скамейке – моточки проволоки, склянки с растворами.
– Можно подойти поближе, взглянуть? – спросил Шатохин.
– Можно... Даже в руки взять, – разрешил хозяин.
Шатохин медленно прошелся вдоль полок, засмотрелся на копылуху. Она была изготовлена на взлете, с распахнутыми крыльями. Осторожно за сук снял подставку с полки. Классная работа, ничего не скажешь. Перышко к перышку уложено. Не косит, не выпирает. Ни одного изъяна.
– Копылуха особенно удачно вышла. Несколько раз наблюдал, как взлетает. Точно так, – сказал Шатохин.
– Возможно, – отозвался хозяин.
– И оттенок глаз натуральный, зеленоватый, – продолжал о копылухе Шатохин.
– Значит, так, – отозвался Кудимов. – Чучело делается просто. Вынимается внутренность, шкурка мездрится, по контуру готовится искусственная тушка. Потом шкурку нужно сшивать, перья укладывать... Голова обрабатывается медным купоросом. Крылья. Самая трудоемкая работа, должен предупредить, убирать из них мускулы и вставлять проволоку. И насчет глаз – вытачивают из оргстекла.
Кудимов говорил с расстановкой, вполне серьезно, однако в интонациях сквозила ирония. Не почувствовать невозможно.
– Очень подробно. Спасибо, – поблагодарил Шатохин.
– Пожалуйста.
– Да. Так подробно – впечатление, будто на что-то обиделись. Так?
– Почему же? Зашел человек, интересуется чучелами птиц, вот и объясняю, как делают. Как не объяснить? Человек чуть не сотню километров отмотал ради этого... – Теперь явная насмешка проступала в словах Кудимова.
– Хорошо, – быстро перебил Шатохин, – не будем о чучелах. Хотя действительно мастерски сделаны. Перейдем к делу. Я из уголовного розыска. Слышали про побег?
– Может – да, может – нет. Скажу, слышал, – начнете выпытывать, откуда.
– А правду?
– Меня это не касается.
– Бежали трое. Двоих уже поймали.
– Прикажете аплодировать?
Да, не очень складывается беседа. Но хоть так для начала.
– Приказывать я вам ничего не имею права, – холодно с расстановкой сказал Шатохин.
– На том спасибо. А то напомните про темное прошлое и потребуете выкладывать, что знаю и не знаю.
– Случалось такое? – живо спросил Шатохин.
– Нет пока.
– Тогда зачем говорите? – жестко одернул Шатохин. – Свое мнение имеете, а повторяете чужие слова.
Собеседник промолчал. Скорее, не нашел, что ответить.
– Те двое не самые опасные. Безобидные, можно сказать, по сравнению с третьим, – продолжал Шатохин. – Он вооружен, исключительно меткий стрелок. Бердников его фамилия, знаете?
Спокойное безразличие было на лице у вздымщика.
– Ну, а я причем, – сказал он. – Считаете, что в бочку с живицей его затолкал от вас, так проверяйте.
– Незачем у вас проверку устраивать, Бердникова не прячете. Отлично же понимаете, почему к вам пришли.
– Знаете, – с прищуром посмотрел Кудимов, – вершин знаменитых мне десятки известны, а пропасти – ни одной. Но не важно. Пропасть между нами такая, что вы в зоне не были. А я семь лет от звонка до звонка... Две тысячи пятьсот пятьдесят семь дней. Вместо одного целых два дня из високосных февралей по особому везению пало на мой срок.
– И это подсчитали.
– Было время. Даже во сколько в день моя вина обходится высчитал. Двадцать шесть и тридцать восемь сотых копейки. Вычислил в тысячных, округляю. От великого блага там находиться такую бухгалтерию затевают. Неужели думаете, другим помогать стану туда попадать?
– Значит, у вас мнение: несправедливо с вами обошлись?
– Все к лучшему в этом лучшем из лучших миров, как сказал кто?
– Не знаю.
– Вольтер.
– А когда вас в двадцать восемь лет назначили управляющим крупным строительным трестом, дали в подчинение многотысячный коллектив, это не вызывало у вас протеста?
Кудимов молчал.
– Наверняка был почет, президиумы, премии, персональная машина. Это было справедливо? А схватили за руку со взяткой, и все разом стали жестокими.
– Хватит меня отчитывать. Отбарабанил за это сполна, – резко сказал Кудимов.
– Да, и теперь ваша хата с краю.
– А ты хотел бы меня видеть в сознательных, в активистах? – перешел на «ты» Кудимов. – Нет, не по пути.
– А с кем по пути?
– Одному, начальник. С самим собой по пути. В зоне деньжата набежали, на живице несколько тысчонок сшиб. За пташек божьих, – кивнул с усмешкой на чучела, – по заказам кое-какую монету дадут. Собрать в кучу, на берегу у теплого моря дом купить хватит.
– Будете ходить по золотому песочку и наблюдать с берега, как по синим волнам плывут белоснежные корабли, – дополнил Шатохин. На этот раз тоже с усмешкой.
– А что, запрещено?
– Нет, почему же, валяйте. Только как бы картинки ваши в других цветах не предстали. То, что сотрудникам милиции Бердников угрожал, это вам, допустим, все равно. А вот как будете чувствовать себя, если этот снайпер отомстит женщине-потерпевшей, матери троих детей, за то, что она не хотела отдавать кошелек, позвала на помощь милицию? Не покажутся корабли черными, море не помутнеет, а?
Шатохин еще раз окинул рассеянным взглядом царство мертвых птиц – часть потенциальных денег на домик у южного моря – и медленно вышел из избушки. Кудимов чуть погодя – следом.
– Не встречал я его. Что я, магнит, чтоб обязательно ко мне притянуло? Тайга велика, на все четыре стороны иди.
– Велика, – согласился Шатохин. – Но его это места. Трудно поверить, что мимо прошел.
– Не видел никого... – Кудимов поднял валявшуюся штыковую лопату с черенком, приставил к бревенчатой стене.
– Как хотите, не видели, так не видели. Будьте здоровы, – Шатохин зашагал прочь от избушки. Остановился, обернулся. Бородатый вздымщик-чучельник, бывший управляющий трестом, глядел на него. Взгляды встретились.
– Выбор придется делать, – сказал Шатохин. – С блатным миром вам не поладить. А самому по себе остаться не удастся. Покинете эти места, поймете. Но лучше поразмышляйте об этом сейчас, Сергей Иванович.
7.
На обратном от Виссарионова бора пути Белокрылов вел моторку так же аккуратно – ни дном, ни бортами не задевал древесину, захламлявшую воду реки. Курил, глядел по ходу лодки вперед и по-прежнему молчал. Насколько раньше, в первые часы поездки, Шатохин про себя досадовал на проводника за чрезмерную скупость на слова, настолько теперь за это же был благодарен. Пожилой охотник не мешал сосредоточиться.
Вынув из внутреннего кармана кителя увеличенный снимок организатора побега, Шатохин пристально всматривался в темные глаза, изучал изгиб тонких губ, высокий лоб. Пытался вникнуть: в сиюминутной горячке, заскочив домой, нацарапал Бердников свое «Расквитаемся» или это уже укоренившиеся озлобление и ненависть.
Нет! Не короткая вспышка гнева – второе, скорее. Торопился. Однако не забыл оставить свой автограф. Чтобы боялись, трепетали при упоминании его имени.
Возможно, в эту самую минуту Бердников находится вблизи от Нежмы, готовится к исполнению своих угроз. Знать бы, где он, проникнуть в его планы. Сколько ни смотри, фотография не подскажет. Шатохин спрятал снимок в карман.
Ходу до Нежмы оставалось полтора часа, когда он связался по рации со Звонаревым. Попросил, если вертолет геологоразведки освободился, пусть экипаж подготовится к полету в Черданск. Справился попутно, какие новости.
Вертолета нет, ответил Звонарев, придется лететь на Ан-2. Относительно новостей, откуда им взяться: всего несколько часов отсутствует Шатохин.
На «аннушке» так на «аннушке». Разница, что приземлятся не в самом поселке, а в трех километрах от него, на лугу около старой пожарной вышки, у домика бывшего метеопоста, где два года назад квартировала команда десантников-пожарных из Коми республики.
– Один полетишь? – спросил начальник райотдела.
– Да, Григорий Александрович.
Хотя до аэропорта от реки пешком всего ничего, их поджидала милицейская машина, когда Белокрылов подруливал к берегу. Такое внимание! Ну да. Он же теперь представитель крайуправления, совсем забыл.
«При чем здесь это, – одернул себя Шатохин, рассердился, – просто не ждет время.» Майор всегда создавал для подчиненных максимум удобств, чтоб дело не останавливалось ни на секунду из-за мелочей. Несладко сейчас Звонареву приходится. Молчит, но надо полагать, теребят его постоянно, требуют отчеты и информацию и местная власть, и краевое УВД. Его, Шатохина, как ни странно, пока не трогали. Возможно, попросту не могли застать на месте...
Машина вырулила прямо на летное поле, к самолету. Пилоты находились в кабине. Через десяток минут Нежма мелькала уже внизу. Шатохин хотел было полюбоваться в иллюминатор позднеосенней тайгой, но хватило его ненадолго. За ночь не прилег, болтанка укачивала, убаюкивала, и он провалился в сон.
Очнулся от толчка. В иллюминаторе в полутора сотнях метров виднелась пожарная вышка, в сторонке – дом метеопоста. Значит, уже в Черданске. Около Черданска.
Летчики мотор не глушили. Первый пилот выбрался из кабины.
– Летим обратно, погода опять портится. Задержимся, можем надолго здесь застрять, – сквозь шум двигателя услышал Шатохин его слова.
– Ладно, – согласно махнул рукой Шатохин. – Счастливого полета.
Сам открыл люк, спрыгнул на землю, отошел подальше от самолета. Люк закрылся, и «аннушка» покатилась по лугу, вздрагивая на неровностях. Оторвалась от земли, поплыла над макушками ельника.
Проводив взглядом самолет, Шатохин направился к дому. Останавливался, нет ли в нем кого-нибудь с тех пор, как покинули его десантники лесоавиаохраны, – неизвестно, но сейчас дом пустовал. Замок висел на двери.
Шатохин задержался у грубо сколоченного столика, вкопанного в землю. Именно за ним, за этим столиком, когда расследовал кражу мехов и явился к десантникам, застал он Тисленко, чинившего сломанную рацию. Неужели два года минуло? Как быстро время летит. Где-то теперь Тисленко кочует? В прошлом году писал из Тюменской области. Все лето там стояла, что называется, великая сушь, и он со своими парашютистами работал чуть ли не в Приполярье. Шатохин закрутился с делами, не ответил, с тех пор писем больше не приходило. Надо бы написать ему в Сыктывкар.
Он стряхнул нахлынувшие непрошенные воспоминания – не им предаваться прилетел сюда – и зашагал прочь от пожарной вышки, от покинутого добротного лиственничного дома метеопоста к поселку.
Со времени последнего приезда Шатохина ничего в Черданске не прибыло и не убавилось и все-таки поселок изменился.
Шатохин не вдруг сообразил, в чем суть этих перемен. Ну да, тогда поселок был почти безлюдным, казался вымершим, а сейчас, пожалуй, все его население было в сборе. По улице сновала ребятня, мелькали взрослые. Кто на крыльце, кто в огороде, кто у калитки. Мужчины и женщины, оставив дела, с нескрываемым любопытством рассматривали Шатохина. К такому вниманию к новому человеку в отдаленных селениях не привыкать. Здоровался со всеми, ему отвечали и продолжали следить: в какой двор войдет. Его бы и в штатском многие здесь узнали, а он был в форме. Тем сильнее приковывало внимание его появление.
У Михеевского дома чуть задержался. Жена заведующего складом-магазином Анна, он сразу узнал ее, мыла крыльцо. Так увлечена своим занятием, по сторонам не глядит, не замечает никого. Окликнуть? Зачем? Не к ней приехал.
А вот и жилье Марии. Штакетниковая ограда, предназначение которой, как и загородки у каждой избы, – чтобы скотина не объедала в палисаднике зелень, – была в прошлый приезд ветхая, во многих местах поломанная. Теперь же штакетник заменен, выкрашен в голубой цвет. Калитка выделялась прочерченной наискосок красной полоской. И сарай, из которого Мария некогда выводила мотоцикл, подновлен, подкрашен. Неужели все сама сделала? Или помог кто? Сама, наверно. Не приучена докучать людям просьбами.
Дверь не на замке, но это еще не означает, что она дома. Уходит – не запирает. Да и есть ли замок у нее? Старался и не мог вспомнить.
Толкнул калитку, вошел во двор.
– Есть хозяева? – кликнул громко.
В ожидании, пока отзовутся, стоял, упершись ладонями в зубцы штакетника.
– Дома она. Почти не выходит, хворает, – послышалось с соседнего двора.
Говорила женщина. Кажется, это Карнаухова. Верно. Даже имя вспомнил – Зинаида. Сын ее по рации сообщил об ограблении склада-магазина.
Смутившись, что не догадалась первым делом поздороваться, женщина запоздало сказала:
– Добрый день.
– Кто это не выходит? – Дверь распахнулась, и в проеме показалась фигурка Марии Ольджигиной. Одета она была в байковое платье, в овчинную душегрейку; на ногах, как в прошлый раз, лосиные ичиги.
Наверно, оттого, что помнил про больные ноги старой охотницы, Шатохин перво-наперво невольно скользнул взглядом по ичигам. Новенькие, вышитые бисером. Те, прежние, были без украшений, для повседневной носки.
Голос у Марии был недовольный, однако при виде Шатохина сразу изменился; улыбка озарила морщинистое темное лицо.
– О, какие гости пожаловали. Алексей, – с искренней радостью произнесла Ольджигина.
Она почти не изменилась за время, которое не виделись. Разве что и без того сухая фигурка девочки-подростка еще более утончилась.
– Входи, – позвала Мария. Повернулась, пошла в избу.
– Как здоровье, Мария? – спросил первым делом Шатохин, войдя в кухню.
– А, маленько, – махнула рукой старая таежница. – Дела нет, пояса плету. Мать учила. Давно.
На чистом, застеленном узорчатой клеенкой столе лежал широкий кожаный недоделанный пояс. Рядом – иглы и нитки, разноцветные квадратики кожи для нашивок-накладок.
– А я к тебе. И опять за помощью. Может, не в лучший час.
– Садись, – показала Мария на табурет, – чай поставлю.
Самовар стоял на печи. Она подняла с пола полешко, нащепала лучину, налила воды в самовар. Делала все так, словно скрытый от глаз недуг не мучил ее. Не знай Шатохин о болезни, подумал бы, что просто медлительна в движениях.
«Неужели никто ей не помогает? Ведь всю жизнь для людей только и прожила».
– В санаторий бы хорошо тебе, Мария, – не утерпел, сказал вслух.
– А, какой санаторий. У нас есть разные очень лечебные ключи. Мне не помогают, – Мария зажгла щепу, раздула огонь в самоваре, села за стол напротив, сдвинула на край ремешок и заготовки к нему.
– Догадываешься, за какой помощью? – спросил Шатохин.
– Слышала, однако, Мишка от вас сбежал. Из-за этого приехал?
– Да, Мария. Без помощи охотников не обойтись. От тебя скрывать не буду. Малокалиберка у него и двухстволка. Патронов запас.
– И это слышала. Говорили, однако, часового он по голове ударил, автомат забрал. Врут?
Шатохин невольно улыбнулся. Вон как слухи переиначивают истинное положение.
– Нет, Мария, никого он не ударял, а оружие свое из дому взял. Озлоблен сильно, бед натворить может непоправимых.
– Плохой человек Мишка. В тюрьме сидел. Опозорил память отца на весь округ.
– Знаешь его?
– Виделись. Подрос, при Лукьяне был. А Лукьяна до сорок первого узнала. Крепкий мужик, охотник. Поди, много лучше меня охотник был. Война началась, он в тайге был, смолу гнал. Там какое радио, кто скажет? В конце лета вернулся, говорит, на фронт иду. Военком не отпускает, пушнину велит добывать, много пушнины. Разрешение оставаться есть. Как называется? Слово громкое шибко, забыла, – посмотрела на Шатохина.
– Бронь, – подсказал он.
– Бронь, – подтвердила Мария. – А он – нас собирали, чтоб пушнину лучше добывали, – у военкома коробок спичек забрал, спичку зажег, угольком крест-накрест прочертил на коробке. Потом на сто шагов отнес коробок, винтовку снял и ударил. Принесли коробок – точно в центре дырка. «Видишь, – военкому говорит, – если всем, кто так стреляет, бронь выйдет, кто немца бить станет?» Военком все равно не пускает. Лукьян тогда не спорил с ним. Сколотил плот, лодку жене, Марфе, оставил для хозяйства, и уплыл на плоту. Девяносто зарубок, даже больше, на винтовке сделал. Дальше из пушки стрелять перевели, не знаю почему... Мишка после войны родился. Сейчас ему сколько лет?
– Тридцать семь.
– Лет пятнадцать, однако, не видела его. Как в район уехали. А охотник-то Мишка в отца добрый стал. Глаз меткий. На зверя нюх. Другой год ушел зверь, а его не касается – с добычей. Паспорта не получил еще, – Мария подняла кверху руку и чуть возвысила голос, – стариков обставил. Водку полюбил – несчастье. Водка людей не любит.
– Ну вот, Мария, ты сказала, в худшие годы без добычи не оставался. Места, значит, знал лучше остальных промысловиков? Свои заветные имел?
– Поди-ка имел.
– Тебе они известны?
Мария на этот раз медлила с ответом. Чуть повернувшись, глядела на загудевший нагревающийся самовар.
– Понимаешь, поблизости от Нежмы охотники места хорошо знают. Белых пятен нет. Если пойдет, в самые свои заповедные, – сказал Шатохин.
– Как не понимать, – неторопливо переводя взгляд с самовара на собеседника, ответила Мария. – О Мишке завел разговор – поняла к чему. Избушки, какие Лукьян любил и в секрете держал, я знаю. Не одну, однако. – Опять надолго замолчала, задумалась. – Но не скажу.
– Как же так, Мария? Как понимать тебя? – от неожиданности Шатохин даже приподнялся.
– Погоди, не горячись, Алексей, – остановила старая таежница. – Скажу, ты пойдешь туда. Обязательно ведь пойдешь?
– Конечно.
– Вдруг он там? Помнишь, говорил про медведя, ни разу его не видел?
– Помню.
– Так он хуже медведя теперь, Мишка Бердников. Ты с ним не сладишь. Он на звук без промашки стреляет. Срежет тебя одним выстрелом наповал. И людей, каких с собой поведешь, погубишь. На зверя охотник нужен.
– Что же ты предлагаешь мне делать?
– Ничего. Поздно, не улетишь уже. И погода к дождю опять, однако. Ноги шибко ноют. Покормлю тебя, чаю попьем и отдыхай. По глазам вижу, устал. Не спишь, так?
– Мало.
– А насчет Мишки не волнуйся. Если здесь скрывается, знать будешь. С мужиками сама поговорю. Нынче же. Ты Михееву помог, он тебе поможет. И Карнаухов. Все охотники. Нельзя оставлять его в тайге.
Такого оборота событий Шатохин не ожидал. Он прилетел в Черданск действовать, если потребуется, то сутки напролет, ему же предлагают отдых. Но спорить бесполезно. Мария мнения своего не переменит, на уступки не пойдет. И потом, если уж пообещала помощь, сделает что надо, лучше, чем он.
– Хорошо. Есть не хочу, попью чаю и спать, – сказал. – Только еще с Нежмой связаться надо. У Карнаухова рация?
– Да.
Он хотел вылететь из охотничьего поселка рано утром, договорился насчет вертолета. Однако не удалось. Неспроста Мария говорила про боль в ногах. Погода менялась, совсем испортилась.
Всю ночь шел дождь и утром тоже: небо сплошь обложено тучами. Главное же – ветрено. «Аннушка» при сильном боковом ветре не полетит. Ветер, почти как гроза, для нее опасен. Вертолет тоже не подымется, пока хоть самую малость не разъяснится.
И в восемь, и в девять, и в десять утра дождь не прекратился.
Нервничал – нужно быть в райцентре, столько дел, время идет, а он прохлаждается, сидит-посиживает в чистенькой, застланной самодельными половиками комнате старой охотницы, смотрит в окно.
Тем более нелепым казалось ему его положение, что Мария рано утром появилась на четверть часа и ушла, объяснив:
– По Мишкиным делам.
Опять рассматривал Почетные грамоты на стене с подписью самого Михаила Ивановича Калинина; портрет молодой Марии в простенькой деревянной рамочке.
Наконец не выдержал, накинул поверх формы дождевичок Марии, вышел из избы. Детвора не носилась, как вчера, по улице, взрослых не видать. Непогодь всех загнала под крыши.
Он потоптался на крыльце: куда податься в поселке, где чуть больше двух десятков домов?
Кроме как к реке, некуда.
По тропе в полыни вышел к пологому берегу. Река шумела, несла стремительный поток. Дно хорошо просматривалось, как и в погожий день, но вода при хмари приобрела темный невзрачный оттенок. Зябко от одного вида такой воды. Осень уже всерьез, глубокая.
Все на реке было, как в прошлый приезд. Тот же мостик, те же две неперевернутые лодки на проплешине на соседнем лесистом берегу, будто их и не трогали. И лысая автомобильная шина рядышком с мостком, полувросшая в землю. Единственная перемена – выходящая к берегу дверь склада-магазина была тщательно заделана, зашита толстыми плахами.
«Хоть это догадались сделать», – подумал Шатохин.
Стоять около воды в холодный дождь – не в радость. Но удерживало воспоминание о событиях, связанных с ограблением мехового склада. Как-никак первое его крупное самостоятельное дело.
Долго на ветру и под дождем предаваться воспоминаниям все равно не будешь. Да и неподходящее время. Хорошо, что Акаченок и Лунева в Нежме. Вылетели бы с ним, и дело совсем остановилось бы. Сошел с мосточка и побрел обратно к дому Ольджигиной...
Чуть разнесло облака, ветер стих ближе к полудню. Вскоре появился и долгожданный вертолет.
– Удастся что узнать, просто вызови. Не упоминай зачем, – говорил провожавшей его Марии.
– Нет, буду кричать: приезжай Мишку Бердникова брать, – улыбнулась старая эвенкийка.
– Ну извини. И у нас учат, учат, а такие промашки бывают. Побег этот чем не пример.
Он не спрашивал, как думает старая с больными ногами женщина выведывать: хоронится ли кто в тайге? Лишнее. Раз пообещала, свое выполнит.
8.
Пока Шатохин вынужденно отсиживался в Черданске, в райцентре произошло событие вот какое. Две молодые женщины собирали в окрестностях Нежмы рябину. Больно щедрый урожай ее выдался, чтобы упустить случай запасти впрок на зиму. Даже слухи об опасности выходить из поселка не удержали. Далеко все-таки не отходили, брали ягоду в виду окраинных домов. Возвращались с полными ведрами и вдруг наткнулись на лежавшего вниз лицом в пожухлой траве мужчину, одетого в сапоги и телогрейку. Кепка валялась поодаль, раскинутые руки мужчины были сплошь красными, должно быть, от запекшейся крови. Приблизиться женщины побоялись. Побросали ведра и кинулись в поселок. Из магазина сельпо сообщили дежурному, чтобы милиция срочно выезжала: человека убили. Собственными глазами видели труп.
