Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)
Шатохин набрал рабочий номер жены профессора ботаники.
Ответила Вероника Яковлевна. Шатохин узнал ее по еле уловимой картавости, которую она пыталась маскировать быстрыми отрывистыми интонациями.
– Ах, это вы, товарищ Шатохин. Леночка говорила: заходил какой-то мужчина. Если бы вы заранее предупредили. Я была в приемной у директора, передавала бумаги на подпись и вернулась буквально через пять минут после вашего ухода...
Значит, «девушку с «Вандой», как про себя окрестил молодую бездельницу Шатохин, зовут Леной. Нужно было брать разговор в свои руки, иначе после пространного объяснения, куда и зачем отлучалась, Вероника Яковлевна, чего доброго, примется благодарить за найденные уже тома восточных сказок «Тысяча и одна ночь», подробно расспрашивать о ходе расследования.
– Вероника Яковлевна, вы должны мне помочь: важно знать круг ваших знакомых, друзей. Поймите правильно: я их не подозреваю, но для следствия важно.
Жена ученого была слегка озадачена.
– Так прямо по телефону? – спросила она.
– Давайте по телефону. Чтобы не терять времени. – Шатохин носиком шариковой ручки подтянул к себе перекидной календарь.
9.
В числе добрых знакомых и друзей, с кем более-менее регулярно общалась чета Натропанских, кто бывал в их доме, Вероника Яковлевна назвала четырнадцать человек. Пять семейных пар, четверо одиноких мужчин. Все – из научной среды, примерно одного с Натропанскими возраста.
Сравнительно тесный круг. Свидание с каждым в отдельности отнимет не так много времени. Приобщить бы еще Хромова, куда быстрее управились бы. Но нет. Эту часть работы он проделает лично. И не потому, что новичку сложно найти доверительные контакты с учеными. Главное – Хромов хоть и молчит, но он против выбранного Шатохиным направления поисков. Пусть занимается тренерами.
Вечером из списка были вычеркнуты три фамилии. Больше всего Шатохина занимал камзол и, разговаривая с друзьями семьи профессора ботаники, он не забывал справляться о старинной одежде.
Собеседники были осведомлены о краже; бывая в доме потерпевших, видели камзол, более или менее точно его описывали, знали историю происхождения. Однако для них, как и для Стеблова, было новостью, что камзол оказался в числе похищенного. Ни Сергей Васильевич, ни Вероника Яковлевна, жалуясь на свалившуюся неприятность, не упоминали о камзоле. Это бы еще не казалось странным, будь список украденного обширным, а то ведь минута на перечисление требуется. Насторожило Шатохина, когда он заговорил с доцентом-историком о желании профессора подарить камзол музею. «Возможно, и собирался. Не знаю, не в курсе», – последовал поспешный ответ. Именно эта скоропалительность и насторожила. Она, показалось Шатохину, свидетельствовала как раз о хорошей осведомленности, о которой предпочитают помалкивать. Может, и впрямь предпочитают. Впрочем, он мог и ошибаться.
Как бы там ни было, надо довести начатое до конца.
Назавтра Шатохин продолжал обход знакомых и друзей потерпевших. За полдень в НИИ микробиологии встретился со старшим научным сотрудником Толмачевым.
Ученый – плотный, довольно молодой еще, но совершенно седой мужчина – находился в лаборатории один. Может, потому что Шатохин в долгих поисках нужной двери открыл эту без стука, он застал Толмачева в вольготной позе: развалившись в кресле, закинув ноги на невысокий столик, Толмачев, пристроив на коленях блокнот, быстро-быстро писал. Полы расстегнутого белого халата закрывали подлокотники кресла, свисали вниз. Богатая мимика отражала напряженную мысль. Жаль было окликать Толмачева, так увлеченно работал.
Шатохин выждал, пока рука над блокнотом застыла надолго, поздоровался.
Толмачев ничуть не смутился от того, что его застали на рабочем месте в таком вот виде, однако ноги со столика убрал, сунул в туфли, поднялся.
О краже Толмачев не слышал. Вечером вернулся из командировки из Киева и ни с кем пока даже не созванивался. Некогда. Всякая, даже самая оправданная и целесообразная отлучка, как ни крути, дела останавливает и накапливает.
– Сильно пострадал Сергей Васильевич?
– Как сказать, – Шатохин пожал плечами. – Вещи ценные, но застрахованы.
– Ну, тогда ему и горевать не о чем.
– Да. Вот только камзол...
– Что, и его украли?! – живо с интересом спросил Толмачев.
– Да.
– У-у, надо было уступать тогда пять сотен, – Толмачев бросил блокнот на столик. – Что значит...
Вот! Не подвела Шатохина интуиция. Существует, сокрыта какая-то тайна, связанная с камзолом. Он не ослышался про пять сотен. Отлично понимал, какое слово хотел произнести, но воздержался, не закончил фразу сотрудник НИИ. «Что значит «жадность», «пожадничал», – так должно было прозвучать.
– Не уступил пятьсот рублей? – уточнил Шатохин.
– Да, не уступил.
– Какая же тогда цена камзолу?
Вопрос вырвался необдуманно-скоропалительно. Шатохин пожалел. Поторопился, увлекся, как мальчишка. Непростительно. Конечно же, Толмачев понял, что, упомянув о пятистах рублях, сообщил сведения отнюдь не азбучные для сотрудника розыска, что упоминание это, возможно, не услуга его знакомому, потерпевшему профессору.
Теперь многое зависело от того, пожелает ли Толмачев вести открытый откровенный разговор.
– Так сколько стоит камзол?
– Не знаю.
– Не знаете или не хотите говорить?
– Не знаю...
– А по-моему, не желаете ввязываться в историю. Раз не уступил пяти сотен, значит, был торг с каким-то конкретным лицом, фигурировала какая-то сумма. Я, конечно, узнаю, просто вы своим молчанием можете затянуть следствие.
– Но почему вам не спросить у самого... – Еще несколько минут назад уверенный в себе, одухотворенный, Толмачев выглядел теперь растерянным. Немая просьба оставить его в покое сквозила в голосе.
– У Сергея Васильевича спросить?
– Да.
– Он скрыл, что хотел продавать камзол. Просто объявил о пропаже.
– Стыдно.
– Допустим, стыдно. Однако, если камзол действительно его собственность, если сам приобрел честным путем...
– Вообще не приобретал, – перебил Толмачев. – Это наследство. От отца досталось.
– Пусть так. Но, может, именно из-за стыдливости и вашей солидарности сложно установить, кто похозяйничал в квартире.
– Вы хотите сказать... – начал и умолк Толмачев.
Шатохин смотрел на столик, на помятый блокнот, в который еще так недавно приподнято строчил что-то ученый. Шла внутренняя борьба. Толмачев делал для себя выбор: говорить или настаивать на своем – «не знаю». Поторапливать в таком случае лишне. Пусть уж решает.
– Хорошо, – сказал Толмачев, – я скажу, кому Сергей Васильевич предлагал купить камзол. Одному инженеру из «Спецстройреставрации». Лычалин Иван... Васильевич, кажется. Отчества не помню. Только, если вы думаете, что это он обокрал квартиру, – напрасно.
Контора объединения «Спецстройкрайреставрация» находилась в центре старой части города, на Кузнечной горе, в здании семиглавой каменной Воздвиженской церкви. Здесь некогда начинался город. Прилегающие к церкви улицы как нигде в городе сохранили первозданный старинный облик – были нешироки, с кривинками, торцевыми мостовыми. Город расстраивался, разбросанные в разных его концах памятники зодчества часто мешали при цельной застройке новых кварталов. Местные градостроители решили создать заповедную зону на Кузнечной горе, перенести сюда все наиболее ценные постройки прошлого. Здесь же, по уцелевшим чертежам и рисункам, создавалась копия былого острога. Близился юбилей города, строительство велось быстро: воеводские хоромы и деревянная церковь были уже поставлены, крепостная и острожная стены заметно выросли. Люди – приезжие, попавшие во владения «Спецстройкрайреставрации», – при виде новеньких, под старину, строений невольно думали, что идет кипучая подготовка к съемкам кинофильма о старине.
Толмачев ошибся в имени-отчестве Лычалина. И близкого созвучия не было. Андрей Андреевич – так звали работника «Спецстройкрайреставрации». Едва ли он был и инженером (Шатохина эта деталь пока мало занимала). Во всяком случае он застал Лычалина под навесом неподалеку от воеводского дома за изготовлением навершия водосточной трубы из оцинкованного железа. Сильные жилистые руки сорокалетнего мужчины ножницами, казалось, как бумагу, без напряжения резали металл.
Был Лычалин из тех, кто вступает в разговор с незнакомыми людьми охотно, сразу располагает к себе. Шатохина принял за одного из любопытных, которые во множестве ежедневно появлялись поглазеть на необычную стройку, взялся рассказывать о будущем музее деревянного зодчества под открытым небом. Жаль было прерывать Лычалина, представляться, объяснять причину визита, таким на редкость дельным рассказчиком оказался.
Знаком ли с профессором Натропанским?
Профессор или прораб – о должности, месте работы Лычалин не ведает. А фамилия известна. Как познакомились? Не он, не Лычалин, во всяком случае, искал встречи, Натропанский сам его нашел. Через кого, кто рекомендовал? Ну уж этим вопросом Лычалин не занимался: он коллекционер, нумизмат. Всем известно. Собиратели общаются друг с другом без особых церемоний. И у кого есть что предложить для продажи, тоже запросто обращается. У Натропанского было, принес одну вещь.
– Какую именно?
– Монисто.
– Монисто? – с сомнением переспросил Шатохин.
– Он так называл, – Лычалин отложил ножницы и железный лист на верстак. – Монисто – это нагрудное украшение из серебряных монет. А здесь была одежда. Пиджак с цветной окантовкой. И по всему пиджаку – по бортам, по бокам, на груди – вперемешку с дешевыми брошками и пуговками нашиты монеты. Вот из-за обилия монет Натропанский и окрестил свою одежду монисто. Даже, если точным быть, монисто северных аборигенов.
– Северных аборигенов?
– Именно.
– Вы не купили это монисто?
– Хотел. Но продавец запросил слишком дорого и не пожелал идти на уступки. Мне на заработок жаловаться грех, меньше четырехсот, без премиальных это, не выходит. Но восемь тысяч, согласитесь, сумма... Если бы я еще бобылем жил. Но у меня семья, обязательства перед ней.
– Восемь тысяч, – Шатохин был озадачен, хотя и ожидал услышать что-то в этом роде. – Что же, камзол был обшит золотыми рублями?
– Точно, «камзол». Он еще и так называл монисто, – сказал Лычалин. – Но ни золотых, ни даже серебряных рублей не было. Учтите, в те времена, когда составлено монисто, а это больше века минуло, корова стоила всего несколько рублей. Носить на себе крупную денежную сумму в виде украшения – значило искушать судьбу. Уже говорил: были серебряные монетки. Мелкие. Пятаки. Гривенники. Пятиалтынные – самого высокого достоинства, кажется. Припаяны они между собой. Рублей пять с полтиной-шесть там в сумме.
– Странно, – сказал Шатохин.
– Что дорого запросил?
– Конечно.
– Многое определяется редкостью монеты. Представляете себе двушку. Не какой-то там годуновской эпохи двушку, а нашего века. Двадцать седьмого года. Собиратели платят за нее сто и больше рублей. А чем она, в принципе, отличается от выпущенной в прошлом, нынешнем году? Разве начертанием цифры на аверсе. Просто их мало.
– Любопытно, – Шатохин улыбнулся. – Могло быть, что звонил из автомата и не подозревал, что плачу сто рублей за минутный разговор.
– Вполне могло, – согласился Лычалин.
– А если вернуться к конкретным, интересующим нас? – попросил Шатохин.
– Он что, это монисто украл? Или его обворовали? – не выдержав, спросил Лычалин.
– Его обворовали.
– А-а.
– Так почему дорого запрашивал Натропанский за монисто-камзол?
– Камзол или пиджак, как хотите зовите, совсем ни при чем, в монетах дело. Они тоже по-разному оцениваются. И давность не всегда главную роль играет. Некоторые думают: откопал двугривенный вековой давности, так ценность великую обрел, считают жуликами коллекционеров, если трехрублевку и ту без охоты вынимают. От одного к другому походит дилетант, впечатление составит: круговая порука, договорились не брать. А на самом деле конкретный год выпуска многое определяет, степень сохранности.
– У Натропанского монеты на камзоле оказались редкие? – спросил Шатохин.
– Да! Подбор, представьте, как в счастливом лотерейном билете. Пятаки серебряные, спустя пять лет после отмены крепостного права, битые, с латинскими буквами «HI», это знак минцмейстера... Вы с нумизматикой не знакомы?
– Ничуть.
– Минцмейстер – это ответственный за выпуск монеты, – пояснил Лычалин. – Так вот, пятаков таких на одежде тридцать три, и они у знатоков по тридцать-сорок рублей штука идут. Но это еще, будем говорить, мелочь. Там были деньги Варшавского и Гельсингфорсского монетных дворов. Финляндия и Польша, когда входили в состав Российской империи, имели свои монетные дворы. Поляки чеканили собственную монету, общегосударственную и смешанную – с русско-польским обозначением. А в период восстания восемьсот тридцать первого года выпускались, разумеется, только польские. Не все, но многое редкость, и присутствуют в монисто. Ничего удивительного. Монисто составлено в Нарымском крае, а после подавления восстания многих его участников сослали на поселение в Сибирь, в Нарым. Там до сих пор сохранился дом с мезонином, построенный ссыльными поляками. Его так и называют «Польский дом». От пристани пройти по мосту через озеро Полой, на другом берегу озера стоит. Замечательный дом. В прошлом году закончили его реставрацию, я тоже участвовал. Своеобразный памятник польскому национальному восстанию против царизма.
Шатохин слушал, глядя на свежесрубленную церквушку. Она и в пасмурную погоду броско сверкала чистой белизной тщательно обструганных бревен.
– Давно Натропанский обращался к вам? – спросил Лычалина.
– Минуту, – сделал тот знак рукой, – закончу про монисто, это важно.
– Пожалуйста.
– Там еще два кита были. Главные, так сказать, рыбы. Гривенники пятьдесят четвертого года с буквами, тоже не в русском написании, «MW» под орлом. Наши, отечественные. Во всех нумизматических справочниках даны сведения, что такой десятикопеечник существует в единственном экземпляре. Можно предположить, проба, не запущенная в серию. Три вместо одной – существенная разница? Представляете: владелец сразу двух из трех существующих монет! Знатокам, по крайней мере, понятно, что это значит... А приходил Натропанский в апреле. В первых числах.
– И к кому он отправился, когда не сошлись в цене?
– К более денежным, наверное.
– К кому, не знаете?
– Нет.
– А товар, так скажем, хозяин приносил сюда или, может, домой?
– Почему обязательно сюда или домой, – Лычалин взял с верстака ножницы, щелкнул ими в воздухе, то ли просто так, то ли давая понять, что продолжать разговор ему некогда, работать надо. – В ДК имени Чкалова.
– Как вы назвали?
– Дом культуры имени Чкалова. Там по вторникам в восемь вечера нумизматы собираются. Стихийно. В фойе толпятся, на подоконниках рассаживаются.
– Он камзол вам одному показывал?
– Разговор с глазу на глаз шел, а одежду уж, наверное, многие видели.
– У вас есть дома телефон?
– Имеется.
– Запишите, пожалуйста, – Шатохин протянул записную книжку и ручку. – Придется еще встретиться. Я позвоню предварительно.
10.
Самым важным и отнюдь не самым приятным известием, принесенным лейтенантом, было исчезновение Мефодьева.
– Как?! Куда он девался? – невольно вырвалось у Шатохина. Хорошее настроение, в котором он пребывал после встречи с мастером-реставратором, мигом улетучилось. – Когда это случилось? Подробности, – потребовал он у Хромова, быстро поняв нелепость своего первого вопроса.
– Он, Мефодьев то есть, подписал вечером, это я уже сегодня узнал, у директора заводского спорткомплекса заявление на недельный отпуск без содержания, – тоном провинившегося отвечал молодой оперуполномоченный.
– Мотивы?
– По семейным обстоятельствам.
– Родственники у него, родители – где?
– Родители в пригороде. Туда не поехал, это точно. А родни столько – недели не хватит справки собрать.
– То есть укатил в неизвестном направлении. А почему уверен, что укатил, не в городе?
– Соседи видели с чемоданом. Под ночь уходил...
– Соседи видели, – Шатохин с досадой хлопнул по крышке стола ребром ладони. – А мы...
Он достал из бумажника визитную карточку врача-кардиолога, матери Сергея Дыменко, набрал домашний номер. По голосу узнал студента.
– Сергей, это Шатохин. Не поможете нам? Мефодьевым интересуемся, где бы мог в данное время находиться?
Дыменко понятия не имел После вызова к Шатохину нигде, кроме занятий, не бывал. По прямой «университет – собственная квартира» ходит. Ни с кем не встречается. И его не искали.
– Такое шараханье от сверхактивности к затворничеству – тоже не лучшее. Заходите, поговорим. Предварительно позвоните.
– Ну, а Брэг? – обратил взгляд Шатохин на Хромова, закончив телефонный разговор.
Брагинский вел себя безупречно.
– В двадцать часов, – Хромов глянул на часы, – через сорок минут занятия в секции проводить будет в Чкаловском доме культуры.
– Что ж, пусть проводит. Пойдем к полковнику. Если у себя еще.
Пушных был на месте и не один. Пришлось ждать, пока посетители, скорее всего родственники кого-то из совершивших преступление, покинут его кабинет.
– Докладывайте, Алексей Михайлович, – сказал начальник уголовного розыска.
Полковник устал за долгий рабочий день и, оставшись со своими сотрудниками, позволил себе пересесть из-за стола в кресло с высокой мягкой спинкой, расслабиться.
Шатохин излагал очень кратко, сухо. Назвав цену, которую назначил за камзол профессор ботаники, ограничился пояснением в три слова – «очень дорогие монеты», упомянул об исчезновении Мефодьева.
– Когда это случилось? – спросил Пушных.
– Около двадцати двух вечера видели его соседи, – вставил Хромов.
– Досадный, конечно, просчет, – продолжил Шатохин. – Но не думаю, что из-за Мефодьева застопорится ход дела.
– Вот как? Слушаем, – полковник предложил говорить дальше.
– Тренеры – важно, – не замедлил Шатохин. – Однако, по-моему, и сам Натропанский заслуживает не меньшего внимания.
– А именно? Предложения? – спросил Пушных.
– Нужно побывать по прежнему месту его работы, считаю. Декан Стеблов упоминает о некоем навете. По его словам, Натропанский после проверок остался чист как стеклышко. Так чего ж ему, реабилитированному, бежать? Вся жизнь в университетских стенах: выучился, получил ученые степени. Мало того, там – единственная дочь осталась. Дальше. Камзол, по утверждению Натропанского, перешел к нему от отца. Значит, постоянно был с ним. В нашем городе профессор три года. Но окружающие люди впервые увидели вещь лишь несколько месяцев назад. Думаю, и в Нарым важно съездить. На родину камзола.
– Да-a, не скучно. Не лишено логики. Кто же все-таки потерпевший, Алексей Михайлович? Личность его, а?
Пушных обдумывал услышанное, и вопрос его не требовал обязательного ответа.
– Принимается, – сказал наконец Пушных. – С оговоркой, что участников квартирной кражи нужно продолжать искать. Кто выедет?
– Хромов.
Лейтенант с удивлением посмотрел на Шатохина. Ему, наверное, казалось, что после допущенной оплошности его вообще отстранят от дела, а его рекомендуют отправить в командировку.
– Добро, – согласился полковник. – Медлить с вылетом не будем. Завтра утром, Владимир Иванович, отправляйся.
– Есть!
Довольный оказанным доверием Хромов не мог сдержать улыбки.
– А ведь сегодня еще вторник, Володя, – сказал Шатохин, когда вышли из управления.
– Вторник, – отозвался Хромов. – А что?
– Не съездить ли нам в Дом культуры?
– К Брагинскому?
– Не совсем. Нумизматы по вторникам собираются.
– Не поздно? – с сомнением спросил Хромов. – Пока доедем, одиннадцать будет.
– Поедем, – твердо сказал Шатохин, останавливая свободное такси.
Если и собирались нынче в фойе Дома культуры нумизматы, то разошлись. Все-таки слишком поздно приехали, без четверти одиннадцать.
Освещение в фойе было слабое. Большая люстра под высоким потолком погашена, горели только светильники на стенах, и то не все. Впрочем, большего и не требовалось. В просторном помещении были старушка-дежурная за столиком при входе да девушка в незастегнутом кожаном пальто, с распущенными, прихваченными заколками волосами. Она неторопливо прохаживалась, и скрип паркетного пола под каблуками ее сапожек нарушал тишину. Одного беглого взгляда Шатохину было довольно, чтобы и в полусвете узнать в прохаживающейся в одиночестве девушке Лену, – вчерашнюю бездельницу с «Вандой». При встрече в методкабинете она показалась Шатохину ростом много ниже. Может, оттого, что тогда она сидела, а теперь стройная, осанистая прогуливалась в обуви на высоком каблуке. Девушка тоже обратила внимание на вошедших, однако особого любопытства не проявила, продолжала, наводя монотонный скрип, прохаживаться.
– Вам кого, молодые люди? – окликнула дежурная.
Оперативники подошли к ней.
Спрашивать про нумизматов, Шатохин понимал, не нужно. Дежурная усмехнется: «Вы бы еще за полночь явились». И тогда волей-неволей придется покинуть помещение. А хотелось знать, зачем здесь Лена.
– Занятия в секции не закончились? – спросил Шатохин негромко.
– Не закончились, – ответила дежурная.
– Надолго еще?
– А кто их знает? Должны, поди уж, скоро.
– Мы подождем.
– Мне-то что.
Ну вот, разрешение побыть в фойе получено. Они отошли к окну, сели на подоконник.
Шатохин глядел в сторону лаборантки, работающей вместе с Вероникой Яковлевной, пересказывал обстоятельства знакомства с девушкой Хромову.
– Интересно, зачем она здесь? – спросил Хромов.
– Ждет кого-то.
– Но если Брагинского, тогда... – с жаром начал молодой оперативник.
– Потом, потом, – осадил Шатохин, взглянув на часы. Без пяти одиннадцать.
Шум заполнил фойе. Из коридора в левом крыле к выходу шли парни со спортивными сумками. Лица раскрасневшиеся, распаренные после физических нагрузок и горячего душа.
Лена направилась им навстречу.
Он!
Шатохин и в большой толпе узнал бы инструктора по спорту Брагинского. Накрепко запомнил по снимку на обложке журнала «Физкультура и спорт».
Как раз под включенной лампочкой Брагинский встретился с Леной, остановился, на секунду заученно-небрежно, по-хозяйски, притянул к себе, отстранил, прошел к вахтерше.
– Ключ, – кинул на стол. – Уборщице скажите, чтоб убрала в зале.
Брагинский задержал глаза на двух незнакомцах и направился к выходу.
Шатохин с Хромовым следом.
Они ступили на широкое каменное крыльцо, когда Брагинский раскрыл дверцу и усадил в «Жигули» спутницу. Обогнул машину, уселся на водительское сиденье. Лучи фар выхватили могучие стволы старых тополей на противоположной стороне улицы. Огни стоп-сигналов заалели на влажном выщербленном асфальте. Машина тронулась и, вырулив на проезжую часть, исчезла.
Шатохин продолжал смотреть вслед. Вероника Яковлевна наверняка вчера сказала девушке, кто такой и откуда Шатохин. Девушка, надо полагать, узнала его и сейчас, скорее всего, рассказывает о нем Брагинскому. Причастна ли к краже на Саратовской улице Лена? Сам Брагинский? Может, вовсе нет? Может. Но едва ли такое обилие совпадений.
Хромов думал о том же.
– Мы ничего не испортили? Брагинский теперь насторожиться может, если организатор, – сказал он.
– Вот что. Последнее поручение тебе перед отлетом. Завтра в полдень Брагинский должен быть у меня. Предупреди.
Шатохин обернулся. Дежурная закрыла парадную дверь, выключила свет и глядела в окно, наверное, не без опаски на двух подозрительных мужчин, которые торчат около Дома культуры, когда все разошлись.
– Пойдем, – сказал Шатохин.
11.
Сэнсей Брэг, Александр Александрович Брагинский, в отличие от своего воспитанника Дыменко, был пунктуален. В двенадцать ноль-ноль – в указанное в повестке время – постучав, вошел в шатохинский кабинет.
День выдался солнечный, теплый; впервые с начала весны на улице за двадцать градусов, и одет Брагинский по погоде легко, в костюм-тройку кремового цвета. Из нагрудного кармана пиджака выглядывали солнцезащитные очки. По розоватым пятнышкам на коже у переносицы легко определить, что очки сняты, положены в карман вот только что, перед дверью кабинета.
Легким вежливым наклоном головы Брагинский поздоровался, и, пройдя от порога, положил на стол повестку. Пожалуй, Брагинский вспомнил, где видел хозяина кабинета, одетого теперь в форму милицейского капитана, однако виду не подал.
– Садитесь, – предложил Шатохин.
Брагинский кивком поблагодарил и сел на стул.
– Александр Александрович Брагинский? – глядя в повестку, уточнил Шатохин.
– Да, – вошедший произнес первое слово.
– С чего же мы начнем, Александр Александрович? – И вопрос, и как бы желание получить совет звучали одновременно в словах Шатохина.
Хотелось уяснить, в каком настроении пожаловал инструктор по спорту. Брагинский молчал. Что ж, кое о чем и это свидетельствовало. Выдержан. Выжидает. Раз вызвали, обязаны объявить причину.
– Работаете тренером в Доме культуры имени Чкалова? – спросил Шатохин.
– Инструктором по спорту. И тренирую.
– Школа вольной борьбы?
– Верно, – Брагинский медленно наклонил голову.
– Ходят слухи, что при Доме культуры действует секция каратэ.
– Слухи? Есть такая песня «Кое-что о слухах», – со сдержанной улыбкой ответил Брагинский.
– Да, но это не те слухи, от которых можно отмахнуться. Даже имя в слухах фигурирует. Ваше. Правда, несколько измененное – Брэг. Что вы на это скажете?
– Да, Брэгом меня действительно называют. Но разве это предмет разговора? Мы занимается вольной борьбой. Остальное меня не касается.
– Еще такой вопрос, Александр Александрович. Подопечные обращаются к вам «Сэнсей». Не странное ли обращение к тренеру по вольной борьбе?
– Не надо искать дурное, – Брагинский опять улыбнулся. – Объясняется просто. Я обучался в свое время каратэ, получил удостоверение «Тренер-преподаватель по каратэ». Парни это знают, отсюда и обращение.
– Я немного информирован о вас, Александр Александрович, – Шатохин вел разговор в тон собеседнику корректно, часто называл его по имени-отчеству. – В шестнадцать вы, школьником еще, выполнили норматив кандидата в мастера спорта по самбо. На втором курсе института физкультуры – мастера. Потом подтвердили... Травм не было, отличные физические данные. Открывалась дорога в большой спорт. Вы и сейчас могли бы выступать, если бы тренировались, конечно. Двадцать шесть лет – не закат.
– Не закат, – согласился Брагинский. – Только к чему все это говорите, не понимаю.
– Пытаюсь понять, чем руководствовались.
– Разрешите мне спросить?
– Спрашивайте.
– У вас лично тоже наверняка спортивная подготовка. По роду будущей деятельности проводилась. Скорее всего, боевое самбо. И вряд ли вы застряли на высотах третьего разряда?
– Вам немного уступаю, – ответил Шатохин.
– Но только немного. Значит, тоже была перспектива спортивной карьеры, а вы отказались от нее?
– У меня была иная цель. И достаточно обо мне. Разговор о вас.
– Как будет угодно, – тоном, дескать, вы здесь хозяин, сказал Брагинский.
– Да, разговор о вас. Так вот, пытаюсь понять, чем руководствовались? Напрашиваются определенные выводы.
– Какие, если не секрет?
– Большой спорт требует самопожертвования. Одной силой и ловкостью не обойтись. Постоянно нужно ломать себя, стремиться быть личностью. С большой буквы. – Шатохин помолчал. – Куда проще зарабатывать на тяге к таинственному каратэ.
– Опять каратэ, – Брагинский поморщился. – Повторяю: я веду секцию вольной борьбы.
– Сколько лет уже?
– Третий год.
– Почему же вы тогда ни разу не подавали заявку на участие в соревнованиях? Или для вас, как тренера, для ваших воспитанников достижения не имеют значения?
– Мои парни еще не готовы.
– Странно. Двое ваших подопечных в драке продемонстрировали отменную подготовку. Один – в феврале, другой – в апреле. Это из вольной борьбы?
Впервые за время разговора Брагинский замешкался.
– Да... Я виноват, – сказал он. – Меня просили показать некоторые приемы из каратэ и я не отказал... Знал, что союзный спорткомитет запретил обучение этой борьбе, и показал. Но самые безобидные приемы... Я искренен с вами. Мог бы отрицать. И в самбо, и в дзюдо есть приемы, родственные тайчи. Недоказуемо, не отличишь.
– Удар по глазам пальцами вы считаете безобидным и родственным самбо? Чудом в феврале ваш подопечный Быстров промахнулся. Потому что был выпивши.
– Быстрова я не учил битью по глазам. После того случая исключил из секции. С тех пор даже самые безобидные приемы, даже попкаратэ[10]10
Попкаратэ – популярное или демонстрационное каратэ. Рассчитано на внешний эффект. Перерубание ребром ладони кирпича, доски, сбивание горлышка бутылки и т. д. – Прим. авт.
[Закрыть] прекратил демонстрировать.
– Вот как? – Шатохин скрестил руки на груди, чуть откинулся на спинку стула. – Деньги вам, значит, члены секции платят за отличное качество обучения вольной борьбе?
– Никто не платит, – поспешнее, чем нужно, пожалуй, отозвался Брагинский. – Получаю зарплату инструктора плюс тренерская ставка. Триста рублей...
– Все отрицаете, – Шатохин усмехнулся. – Учите парней жестокости, насилию, тому, как быстрее покалечить человека. Неужели надеетесь, они дружно примутся вас выгораживать?
– Я не брал денег, не обучал каратэ. Отдельные простые приемы показывал – это признаю. И то до случая с Быстровым, до февраля.
– Хорошо.
Шатохин положил руки на стол перед собой.
– Скажите, Александр Александрович, вас никогда не посещало такое чувство: вроде внешне все складывается благополучно, обычно, как всегда, словом, и в то же время вдруг впечатление, будто все рушится, почва уходит из-под ног?
– Нет. Не посещало.
– Завидная уверенность. Кстати, какой школе вы отдавали предпочтение каратэ?
– Мягкой.
– Кажется, это борьба с тенью. Человек уходит от удара, как от собственной тени, и наносит молниеносный, жалящий удар. Или еще говорят, проникающий удар. Не ошибаюсь?
– Что-то в этом роде.
– Рассчитываете, каратэ обладает способностью выводить из-под любого удара?
Брагинский предпочел отмолчаться.
– Что ж, для начала достаточно. Будем прощаться.
Брагинский взял подписанную капитаном повестку, поднялся.
– Есть еще один вопрос, Александр Александрович, – Шатохин тоже встал. – Вы всегда сами ведете занятия или поручаете себя замещать, если некогда?
Вот момент, когда Брагинский почувствовал, что капитан многое не договаривает, оставляет при себе, для другого свидания. Вот, кажется, когда пожалел, что прощаются, уже распрощались, и задержаться, сделать попытку выяснить, что припасено для следующего раза, – нельзя.
Замешательство длилось минуту: по мимолетно вспыхнувшему огоньку, по непроизвольному краткому движению губ только и можно угадать. Дальше сэнсей Брэг владел собой, как прежде, отменно.
– Замещать меня никто не может. Как вас, наверно, – ответил инструктор по спорту. Неторопливо, с достоинством пошел прочь. С порога бросил:
– До свидания.
– До свидания, – сказал Шатохин вслед.
Сэнсей и его заместитель причастны к краже на Саратовской улице?
Утвердительно ответить на вопрос Шатохин пока не взялся бы. Ясности встреча с тренером подпольной секции каратэ не внесла.
