Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
Стерегущие золото грифы
Часть первая1.
Синева вечерних сумерек еще не обозначилась на улице. На макушке лиственницы за окном были четко видны нежно-желтые хвоинки, но по кабинету уже поплыла полумгла. Шатохин оторвался от бумаг, отложил ручку, несколько секунд смотрел за окно, потом перевел взгляд на часы. Без десяти шесть. На шесть он назначил встречу учительнице Хусаиновой. Нужно было подготовиться.
Он включил свет, придвинул к себе тоненькую картонную папку, развязал тесемки, вытащил верхний, заполненный крупным стремительным почерком листок мелованной бумаги. Это было заявление на имя начальника краевого УВД от учительницы городской средней школы № 28 Хусаиновой Дианы Хамитовны. Шатохин помнил содержание заявления наизусть и все-таки непроизвольно опять заскользил глазами по строчкам.
«22 сентября, – писала учительница, — на своей даче в пригородном поселке Саврасино погиб Алексей Георгиевич Симакин. Ваш сотрудник тов. Лузин, который занимался установлением причины смерти А. Г. Симакина, пришел к выводу, будто произошел несчастный случай в связи с злоупотреблением алкоголем. По мнению тов. Лузина, случилось следующее: А. Г. Симакин опьянел, на подоконнике стояли две сходные по форме бутылки: одна с коньяком, другая – с чемеричной настойкой. Симакин якобы просто перепутал бутылки, налил себе полный стакан и выпил не из коньячной бутылки... После этого сердце не выдержало. Я вовсе не хочу отрицать, что А. Г. Симакин в тот вечер был нетрезвым, но сильно сомневаюсь, чтобы он перепутал бутылки. Считаю, что смерть Симакина вовсе не несчастный случай, как хочет представить тов. Лузин. У меня нет этому доказательства, но убедительно прошу рассмотреть мое заявление и разобраться».
Начальник отдела полковник Пушных передал Шатохину это заявление вместе с другими материалами, касающимися смерти Симакина, вчера вечером. Шатохин, не откладывая, прочитал все документы. Лузин вроде все проделал, как нужно. Установил в первую очередь, что чемеричной настойкой садоводы пользуются при опрыскивании кустарников от насекомых и она есть почти на каждой даче в Саврасино, подтвердил склонность Симакина к периодическим крепким выпивкам, исключил наличие врагов. Даже бывшей женой Симакина, которая после развода переехала в Уфу и вскоре во второй раз вышла замуж, поинтересовался. Нигде ничего подозрительного. Следов насильственной смерти нет. К самоубийству Симакин не был склонен, хотя и большим жизнелюбием после развода не отличался. Скорее всего и есть несчастный случай.
Однако что-то же заставило Хусаинову написать заявление?
Читая его, Шатохин представлял учительницу женщиной энергичной, подвижной, из тех, что с охотой берут на себя чужие заботы, а за себя в нужный момент и подавно умеют постоять.
Хусаинова оказалась другой. Вошла довольно нерешительно, поздоровалась тихим голосом и остановилась, тонкими пальцами перебирала ремешок дамской сумочки.
На вид ей было лет двадцать восемь. Внешность ничуть не соответствовала ее татарскому имени. Густые волосы – светлые, нос прямой, чуть длинноватый, губы рельефно очерчены. И все-таки что-то национальное, татарское, проскальзывало. Шатохин не вдруг сообразил: косо поставленные глаза. Именно разрез глаз придавал лицу притягательность, миловидность.
Шатохин привстал, жестом предложил посетительнице садиться. Хотел и подбодрить ее, но она уже освоилась, заговорила:
– Вас, наверное, в первую очередь интересует, кем приходится мне, – она поправилась, – кем приходился мне Симакин? Полковнику я сказала, что невеста, но это неправда. Мы с Алексеем... Словом, юридически мы чужие люди...
Вот что ее смущало: неопределенность положения по отношению к Симакину. Она сомневалась, что в качестве просто знакомой имеет право вступаться за него. Видимо, и встречи с Лузиным сказались. Чем-чем, а деликатностью лейтенант не отличался.
И все-таки написала заявление.
– Нет-нет, Диана Хамитовна, – поспешно ответил Шатохин, – родственные отношения ни при чем. Вы написали заявление, вот что главное. Я прочитал материалы. Вы утверждаете, что нелепая случайность исключена. У вас, видимо, есть причины сомневаться? Какие?
Хусаинова молчала.
– Вы давно были знакомы с Симакиным?
– Нет. С весны...
– Диана Хамитовна, вот посмотрите, – Шатохин вынул фотографию из папки, – снимок стола и подоконника. Видите, как близко стоят друг от друга бутылки.
Хусаинова взглянула мельком, промолчала.
– Он часто выпивал?
– После развода стал иногда. Такое бывает. Мы с мужем тоже развелись. Вы не подумайте, что и я...
– Хорошо, пусть несчастный случай вы исключаете, – сказал Шатохин. – Но ведь тогда убийство. А за что?
– Понимаю, что вы хотите сказать. Меня уже спрашивали, – не сразу отозвалась Хусаинова. – Но ему никто не угрожал, не жаловался он ни на что такое последнее время... Ума не приложу, почему он в тот день оказался на даче.
– Он не собирался?
– Вообще-то он туда в любую свободную минуту ездил, – Хусаинова поправила волосы, чуть откинулась на спинку стула. – Очень любил бывать там. Всё на даче своими руками сделал. Разводился, машину и все, что было в квартире, отдал, только чтобы жена не претендовала на дачу. Да... В тот день он позвонил мне, сказал, что у него дела. А утром он зайдет в восемь – это уже двадцать третьего – и поедем на дачу. В Саврасино.
– Он всегда так заранее предупреждал?
– Да нет... Не припомню вообще-то... По-моему, нет.
– А про дела что сказал? Имел в виду работу или другое? По хозяйству, скажем?
– Не помню. Он не уточнял. А я значения не придала.
– Понятно... У него были близкие друзья?
– Один. Алексей со многими в хороших, приятельских отношениях был, а друг один. Рогожин. Он в НИИ электроники работает. Они с Алексеем со студенчества друзья.
– Симакин в институте учился?
– Почему учился. Он закончил институт. В одной группе с Рогожиным.
– Вот как. И работал в телеателье линейным мастером?
– Да...
2.
Разговор с учительницей Хусаиновой продолжался около двух часов. Ничего нового, что хоть в самой малой мере могло бы поколебать вынесенное Лузиным заключение о несчастном случае, не было сказано.
Шатохин смотрел на учительницу, силился понять: какие чувства двигали ею, когда она писала свое заявление? Возможно, крылось в этом одно нежелание примириться с самим фактом смерти. Почему бы нет? Хотя ее отношения с Симакиным и определялись как просто знакомство, она, видимо, надеялась, что рано или поздно они поженятся. И вот все оборвалось. А бессилие изменить непоправимое у иных людей вызывает еще и не такой протест, Шатохин по опыту знал.
Однако вполне возможно, и он не имел права исключать этого, что поверить в случайность смерти мешает Хусаиновой присутствие какой-то глубоко личной детали в отношениях с Симакиным. Мог быть мимолетный взгляд, слово, обещание. Взгляд, утверждающий, что все будет хорошо. Безмолвное обещание беречь себя. Хусаинова любила, а любящий человек любые мелочи воспринимает остро. Хусаинова могла забыть эту малую деталь, однако подспудно она продолжала тревожить, заставляла действовать.
Не откладывая, Шатохин решил побывать в Саврасино.
Старинное, распавшееся лет двадцать назад сельцо, на месте которого теперь стояли дачи, было в часе ходьбы от восточной окраины города. Дачи стояли по берегам небольшой речки Шальки. Берега высокие, холмистые, с проглядывающей кое-где скальной породой. Кругом кедр да пихта. Густая россыпь домиков была и на горках, и в низинке вдоль берега – прямо среди хвойных деревьев.
Утро выдалось солнечное, теплое. Шатохин шагал по поселку, с удовольствием вдыхая напоенный хвоей воздух, любуясь разноцветными домиками.
Дачи с номерами за триста были на противоположном берегу. По подвесному мосточку, сохранившемуся от саврасинцев-сельчан, Шатохин перешел стремительную речку, поднялся на поросший кедром холм.
При взгляде от речки холм казался нетронутым. Стоило же на него взойти, и в просвете между кедровыми деревьями замелькали домики, целая дачная улица.
Триста вторая дача, симакинская, была в самом ее начале. Каждый домик в Саврасино был по-своему хорош – симакинский отличался особой, сказочной красотой. Шатохин невольно замер перед невысокой штакетниковой оградой.
Небольшой теремок, срубленный из тщательно подогнанных одно к одному гладких бревешек, весь был украшен деревянной декоративной резьбой. Она вилась по наличникам окон, по столбикам-кронштейнам, державшим козырек крыльца, по карнизу; розеткой-«солнышком» возникала на фронтоне, плавно перетекала в металлическую крышу – шатровую да чешуйчатую. Шатохин от удивления цокнул языком, так все в меру и к месту было, так удачно резной декор вписывался в нетронутую хвою. Шатохин не спросил у учительницы, что влекло Симакина на дачу, – теперь было понятно.
Любуясь деревянными узорами, Шатохин невольно пожалел бывшего владельца дачи. Руки у него действительно были золотые. И в трудолюбии, в завидном терпении отказать ему нельзя. Шатохин нахмурился, приметив крохотную бирку на двери, означавшую, что дача опечатана; перевел взгляд на соседний участок.
Пока он разглядывал симакинский домик, за ним наблюдали. Пожилые мужчина и женщина, оба седые, полные, одетые в одинакового голубого цвета куртки делали вид, будто заняты кустами смородины. Однако конспираторами они были плохими. Поминутно то один, то другой вскидывали головы, смотрели на Шатохина. Он знал, что это соседи с триста третьего участка – семейная чета, пенсионеры Гребенюковы. Собственно, ради встречи с ними Шатохин и приехал в Саврасино, верно рассчитав, что в погожий осенний день вероятнее всего найдет стариков за городом.
Видимо, по мнению пожилых людей, Шатохин подозрительно долго задерживался около домика. Гребенюков воткнул в землю штыковую лопату, снял верхонки и, огибая кусты малины, уже связанные на зиму в пучки, направился к забору. Жена его оставалась на месте, глядела то на Шатохина, то на мужа.
– Нравится дом? – спросил Гребенюков, приблизившись к забору. В голосе его сквозила настороженность, глядел он пристально, оценивающе. После того, что случилось на соседской даче, такое поведение естественно.
Затягивать неприятную сценку было лишним.
– Я из милиции, – сказал Шатохин.
Облегчение промелькнуло на лице Гребенюкова. Прежде чем Шатохин успел вынуть из кармана, предъявить удостоверение, он, обернувшись к жене, поспешил сообщить:
– Маша, товарищ из органов.
Гребенюков пошел вдоль забора, указывая рукой, где калитка.
– Представляете, – говорил он тихо, – еле уговорил нынче Марью Андреевну поехать со мной. Без ночевки, разумеется. На ночь оставаться в Саврасино ни за какие блага не соглашается. Боится, приснится...
– Вы первый увидели Симакина? – спросил Шатохин.
– Ну да, да, – согласился Гребенюков. – Мы с Машей тогда около десяти приехали. Слышу, у Алексея приемник транзисторный включен, музыка играет. Зайду, думаю. Мы запросто всегда, без церемоний, друг к другу заходили. Гляжу, он на веранде... Мне про смерть, как она выглядит, объяснять не нужно: всю Отечественную в пехоте провоевал...
– Дверь заперта изнутри была?
– Нет. Он никогда не закрывался, если один.
– А последний раз давно его видели, перед смертью?
– Неделю назад, пять ли дней? С Диной они были. Славная женщина.
– Гости у него часто здесь бывали?
– Да какие гости – соседи. Заходили, особенно, как один остался. Ирина-то с норовом, гостей не жаловала, а он всегда за компанию.
– А в тот вечер был кто-нибудь, не слышали?
Гребенюков отрицательно покачал головой.
– Мы уж тут между собой – соседи – говорили. Не был никто. Летом ночуют, пока ночи теплые, пока урожай не собран.
Так, разговаривая, они подошли к жене Гребенюкова. Шатохин поздоровался с ней. Все трое сели на лавочку под молодым кедром, на макушке которого виднелось несколько шишек.
– Когда его увидели, – поглядев ввысь, в густую крону дерева, спросил Шатохин, – странного, подозрительного не отметили?
– Отметил, сразу бы сказал, – быстро ответил Гребенюков. – До вас справлялись сотрудники. Напрасно вы думаете что-то такое. Неловко о мертвом, но сам виноват. Говорил ему, будешь так прикладываться, до моих лет не доживешь. А он вот... – старик вздохнул, умолк.
– Часто выпивал?
– Меры не знал. Может, с Диной бы выправился... Что теперь толковать без пользы.
– Петька Сапрыкин ему помог, можно сказать, – вмешалась жена Гребенюкова. – Он на фармзаводе экспедитором работает и тянет оттуда чемерицу, настойку то есть, канистрами. Как своей распоряжается, продает. Все Саврасино снабжает отравой. Весной у соседей, взгляните, вон красная крыша виднеется, – привстала, указывая пальцем, – мальчонка тоже нечаянно выпил этой чемерицы. Хорошо хоть молоко было, отпоили сразу, а то бы, как Алексей...
– Большой мальчик? – спросил Шатохин.
– В этом году в школу пошел.
– Во второй уж класс, – поправил муж.
– Пусть во второй, – не стала оспаривать, согласилась Гребенюкова. – Какая разница?
– Значит, Сапрыкин таскает с завода чемеричную настойку и продает дачникам? – уточнил Шатохин.
Гребенюковы кивнули разом.
– А Симакин давно купил у него?
– Да сразу после майских праздников. Вся улица тогда покупала, сезон. Да, Маша? – Гребенюков, ища подтверждения своим словам, повернулся к жене.
– Тогда, – кивнула старая женщина. – Сапрыкин еще с канистрой ходил по участкам, разливал всем.
– И те, у которых мальчик выпил, тоже в тот день купили?
– Масленко-то? Конечно. Я же говорю, вся Хвойная улица покупала. Наша улица среди кооперативщиков Хвойной именуется. Ниже вон Заречная, а за мостками – Береговая...
– Алексей как раз на крыше сидел, – терпеливо выждав, пока муж закончит, заговорила Гребенюкова. – Он, пока такую игрушку из своего дома сделал, раз пять на одном карнизе резьбу поменял. Туг Сапрыкин подошел. Ну, Алексею слазить неохота, кинул моему трешницу, попросил: «И на меня возьми пару бутылок. На подоконник на веранде поставь». Федор Матвеевич и сделал, как просили. Зачем брал, – непонятно. Так ведь к ним и не притрагивался. Судьбу свою купил, выходит...
– При чем здесь судьба. Нам ведь тоже эта проклятая настойка не нужна оказалась, а взяли, – возразил муж.
– Так я хоть бутылки запрятала подальше. Не как у него, на виду, руку протяни, – живо парировала Гребенюкова.
– И теперь целы? – спросил Шатохин.
– Конечно, куда денутся. В подполье стоят.
По верху, по макушкам деревьев пробежал ветерок. Смолистая некрупная шишка упала на землю в трех шагах от лавочки. Шатохин встал, подобрал шишку, перекинул с ладони на ладонь, будто взвешивал.
– Хорошо у вас здесь жить, – сказал, оглядываясь, щурясь от солнца.
Старикам похвала пришлась по душе. Федор Матвеевич выразительно поглядел на жену. Она и без того вспомнила уже, что от нее как от гостеприимной хозяйки требуется. Проворно, несмотря на свою тучность, поднялась.
– Сейчас самовар поставлю, – сказала. – Будем пить чай с вареньем. У нас облепиха своя второй раз плодоносит.
– С удовольствием попробую, – сказал Шатохин, что понравилось еще больше, нежели похвала дачному местечку. – Только... Марья Андреевна, – окликнул, остановил он заспешившую в домик за самоваром хозяйку, – одна просьба: вы мне не отдадите бутылку? Ту, из подполья?
– Можно даже обе, – охотно согласилась хозяйка. – Мы две брали.
– Спасибо. Канистра-то одна была?
– Да.
– Тогда достаточно пока одной...
Всё – и то, что некий экспедитор Сапрыкин торговал чемеричной настойкой, и то, как она была куплена, куда, кем поставлена, кто первый обнаружил мертвым хозяина триста второй дачи в Саврасино, – все это было не в новость Шатохину: знал из прочитанных материалов. Но вот такая маленькая деталь, что мальчик семи или восьми лет по фамилии Масленко весной нечаянно выпил несколько глотков настойки, – эта деталь отсутствовала. Она могла оказаться ровным счетом ничего не значащей, но не принять ее во внимание Шатохин не мог.
Распростившись с четой Гребенюковых, через полтора часа Шатохин уже снова был на окраине города.
Повесив на крючок в телефонной будке авоську с бутылкой и пол-литровой баночкой облепихового варенья (подарок, от которого не удалось отказаться), он звонил на квартиру к судмедэксперту Добрынину.
Протяжные гудки плыли в пустоту, трубку долго не снимали. Шатохин бросил бы затею дозвониться в воскресный день, если бы не знал слабости Добрынина: в выходной поспать, понежиться в постели до полудня. Пока было начало двенадцатого, и Шатохин не терял надежды. Наконец терпение его было вознаграждено.
– Алло, – услышал он густой баритон Добрынина. Голос звучал недовольно и нетерпеливо.
Шатохин назвался, поспешил спросить:
– Помнишь на даче в Саврасино несчастный случай?
– Конечно, дней десять назад. Симкин, кажется.
– Симакин, – поправил Шатохин. – Алкогольное отравление исключается?
– Какое алкогольное. Помню, он выпил. Но для такого мужика – слону дробина. Отравы какой-то глотнул. Если материал у тебя – там есть заключение. Ошибка исключена, гарантирую.
– Да, я видел. Есть маленькое «но». Твоя помощь требуется.
– Подходи в понедельник с утра.
– А если сейчас?
– А сейчас выходной. Жена в машине ждет. Посмотри в окно, день какой. Последняя возможность набрать грибов. – Добрынин сделал ударение на слове «последняя». Отказывать он не умел, и скрытая просьба оставить его в покое сквозила в интонации.
– Больше часу не отниму, обещаю, – сказал Шатохин. – А жене за ожидание – баночка облепихового варенья. Очень вкусное.
– Ладно, – после продолжительной паузы сдался Добрынин. – Буду через полчаса.
Когда Шатохин в переполненном автобусе добрался до бюро экспертизы, темно-зеленые добрынинские «Жигули» уже стояли во дворе. Сам Добрынин в плаще и берете сидел в своем кабинете, хмуро поигрывая ключами от машины.
– Зовет, еще и ждать себя заставляет, – проворчал судмедэксперт. – Что у тебя сверхсрочное стряслось?
– Вот, – Шатохин протянул бутылку.
Добрынин взял, посмотрел на свет, меланхолично ключиком сковырнул пробку, понюхал.
– Ну и что, – сказал, ставя бутылку на стол, – чемеричная водная настойка.
– Такой же отравился Симакин?
– Ну нет, – с усмешкой возразил Добрынин. – Если в этой нет других примесей и он бы такой же отведал, при его организме, в худшем случае, недельку животом бы маялся. Та – спиртовая была, и концентрация раз в пять-десять, по цвету сужу, повыше.
– Уверен?
– Абсолютно. Ну, не абсолютно, так на девяносто девять процентов.
Добрынин поднялся, достал из шкафа папку, полистал, показал Шатохину:
– Вот данные вскрытия, вот анализ настойки из недопитой бутылки, вот – из полной. Показатели идентичны. Концентрация очень высокая. Достаточно выпить стопку – паралич дыхания обеспечен.
– Сильно, – сказал задумчиво Шатохин. – Нет, нужно срочно повторить анализ. И из этой бутылки, – кивнул он на принесенную, – взять пробу. Понимаешь, если ты не ошибаешься, то это не несчастный случай, скорее всего.
– Поехали, – со вздохом сказал Добрынин.
– Куда поехали?
– За лаборанткой. И к Егоровой заехать нужно. Бутылки в комнате вещественных доказательств находятся. Без нее как возьмем?..
3.
Добрынин оказался полностью прав. Спустя четыре часа он сам с нарочито-безразличным видом передал Шатохину письменное доказательство своей правоты – настойка, взятая у Гребенюковых, и та, которой отравился Симакин, разительно отличались.
Убийство? Шатохин вглядывался в неровные размашистые строчки добрынинского почерка, размышлял.
Пожалуй, утверждать категорически, что убийство, – преждевременно. Важно еще встретиться с вороватым экспедитором с фармацевтического завода. Вдруг да после майских праздников он продал владельцу триста второй дачи новую порцию настойки, покрепче. Исключить такое напрочь нельзя, однако сомнительно. На дачу Симакин ездил заниматься резьбой по дереву, садовод из него был никудышний, и настойку он купил за компанию. Одна стояла, стояла – вылил, другую приобрел и налил? Нет-нет. И не убирал Симакин бутылки в укромное место, скорее, потому, что не видел в них опасности. Конечно, не видел. И кроме того, был уверен, что по ошибке никогда не возьмется за ненужное. Да, пожалуй, так. Резьба тончайшая. Каждое движение должно быть точным, взвешенным. Чуть ошибся, и орнамент загублен. И телевизоры ремонтировал – эта работа не любит, не терпит резких движений. Не эту ли постоянную выверенность движений имела в виду Хусаинова, когда писала свое заявление?
Да, но, однако же, Симакин выпил. Знал, нет ли – что́, но выпил сам. Кто-то подлил ему в стакан, а потом подменил бутылки? Возможно. Но кто и зачем? Не за здорово же живешь? В полдень или чуть позже он позвонил учительнице и сказал, что завтра утром зайдет к ней, поедут на дачу. Раньше не звонил. Случайность? Вполне допустимо. А может, подстраховывался? Раз они утром рано вместе поедут на дачу, значит, ночевать он там не будет. Если он вдруг зачем-то ей потребуется и она вздумает найти его, пусть не пробует искать на даче.
Нужно постараться узнать, чем Симакин был занят во второй половине дня. Последнего своего дня. Да, но это завтра, в понедельник. А нынче? Не стоит терять времени. И так его столько безвозвратно потеряно. Исправлять ошибку нужно. Если она есть, конечно. С учительницей пока повторно встречаться незачем, к сказанному нового она не добавит. А вот с институтским другом Симакина, с Рогожиным, повидаться стоит.
Добраться до дома, где жил Рогожин, было делом пятнадцати минут: дом стоял в трех троллейбусных остановках от управления.
Шатохин не спешил, решил пройтись пешком. Больно хорош был этот солнечный вечер затянувшегося бабьего лета. Улицы полны народу; казалось, весь город покинул свои квартиры. Часто мелькали в толпе букеты из черемуховых и рябиновых веток, корзинки с опятами и волнушками. Горожане на склоне воскресного дня возвращались из пригородных лесов, с садовых участков. Едва ли Рогожин в такой день дома.
Шатохин не спеша поужинал в своем любимом кафе у центрального кинотеатра, еще побродил, понаблюдал, как загораются огни в густеющей синеве вечера, и только ближе к восьми зашагал к дому Рогожина.
Дверь квартиры открыл сам Рогожин, мужчина около тридцати пяти лет, высокий и плотный, с волевым крупным лицом. Шатохин правильно поступил, оттягивая поход к нему. Хозяин вместе с семьей вернулся домой буквально несколько минут назад. В углу в прихожей лежал туго набитый рюкзак, кинутая на него охапка черемуховых веток с агатовыми капельками ягод; у входа – две пары женских резиновых сапожек. Сам глава семейства, еще не успевший переодеться, предстал перед Шатохиным в видавшей виды штормовке, наверняка помнившей студенческие годы владельца, в сапогах с короткими раструбами.
– Входите, – пригласил Шатохина тоном, будто они договаривались о встрече и тот появился в точно назначенное ему время. По одному этому слову можно было понять: гости в этой квартире бывают часто и их привечают.
– Интересуюсь вашим другом Симакиным, – сказал Шатохин, войдя.
Рогожин оценивающим коротким взглядом посмотрел, сказал:
– Вроде товарищ от вас уже разговаривал со мной. – После короткой паузы прибавил: – Если необходимо еще, то, пожалуйста, пройдите в комнату. Подождите чуть.
Шатохин вошел в комнату с балконом. Дверь на балкон была открыта, прохладный ветерок колыхал штору. Осмотрелся, пока хозяин отсутствовал. Обычная главная комната в квартире городского интеллигента – со стеллажом книг во всю стену, с софой, двумя креслами и торшером, со столом у окна. Несколько расставленных по полочкам безделушек, раскиданных мелких скатерок, три-четыре росточка зелени – все это, сотворенное женской рукой, делало комнату уютной и обжитой.
Хозяин не заставил себя долго ждать, появился в комнате уже без штормовки и сапог.
– Сейчас жена приготовит кофе, – сказал он. Закрыл балконную дверь и сел в кресло, приглашая Шатохина следовать его примеру.
– Так что бы вы еще хотели узнать об Алексее?
– Прежде всего, почему он, имея диплом, работал линейным мастером в ателье?
– Не просто диплом, – сказал, уточняя, Рогожин. – Красный, с отличием. А ответ банальный – деньги. До четвертого курса не встречал человека, которого бы, как Алексея, меньше всего интересовали деньги. Шахматы, волейбол, резьба по дереву, наука, конечно. В НСО[5]5
НСО – научное студенческое общество. – Прим. авт.
[Закрыть] – он староста, работы его вне конкуренции. Потенциал – самый высокий. Словом, с любой стороны взять – перспективный. И вот появляется первокурсница Ирина. Талантов никаких, зато первая красавица в институте. Он влюбляется по уши и женится. Ему завидуют – всё при нем. Они действительно первое время живут душа в душу. Перед его дипломированием рождается у них дочь. У молодого папы красный диплом – гарантированное место на кафедре. Ура?! И тут выясняется, что в институте он не остается. Ирина, оказывается, уже распорядилась его будущим. Он должен прилично содержать семью. Он хорошо знает телеаппаратуру, поэтому возьмет свободный диплом и пойдет в ателье, поработает мастером. Нас было трое друзей. Игорь Иваненко еще, на телевизионном в Минске работает сейчас. Мы с Игорем возмутились. Алексей, ясно, оправдываться начал: «Год, ребята...»
Рогожин умолк, обернулся к двери. Шатохин посмотрел тоже. В комнату входила жена Рогожина – невысокая блондинка лет тридцати со свежим приятным лицом. Одетая по-домашнему, в легкое ситцевое платье, в красные джурабы, она катила перед собой сервировочный столик. Рядом с тремя дымящимися чашками кофе на подносе был сливочник, вазочка с вареньем, овсяное печенье.
Женщина кивком поздоровалась, назвалась:
– Галина Николаевна. Угощайтесь, – пригласила Шатохина, – очень хорошо с кофе облепиховое варенье. Мы в последнее время пристрастились.
Шатохин невольно улыбнулся, беря чашку с кофе: второй раз нынче его угощают облепиховым вареньем. И у Рогожиных наверняка со своего садового участка. Еще лет пять-семь назад про этот «сибирский ананас» мало кто знал, а теперь повальная мода на целебную вкусную ягоду.
– Так вот, – продолжил Рогожин, – пообещал он тогда через год вернуться в институт. Но где там. Первый раз поддался, а потом ручным сделался. По месту работы квартиру дают скоро, уйдешь в аспирантуру – когда-то получишь. Квартира трехкомнатная появилась – машину нужно, дачу. Да и на стипендию аспиранта не проживешь. В ателье он до пятисот получал, аспирантом бы сотню имел. Разница!
– А почему они развелись?
– Здесь ларчик самой простой системы: Ирина никогда не любила Алексея.
– Олег преувеличивает, – вмешалась в разговор жена Рогожина. – Просто у них были разные интересы.
– Разные интересы, – скривил губы Рогожин. – При одинаковых он бы жив был сейчас.
– Вы часто встречались? – спросил Шатохин.
– Конечно. Старая дружба. Потом, он мне много помогал. Не буду скрывать, без его помощи я бы не написал так быстро диссертацию. И Игорь ему обязан.
– А сам он не хотел больше в институт?
– Я его постоянно звал. Особенно после развода. Он говорил: время ушло. И к деньгам, видимо, привык, хотя не сознавался напрямик. Чтобы защититься, даже при его способностях минимум два года требуется.
– Заметно было, что к деньгам привык?
– Жадность? Нет, этого бы я не сказал. Хотя однажды он меня удивил. Весной, в середине так мая, у меня в лаборатории сразу два места освободились. Я решил: возьму его одного на две эти ставки. С руководством согласовал. И вот как-то вечером пошел вместе с Галей, – Рогожин посмотрел на жену, – приглашать его. Он выслушал и говорит: «Подумать надо». – «Сколько?» – спрашиваю. – «Месяца два-три», – отвечает. Как будто не понимает, чего мне стоило договориться, ведь прямое нарушение финдисциплины. Разозлился на него, хотел сразу уйти. Зову Галю, она не идет, стоит у стола, книги листает. Там целая стопка лежала. Семь или восемь. Может, девять. Старые. Тоже начал листать. Он подходит, спрашивает: «Нравятся? Цены́, – говорит, – нет этим книгам. Золотые!»
– Не запомнили, что за книги?
– Нет, – мотнул головой Рогожин, поставил пустую чашку на поднос, – я бегло глядел. Приключенческие, а названий не вспомню.
– Кажется, – сказала жена Рогожина, – что-то хрустальное в одном названии. Пробка или стопка хрустальная. Еще там «Тайна венценосцев»... Еще...
– Да-да-да, – перебил жену Рогожин. – «Тайна венценосцев» была. И еще «Похождения старца Кузьмича». Книги, конечно, не золотые, но дорого должны цениться. Две, помню, в прошлом веке, в середине, изданы, остальные – в самом начале нашего.
– Больше не вспомните? – Шатохин попеременно вопросительно посмотрел на мужа и жену Рогожиных.
Галина Николаевна отрицательно покачала головой.
– Нет, – твердо сказал Рогожин. – Вот когда он сказал про эти книги – «золотые», я взорвался. Подумал, что он перепродажей занялся. Обидно стало. Он же прирожденный радиофизик. «Иконок еще скупи, – пожелал ему, – торгуй, лет десять себе наторгуешь в местах не столь отдаленных».
– Он торговал старинными книгами?
– Да нет. Никакой старины он не имел прежде. И ничем не торговал, – протестующе сказал Рогожин. – До этого не докатился, ручаюсь.
– А те, что видели, откуда взялись?
– Не знаю, – пожал плечами Рогожин. – Он всю весну по районам мотался, цветные телевизоры ремонтировал. Может, там купил... Зря, по-моему, вы пытаетесь уголовщину найти. Тут всё проще. Слабохарактерность его погубила.
– Что ж, – Шатохин поднялся из кресла, – спасибо. И за кофе спасибо. В самом деле вкусно с облепиховым вареньем.
– Заходите, если понадобится, – предложил хозяин.
– Спасибо. Всего доброго.
4.
Полковник Пушных слушал Шатохина, медленно прохаживаясь по кабинету. Когда тот умолк, сказал:
– Повременим возбуждать уголовное дело. Пока не встретимся с экспедитором. Но делом займись вплотную. Помощь какая требуется?
Шатохину помощь была нужна. Он хотел заполучить в свое распоряжение Кунцева. Познакомились и подружились они три года назад, когда Шатохин еще работал в Нежме в райотделе и прилетал в крайцентр на задержание с поличным участников ограбления Черданского склада-магазина. На погонах у Кунцева с тех пор прибавилась звездочка. Он стал старшим лейтенантом, и не зря: по крайней мере три запутанных дела он самостоятельно расследовал блестяще. Не в первый раз Шатохин выбирал его в помощники и всегда оставался доволен: Кунцев делал не только то, что ему поручено, но постоянно чуточку сверх того, про запас. Порой оказывалось так, что именно этот запас и обеспечивал конечный успех. Шатохин сам был сторонником запасов, пусть даже в итоге бесполезных. Поэтому они сдружились и сработались быстро.
Важно было как можно скорее побывать на фармацевтическом заводе, встретиться с экспедитором, потом еще раз съездить в Саврасино. Этим и должен был заняться Кунцев. Сам Шатохин отправился в телеателье. Надо было попытаться установить, где находился Симакин во второй половине злополучного для него дня.
