Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)
4.
Мощный Ми-8 взлетел, направился к местонахождению групп Акаченка и Долгушина взять их на борт и возвратить из тайги в Нежму почти тотчас после звонка Шатохина председателю райисполкома Душечкину.
Раньше чем через час новый начальник районного ОУРа и старший участковый инспектор не вернутся. Терять этот час нельзя. Нужно работать и работать.
Встретившись буквально на пять минут с Зябловым, чтобы дать указание, какие точки райцентра и окрестностей взять под особый контроль, Шатохин решил в остававшиеся сорок-пятьдесят минут увидеться с женой Бердникова.
Вера Бердникова была в этот час на работе, и Шатохин с Луневой поехали в больницу.
Главврач выделил для встречи пустовавший кабинет медстатистика, сам подвел Бердникову к этому кабинету, распахнул дверь.
М-да, глядя на переступившую порог кабинета женщину, трудно было представить, что между ней и Михаилом Бердниковым может существовать хоть что-то общее, объединяющее их.
Бердников – рослый верзила-полутяжеловес, мускулистый, лобастый, с упрямым исподбровным взглядом темных глаз, с затаенной полуусмешкой в углах губ. Вера Бердникова – Вера Захаровна – невысокая худенькая женщина, белокурая и бледная. Белый, с пояском, перетягивающим в талии тонкую фигуру, халат подчеркивал бледность кожи и как будто еще больше высветлял волосы. Они были густые и длинные. В голубых глазах беспомощность, растерянность.
Сейчас это объяснимо, у нее беда. Шатохин мог представить, да и видел ее, в состоянии душевного равновесия. Бердникова прошлой осенью ставила ему первый укол против клещевого энцефалита. Она была не фельдшерицей, начальник милиции ошибся, а процедурной сестрой. Может, и не обратил бы на нее тогда внимания, но на фоне другой сестры – грубоватой, крикливой – невольно выделил Бердникову: тактичная, спокойная.
Находясь рядом с процедурной сестрой, вспомнил Михаила Бердникова, отзывы о нем. Невольно подумал: как судьба свела столь разных людей? Хотя почему у них не может быть общего? Как раз они и должны были оказаться подходящей парой. Она – пластична, добра, женственна. Он – крепкий мужчина, защитник.
«Какой защитник», – с иронией возразил себе Шатохин. Не подходит это слово к Бердникову. Настоящих защитников люди не опасаются, а этого, как чумы боятся.
Да, но боятся посторонние. Опасен он для односельчан, для общества. А медсестре Вере Бердниковой он муж, отец ее двоих детей – восьмилетнего и недавно родившегося. И кормилец. За последний год только на орехах, на рыбе, на папоротнике-орляке заработал три с лишним тысячи. А еще основной заработок, в кочегарке. Из зоны приходили от него деньги к жене, да. Сам справлялся у начальства, перечислены ли? Заботился, не отнимешь. Но много ли давал семье по сравнению с тем, что мог бы на воле дать? Потом, нельзя же вот так все считать на деньги. Есть еще и чувства, – видимо, расшатанные, покалеченные, – но чувства. Замуж-то Бердникова выходила едва ли по расчету.
Нет, не скажет. Если и знает, где находится муж, не скажет. И ничего с ней не поделаешь. Почти бессмысленно тратить время на разговор, но и без него обойтись нельзя. А вдруг?
– Капитан Шатохин, – назвался.
Лунева не представлялась, с Бердниковой они были знакомы.
– Скажите, Вера Захаровна, вы понимаете, какую опасность сейчас представляет ваш муж? – спросила Лунева. – Все село взбудоражено.
Бердникова молчала, будто и не к ней обращены слова.
– У вас гуманная профессия, лечите людей. Скажите, каково будет вам, если муж ваш, – Лунева сделала легкий акцент на этом «ваш», – начнет приводить свои угрозы в исполнение?
Глаза Бердниковой повлажнели от слез. Нависшие крупные слезы покатились по щекам. Она торопливо опустила голову, из кармашка халата вынула бинт, промокнула глаза, щеки.
– Чего вы от меня все хотите? – спросила тихо, всхлипывая. – Будто это я... Ленька ко мне с утра пришел, говорит: «Если мамку тронете, я ваш дом ночью бензином оболью и подожгу».
– Какой Ленька?
– Старший сын Маши. У которой Михаил кошелек...
Насколько Шатохин помнил, старшему сыну потерпевшей Хомутовой, растившей без мужа троих детей, тринадцать лет. Решительный мальчишка, с характером. Способом защиты, который придумал он, восхищаться особо нечего, но желание вступиться за мать – похвально. Поговорить нужно с Ленькой, не забыть.
– Мальчик, наверно, наказал передать это мужу? – задала вопрос Лунева.
– Будто я знаю, где он. Не докладывал. Влетел, как шальной, еду, одежду велел собирать. Сам за оружие, за патроны схватился. И исчез.
– И ни полслова, где будет? Когда увидитесь?
– Нет.
– Значит, даже семья безразлична, о себе думать надо? А куда он, по-вашему, может податься? Где его места?
– Не знаю. Я тайгу вообще не знаю. Боюсь тайги. По ягоды, по грибы поедем по речке, всегда берега держусь.
– Что ж, он никогда в разговорах не упоминал излюбленные места охоты? Что где добыл, куда собирается?
– В тайгу да в тайгу пошел. Не докладывал, а я не расспрашивала.
– Один охотился?
– Всегда. Набивались к нему, отказывал. Говорил, вдвоем промышлять ходить, даром бить ноги. Всем, говорил, удача не может выпасть одинаково.
– Значит, ни с кем в паре не ходил, ни одного заветного места не упоминал? Так?
– Так... За что, господи, наказание такое? Жила, замуж выходила, не думала, что тюрьма, милиция с языка сходить не будут. Представить не могла. – Слезы опять покатились по припухшим щекам Бердниковой. – Это я виновата. Просил пятерку, не дала ему. Думала, быстрее закончит. И в прошлый раз в колонию из-за проклятущей водки попал. Трезвый-то он золотой, заботливый, к семье льнет...
Все, что говорила жена Бердникова, кроме того, что мальчик Хомутов пообещал постоять за родительницу из всех своих детских сил и возможностей, было известно. Из протокола допроса, составленного Акаченком ранним утром после побега.
– Не знаю, как насчет золотого, – сказала Лунева, – напарников он по крайней мере бросил среди тайги на верную гибель. Потом, золотых не опасаются односельчане. А люди сейчас боятся лишний раз выходить за пределы поселка.
Она поднялась из-за стола, заставленного ящичками с карточками, пошла к двери. Шатохин тоже встал.
– Все-таки, гражданка Бердникова, – сухо сказала следователь с порога, – при случае передайте мужу: все равно не удастся скрыться, найдем. Люди против него, потому и найдем обязательно. Пусть лучше явится добровольно. В вашей власти предотвратить худшую беду. До свидания.
– Живет около больницы или бани? – переспросил Акаченок, имея в виду приятеля, у которого собирался переждать, отсидеться Кульменев, пока поиски не пойдут на спад. – Загадка, конечно. Но не поле Голуа расшифровать – попроще. Часа три дашь? – вопросительно и по-мальчишески весело посмотрел на Шатохина.
Определенно, какие-то планы сразу возникли у начальника районного ОУРа, иначе бы не оговаривал срок. Тем паче не называл столь короткий.
– Бери, даю.
Шатохин взглянул на часы. Если Акаченок сдержит слово, около восьми вечера будут известны имя и адрес «надежного приятеля».
Старший лейтенант Акаченок не уложился в отведенные самому себе сроки, затратил полчаса лишних. Зато выложенные им доводы не оставляли сомнений: тот, у кого второй из беглецов собирался найти временное пристанище, – тракторист трелевочника Малыгин. Не ошибся в своих приблизительно запомнившихся координатах Тарасов: домик с резными желтыми наличниками, с черемуховым палисадником находился у коммунхозовской бани.
Малыгин был семейный, но временно хозяйничал один: жена неделю назад по вызову глазной клиники улетела в крайцентр с дочерью. Девочке требуется оперативное лечение. Улетели месяца на полтора. Что ж, дополнительное подтверждение, что крыша Малыгина удобна для отсидки. Домашние отсутствуют, кроме как с хозяином, не нужно ни с кем объясняться.
Ровно в двадцать один, под густеющие сумерки, Шатохин, Акаченок, Долгушин и молодой оперуполномоченный Катасонов были у ворот дома «надежного приятеля», как окрестили между собой тракториста.
Малыгинский двор, по старому сибирскому обычаю, был крытым. Тесовая крыша соединяла дом с ближними пристройками. Поленницы заготовленных в изобилии на зиму дров, как стены, загораживали зазоры между сараями и стайкой. Двор был чисто выметен. Все его замкнутое пространство освещала трехсотсвечовая лампочка, подвешенная у крыльца. Уютно, светло, тихо. Не то что на улице, где посвистывает холодный ветер да накрапывает дождь.
Хозяин, коренастый, одетый в рубашку с закатанными рукавами и в поношенные брюки, стоял у верстака, столярил. В ловких руках мелькал рубанок. Он, казалось, не касался обстругиваемой доски, однако после каждого взмаха на землю летели стружки, закрученные в мелкие-мелкие спирали.
Малыгин так был увлечен своим занятием, что сразу и не заметил появления во дворе посторонних. Впрочем, и вошли тихо. Пока вдвоем – Шатохин с Долгушиным.
– Добрый вечер, хозяин, – сказал Долгушин.
Сотрудников милиции тракторист, конечно же, знал. Не так уж велик райцентр, чтобы постоянному жителю не знать. Ни тени тревоги не промелькнуло на его лице. Скорее даже, пожалуй, досада, что пришли нежданные гости, отрывают от дела. Машинально еще раз провел рубанком по доске, стряхнул прилипшую к рубашке на груди стружку, откликнулся:
– Добрый.
– Не ждешь гостей? – участковый, а вместе с ним Шатохин подошли ближе.
– Нет вроде. Но раз пришли...
– По делу, Василий.
– Да уж думаю. По такой-то погоде. В дом пойдем?
По поведению Малыгина, по первым фразам не похоже, чтобы он укрывал кого-то в доме. Может, все-таки ошибка? С какой стати Малыгину обеспечивать пристанище разыскиваемому милицией? Работящий, непьющий, с законом всегда в ладу жил. Хотя, кто знает: точки соприкосновения с Кульменевым могут обнаружиться самые неожиданные. Особенно проверять некогда было. А вообще не похож.
– Побудем пока здесь, – сказал Шатохин. Вынул из кармана фотографию, показал трактористу: – Знакомы?
– Конечно. Андрей Кульменев. Вон вы зачем. А я-то подумал...
– Что подумали?
– Да, – махнул рукой Малыгин. – Пацаны мотоцикл угоняли. Гаишники их задержали, думал, из-за этого. А вы вот зачем.
– Давно Кульменева видели?
– За неделю примерно, как он с дружинниками подрался.
– Отношения у вас какие с ним?
– Нормальные. Хорошие, можно сказать. А что, раз сидел, значит, сторониться его должен?
– Никто не говорит. Не из-за того, что в добрых отношениях состояли, к вам пришли. Кульменев, по нашим данным, в тайгу не пошел, рассчитывает на вашу помощь.
– Мало ли на что он рассчитывает. Я при чем? Скажет, что я ему подрядился помогать бомбу делать, тоже придете? – В голосе Малыгина послышалась обида.
– Не надо лезть в бутылку. Никто тебя не обвиняет ни в чем, – сказал Долгушин.
– Я и не лезу. Просто чушь какая-то. Кто вас надоумил? Забот у меня других нет, как Кульменева прятать.
Затевать долгий разговор неуместно. Тьма, на улицах ни души. Кто знает, Кульменев может не выдержать, огородами пробраться хоть сейчас к дому «надежного приятеля». Вряд ли, конечно, однако и к этому надо быть готовым.
– Пусть будет по-вашему, – сказал Шатохин. – У вас наверняка в работе ошибки бывают? Считайте, если не придет, мы ошиблись.
Слова эти подействовали на Малыгина. Он смягчился, спросил:
– Ну, и что я должен делать?
– Явится – наша забота, – ответил Долгушин.
Шатохин жестом попросил участкового не вмешиваться.
– А что собирались делать после того, как обстрогали бы доску?
– Ничего, – пожал плечами Малыгин. – Один остался, вроде и дела кончились. Спать скоро пора. Телевизор посмотрел бы, после программы «Время» кино.
– Со светом смотрите?
– Нет.
– А хорошо бы со светом. И еще, у экрана сидеть, заниматься чем-нибудь. Есть дело?
– Сапог резиновый вчера порвал на носке, заклеить нужно, – Малыгин вопросительно посмотрел на оперативника: годится, мол, или нет?
– Вот-вот. А нам место найдите, чтоб из окна заметить нельзя было. И пожалуйста, так ведите себя, будто совсем один в избе. Сможете?
– Чего не смочь, запросто. Только зря все это. Поймите: не собираюсь я выкручиваться. Ну какой я ему особый друг? На курсах три месяца вместе учились, за калиной однажды ездили, на рыбалку. Поближе есть у него друзья.
Отворилась дощатая дверь, соединяющая двор с огородом, и во дворе появились Акаченок и Катасонов. Тракторист посмотрел на них, ничего не сказал.
– Это с нами, – объяснил хозяину Шатохин. – Так пойдемте в избу. Спать в будние дни обычно во сколько ложитесь?
– В одиннадцать примерно. Как кончается кино.
– Тогда и свет выключите. Пойдемте.
– Цирк прямо, – Малыгин с усмешкой мотнул головой, поднялся на крыльцо и первым вошел в избу.
Шатохин с Катасоновым расположились справа от двери, за цветастой занавеской на лавочке у рукомойника, Акаченок с участковым – в промежутке между стеной и русской печью на табуретках. Из своего укрытия они могли, не рискуя быть замеченными с улицы, смотреть телевизор.
– Нам лучше, – сказал Долгушин. – С большим комфортом устроились.
– Разговоры! – тихо, но властно оборвал Шатохин.
В застиранной линялой занавеске была крошечная дырочка. Изредка в нее он поглядывал на хозяина избы. Тот играл свою роль добросовестно, правдоподобно. Положил табуретку на бочок, тщательно, с медлительностью никуда не спешащего человека, наждачной шкуркой зачищал порванный носок сапога, готовил латку, клей. Не забывал при этом глядеть и на экран.
Телевизор был включен на среднюю громкость. Отдельные фразы были слышны. По ним можно понять: фильм о любви. Шатохин не вслушивался, не до кино. Волновало: верный расчет сделан или нет? Если ошиблись, сложнее окажется взять Кульменева. Да если и точно угадано, он ведь может заявиться не нынче, а завтра. Или послезавтра. Вполне может. Что тогда? Самим сидеть здесь двое суток невозможно. Никак невозможно. Стянуть основные силы на Кульменеве – слишком велика роскошь. Он пешка по сравнению с третьим беглецом, с Бердниковым, след которого потерян у озера Шалинда. Да, хлопот, как воды в половодье, прибудет, если не объявится.
Пахло земляничным мылом. Шатохину запах этот был приятен. Сам пользовался земляничным. Однако сейчас, в минуты напряжения, аромат вызывал легкое раздражение.
Фильм кончился. Дикторша объявила программу завтрашних передач.
Малыгин выключил телевизор, убрал с середины комнаты табуретку, с сапогом в руках пришел за занавеску.
– Ну вот, – сказал тихо, – фильм посмотрел, заодно обувку заклеил. Спасибо, подсказали. Без вас не скоро бы собрался... Руки вымою.
– Мойте и гасите свет, укладывайтесь.
– Радио включить?
– Не нужно...
В темноте слышалось поскрипывание панцирной сетки. Хозяин дома ворочался в кровати, выбирал удобную позу.
Поскрипывание скоро прекратилось. Батареечный будильник «Янтарь» в наступившей полной тишине мерно, чуть различимо выстукивал секунды. Сколько он их отме́ряет, этих секунд? Минут, часов? Долго ли заставит Кульменев томиться?
Не переговаривались даже шепотом, но – Шатохин был уверен – каждый, за исключением, возможно, хозяина, думал именно об этом.
Катасоновские наручные часы с сигналом. Сигнал – на полночь. Катасонов тренировался в беге, жил по режиму, насколько это удавалось, и полночь для него – время отхода ко сну. Едва успели часы начать свою трель, показавшуюся в тиши оглушительной, едва Катасонов выключил сигнал, как за окном раздался настораживающий шорох. Молодой оперативник тронул Шатохина за плечо.
Шатохин уловил его и без предупреждения. И от Малыгина не ускользнуло. Сетка кровати скрипнула.
Шорох повторился, будто кто скребнул по подоконнику снаружи. Следом раздался легкий стук в окно.
Малыгин поднялся, босиком протопал к окну.
– Кто там? – спросил.
– Открой, Васька, свои, – послышалось за окном.
– Он, товарищ капитан. Точно он. Я его голос знаю, – возбужденно зашептал Катасонов.
Шатохин с досадой – да помолчи ты! – сжал руку оперуполномоченному .
– Ты?! – с неподдельным удивлением спросил Малыгин.
Ему не нужно было играть роль. До сих пор происходящее казалось ему игрой в сыщиков-разбойников, и он искренне был поражен, что получилось, как рассчитывали сотрудники уголовного розыска, что визитер пожаловал именно к нему.
– Я, Васька, открой. Света не зажигай, – предупредил голос из-за окна.
– Сейчас.
Малыгин прошел к двери, откинул с дужки крючок. Нежданный гость уже успел переместиться ко входу в избу, шагнул через порог.
Шатохин в темноте неслышно скользнул вдоль стены, встал на пороге, преградил путь к отступлению. Катасонов щелкнул выключателем.
Вышедшие из-за печки Акаченок и Долгушин стояли, готовые к действию. Ждали, как поведет себя угодивший в ловушку Кульменев. Он только щурился от яркого света. Даже не шевельнулся, мгновенно уяснив: пытаться улизнуть бесполезно.
Содержимое карманов Кульменева состояло из одного-единственного сухаря. Поневоле с таким «богатством» будешь держаться, как не умеющий плавать за спасательный круг, за родные места. Шатохин взглянул на подмоченный сухарь и приказал участковому выкинуть его.
На допросе в райотделе Кульменев отвечал на вопросы кратко, по существу.
Остававшаяся слабая надежда с его помощью выйти на первого номера, как называл Бердникова начальник милиции, улетучилась. Кульменев мог подтвердить лишь известное: да, расстались у озера Шалинда. Бердников скрылся среди деревьев – и все. Куда, зачем подался – не доложил. Знал бы загодя он, Кульменев, что все так выйдет, сидел бы лучше себе, не рыпался. Уж лучше суду довериться, чем связываться с такими, как Бердников.
Ругнув крепким словцом организатора побега, он переключился на жену, на тещу. Тут уж красноречие проявилось – выплеснулось в полной мере. Говорил быстро, кривя губы: если бы не они, не быть бы стычке с дружинниками. И бегать бы не пришлось.
Шатохин выслушивал многословную злобную тираду. Накипело у мужика.
В чем-то прав был этот заросший щетиной, с заскорузлым лицом и грязными руками мужчина в промокшей рваной одежде. Шатохин изучил взаимоотношения Кульменева с семьей, самого его. Вспыльчивый, заводится с пол-оборота – вся его беда. Жена и теща знают слабую струнку: нет чтобы пригасить, сгладить ссору в самом начале, наоборот, подкручивают, доводят до кипения мужа-зятя. Обычную размолвку превращают в распрю. В первый раз угодил за решетку с их благословения, и теперь матушка с дочкой подлили масла в огонь. Объективности ради, не было нужды зазывать дружинников. И участковый того же мнения об отношениях в семье Кульменева. Теща из староверческой семьи, в зятья хотела другого, не может смириться. Дочь, хоть и не верующая, у нее на поводу идет.
«Стоило ли возвращаться в такую семью после отбытия первого срока», – подумал Шатохин.
– Уведите, – приказал, кивнув на Кульменева. – Вместе с первым не посадите, – предупредил конвойного.
5.
Итак, Тарасов и Кульменев возвращены. В общей раскладке две трети, считай, сделано. Однако это если в общей. А не формально, что подвинулось? Взяли тех, кто и сам бы, помучившись-помаявшись, пожалуй, вернулся добровольно, с повинной.
– Понимаешь, ни-че-ro не сделано, – говорил Шатохин Акаченку. – Барашки в загоне, хищник на воле.
– Зря ты так, – возразил Акаченок. – Такие барашки имеют иногда свойство озлобляться. Тоже бы в озлоблении плеснули свой ковш на каменку.
– Ладно, комплименты себе не будем говорить, – Шатохин взглянул на часы: половина третьего ночи; потянулся к трубке. – Я позвоню Балину и Ходаковскому, а ты съезди за Белокрыловым и Паршиным. У них нет телефонов, да и неудобно стариков пешком гонять среди ночи, когда машина есть.
Балин и Ходаковский были охотоведами. Первый – старшим, второй – участковым. Ровесники, обоим по двадцать пять лет, оба закончили факультет охотоведения в Иркутском сельхозинституте. Парни хладнокровные, выдержанные, крепкие. За эти качества Шатохин ценил и уважал их.
Вчера утром Шатохин просил нанести на крупномасштабную охотоведческую карту все до единого известные охотничьи домики, скиты, тупики, заброшенные дороги, просто удобные для переходов места. Учитывал, охотоведы не местные, как ни хорошо изучили за два года работы свои угодья, досконально знать их не могут: все-таки шесть с половиной миллионов гектаров. Потому попросил самых знающих и бывалых охотников-промысловиков Белокрылова и Паршина подключиться к работе. Что одни упустят по неведению, другие дополнят.
Договаривались встретиться вечером, но вечер целиком был потрачен на Кульменева. Сейчас, когда остался на свободе один Бердников и все, все внимание ему, в карте самая острая нужда.
Охотоведы пришли первыми очень скоро, они жили в считанных минутах ходьбы от райотдела милиции. Несмотря на ночное время, лица не заспанные, свежие. Вставать в любое время суток – ночь-полночь – и мчаться, куда требуется, привыкли.
Балин вынул из планшетки и расстелил во весь стол карту Нежемского коопзверопромхоза. «Центросоюз СССР. Главкооппушнина» – стояло на ней в верхнем правом углу. Рядом с этой пометкой был выбит индивидуальный инвентарный номер карты – 003706.
Разноцветные треугольники, квадратики, крестики, кружочки густо-густо пестрели на ней.
– Квадратики – базовые охотничьи избушки, треугольники – переходные, – принялся пояснять Балин, поглаживая при этом узкие черные усики на продолговатом с тонкими чертами лице. – Крестики – скиты, их пять в районе. А кружки – это вздымщиков жилье, смолу для леспромхоза заготавливают.
Кто такие вздымщики, или как их иначе называют – химподсочники, из-за того, что для ускорения выхода смолы пользуются серной кислотой, Шатохин знал.
– Базовых – пятьдесят шесть избушек нам известно. Семнадцать охотники дополнили. Переходных – сто двадцать. В среднем на одну основную две «переходки», где отдохнуть, обсушиться можно, ставят.
– Это заброшенные деревни? – указал Шатохин на кучные группки квадратиков.
– Да, все сохранившиеся дома нанесены. Балки́ леспромхозовских вахт – тоже наперечет.
– Во Фроловке пять домов уцелело, а у вас четыре, – заметил Шатохин, невольно первым делом сосредоточив внимание на знакомом поселке.
– Было. Один сгорел в июле.
– Мм, ясно... А чурка что означает? – приметил изображение положенного плашмя короткого бревешка на ножках. – Идол какой-нибудь?
– Самогонный аппарат. Не знали, как обозначить. В березовом колке на гриве наткнулся на него, – сказал Ходаковский. – Чей – неизвестно. Но, думаю, ярцевские кержаки гонят. Не сами пьют – для дела, на угощение. Больше некому гнать, в той стороне одна дорога – на Ярцевку. Землянка там есть. В ней канистры, мешки из-под сахара нашел, дрожжей немного, логушки. Дров наготовлено, как на полярную зимовку. Аппарат на наших угодьях, Ярцевка – к соседнему району относится. В тамошнюю милицию сообщил. Так и неизвестно, как они отреагировали. Два с лишним месяца жду, ничего не...
Молодой охотинспектор прервался на полуслове, оглянулся на скрип открываемой двери.
Акаченок вместе с поднятыми им из постелей, привезенными промысловиками Паршиным и Белокрыловым вошел в кабинет. Старые охотники в выцветших, видавших виды дождевиках поверх фуфаек. Ночи уже холодные, к зазимью дело движется. Да почти зазимье уже.
– Раздевайтесь, – предложил Шатохин, поднимаясь из-за стола навстречу.
Охотники с неторопливой обстоятельностью сняли дождевики, фуфайки, сели к столу.
– Думаешь, с ее помощью найдешь? – сказал Паршин, кивнув на карту. – Сложное ты это дело с избушками затеял. Не сыскать по ним. Тем более Мишку. Столько домишек на сотни верст пораскидано – никто в точности не знает, никто не считал.
– По одной Чагисейке – по берегу и вглубь – два десятка, – скупо вставил Белокрылов.
– Да, а по Райге, по Карбату, по Большой и Малой Утке, у озер. Перечислять, так язык устанет, – Паршин махнул рукой. – Все зимовья собрать в кучу – нужно с каждым охотником встретиться. Пятьдесят только штатных охотников в районе, у каждого избушки по три.
– Как не больше, – сказал Балин. – Ты лично, Петр Флегонтович, десяток своими руками срубил.
– Ну, так за всю жизнь не так и много, – ответил Паршин.
– А зачем десяток? – поинтересовался Шатохин.
– Разные причины. Охота не заладилась, переметнуться надо. Много незанятых участков. Белка, к примеру, уйдет за полтысячи километров, она часто уходит в бескормицу в урожайные места, как ее там без крыши над головой добывать? Много причин. Не о том сейчас. Мы, – кивнул на Белокрылова, – чем могли, помогли. И у других поспрашивали. Но путного не жди от этого. Просторы шибко большие. И лучше Лукьяна Бердникова никто тайги не знал. И сын тайгу, как свою пятерню, изучил. Ходил с батькой, считай, с десяти лет. Лукьян хотел из него доброго промысловика воспитать. Не вышло. То есть, промысловик-то получился, – поправился старый охотник, – возьмется ежели, любого в добыче обставит. А человека путного не сбылось. Я без хвальбы скажу, отмотал в тайге о-ей, каждому дай бог, но до Мишкиного мне не дотянуть. Знаток.
– Что же делать, по-вашему? Сидеть сложа руки? – спросил Шатохин.
– Делать? – Паршин положил свои крупные руки на карту, испещренную пометками. – Ну, я тебе, паря, откровенно скажу, не обижайся. Хоть ты и университет, слыхали, кончил, как мой внук, грамотный-ученый, а вот с Веркой я на твоем месте не стал бы встречаться. Это так, забава. Коль время девать некуда. Знает не знает, где Мишка хоронится, Мишку она не выдаст. Сколько они живут вместе – все у них неважно, но, – Паршин многозначительно поднял указательный палец вверх, – любовь у них. Как втюрилась в него Верка, косички еще носила, босиком бегала, так с той поры хоть битого, хоть немытого, каким уж ни заявится, принимает. Так что смысла нет свиданькаться с ней. Самые раздушевные беседы без толку.
Да, вот что значит село: никого не оповещали о коротком визите к Бердниковой, а уж известно, что не просто в больницу ездили, а к ней именно. Ну да не важно, тайны из этого ни он, ни Лунева не делали.
– Предположим, она не знает. Тогда кто? – спросил Шатохин. – Не может же так быть, чтобы ушел и для поддержания связи никого не имел в виду?
– Серьезный вопрос, – ответил после раздумья Паршин. – Как бы не соврать, Колька Касьянов знает. Как ты думаешь, Семен? – обратился к Белокрылову.
Тот медлительно согласно наклонил голову.
– Но он не скажет, – Паршин убрал руки с карты. – Вы Гришку Мулла недавно забрали. А он Касьянову родич какой-то.
– Не какой-то, брат сродный[4]4
«Сродными» в Сибири называют двоюродного брата или сестру. – Прим. Tiger’а.
[Закрыть], – уточнил Белокрылов.
– Точно, сродный. Марья-то, сестра Гришкиной матери, первый раз замужем за Касьяновым, за Колькиным отцом, была. Память слабнуть стала, как забыл такое. Колька с тех пор на вас зуб имеет из-за Гришки. У самого кишка тонка для мести, а Мишкиными руками может и попытаться. Мишка ведь вам обещал расправиться.
– И все же, не могли Бердниковы по всему району охотиться. Наверняка были излюбленные места?
– Были, – согласился Паршин. – Только мне про них мало известно. Лукьян лет за пятнадцать до кончины в райцентр перебрался из Коломинских Грив. Лучше всего тебе у Ольджигиной спросить. У них с довоенных времен соревнование в охоте шло. То Лукьян первый, то Мария. Знаешь Ольджигину?
– Знаком, – ответил Шатохин. – Замечательная женщина. Кормилицей ее зовут еще.
– Вот-вот. С ней поговори, она порасскажет, – Паршин ненадолго умолк. – Оповестили бы сразу, что Мишка у Шалинды бросил Андрюху Кульменева и этого приезжего, тогда бы Мишку и искать не пришлось бы.
– То есть? – Шатохин посмотрел с удивлением.
– Без всяких то есть. Не случайно он именно к этому озеру вышел.
– Почему?
– На Виссарионов бор нацелился.
– На Виссарионов бор? – переспросил Шатохин с сомнением. Взглянул на карту, на Паршина. – Почему так считаете? И каким образом попадет туда? В промежутке Комариные болота. Непроходимые.
– Как для кого. Лукьян, покойник, напрямки ходил в бор от Шалинды. Я и сам тропу знаю, только ходок из меня теперь никакой. Да и мог бы – смысл какой вести? Доказывать, что пробраться можно? Что прошел Мишка?
Паршин долго-долго смотрел на карту, взял остро заточенный карандаш, обвел озеро.
– Больше куда от него идти? – сказал в раздумье, словно сверялся с собственными мыслями. – На Мендыгинские все равно что в тупик забраться, по проселкам на бетонку – так не дурак, соображает, поджидать будут. А от Виссарионова бора все ветра попутные. Хоть на Инновару, в самую глушь, хоть на юг, хоть к якутам.
– Значит, вам не говорили про Шалинду? – спросил Шатохин.
– Юра в машине только сказал, – кивнул охотник на Акаченка. – Сказали б прежде, неужто не пришел бы? На ходку через болото день потратить нужно, не менее. Отдых после такой ходки требуется. Там бы, в Виссарионовом бору, и накрыли его. А сейчас... – Паршин карандашом провел линии в разные стороны, дескать, вот его направление сейчас.
Шатохин переглянулся с Акаченком. Оповестить охотников, что бежавшие из изолятора разделились у озера Шалинда, разузнать, куда, по их мнению, Бердников мог направиться, отделавшись от дружков, было поручено Зяблову. Поручено немедленно после допроса первого обнаруженного беглеца.
– И с вами не было разговора? – обратился к Белокрылову.
– Вечером, перед сном уж. Я не мог ответить, не знал.
Вот как сработал капитан! Спустя рукава. Одного вообще обогнул. Видимо, потому что Паршин последние пять лет не охотился; к другому заявился что называется вразвалочку. Нет, так не годится работать. Зарывается капитан. За такую, с позволения сказать, службу ответственность нести должен. Жалел его, в ведении Зяблова изолятор, считал, ну, проглядел, не додумал, не досмотрел с потолком, что не заделан как следует. А тут, оказывается, не просто недогляд. Халатность, лень, недопонимание обстановки. Как бы там ни было, за такие промахи Зяблов должен отвечать. Он не один, люди в его подчинении. Придется писать рапорт майору. Не хотелось бы в последние перед отъездом дни, а придется.
– Значит, считаете, от озера через болото махнул в Виссарионов бор? – Шатохин попеременно посмотрел на сидевших рядом охотников.
Белокрылов промолчал, Паршин ответил уверенно:
– Да.
– Бор обитаемый? Живет там кто-нибудь?
Охотники понятия не имели.
– Сезонники там работали, четыре человека. Все лето подсочкой занимались, – сказал Балин. – Слышал, уехали. Точно не скажу.
– Долгушин наверняка ответит, – сказал Акаченок.
– Да-да, позови-ка его.
Старший участковый вместе с несколькими попеременно дежурившими дружинниками ночевал последние дни в райотделе. В любую минуту мог потребоваться, потому и не отлучался домой. Впрочем, и начальник райотдела, и Шатохин, и Акаченок забыли дорогу домой.
Долгушин явился как по тревоге, почти тотчас. Заметно, что всего полминуты назад еще видел сны. Спал, не раздеваясь, форма помята; на ходу торопливо разглаживал складки, приглаживал волосы.
