Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)
Одет Родиков был в ту самую брезентовую куртку-штормовку, в которой его взяли.
– Раздевайтесь, садитесь, – сказал Шатохин.
Родиков медлительно исполнил. Настолько медлительно, что захотелось поторопить. Но приказным тоном контактов не наладишь.
– Отказываетесь от еды? – спросил Шатохин.
Ответ последовал после длинной паузы:
– Просто не хочется...
Да, вести беседу у арестованного желание такое же, как и аппетит. Не оживить, не растормошить его двумя-тремя фразами – и замкнется наглухо, как черепаха в панцире. После часами будут сидеть друг против друга, ни на йоту беседа не продвинется. Что-то же должно волновать археолога, не ко всему же потерял вкус. Что?
– Где спрятали оленя, точно указали. Облегчили задачу.
– Все равно бы нашли...
М-да... Про чемодан с якутскими «трофеями» лучше пока не упоминать, по крайней мере в лоб. Кажется, до археолога не дошло: раз был в его квартире обыск, значит, встречались с женой. Родиков хоть и убийца, махинатор, но имя жены для него не звук пустой. Не особенно посвящал ее в свои побочные занятия, но не одному себе готовил и предназначал «успех».
– Мы долго, Родиков, разговаривали с Мариной Павловной. Три дня назад.
Вот! Мнением целого мира можно пренебречь, но как близкие воспримут глубокое твое падение, – это не под силу многим самым отпетым негодяям. Интересно, к какой категории отнесет этого суд?
Родиков промолчал, но взгляд ожил. Нужно не медлить, продолжать.
– Жена хорошо вас изучила. Много о вас порассказала.
На этот раз Шатохин сделал долгую паузу.
– Мне попадался несколько лет назад человек примерно с вашим мировоззрением: раз нет весомого социального положения, нужно компенсировать его кучей денег.
Шатохин живо представил себе того, о ком упоминал – бородатого химподсочника, мастера изготовлять чучела птиц. Чем-то тот лесной отшельник из-под Нежмы походил на Родикова. Хотя нет, пожалуй, сравнивать нельзя. Тот лучше.
– Разница, – продолжал он, – в том, что тот сначала достиг положения, был руководителем крупного предприятия, а потом лишился всего. Из-за преступления.
– Какое преступление?
О, это уже хоть маленькая, но победа. Родиков заговорил, заинтересовался. Примеряет, ищет аналогичные своим поступки в действиях других. А еще у него вертится на языке вопрос о жене. Можно теперь не ждать, пока задаст, переходить в наступление.
– Взятка, – удовлетворил любопытство Родикова.
– Взятка, – повторил разочарованно археолог. К нему это не подходило.
– Послушайте, Родиков, жена ваша плачет, поседела от горя, – заговорил Шатохин резко. – Она среди людей. Вокруг нее вьются пересуды. Неужели вам не жаль ее, сына?
– В чем я еще могу и должен признаться? Все я вам сказал. Всю правду.
– Всю? А про то, что олень – не древность, а добротная свежая подделка, просто забыли упомянуть, да? – Шатохин подался вперед, не спускал пристального взгляда с арестованного.
Родиков вздрогнул. Безразличие слетело, как шелуха с луковицы, брошенной в крутой кипяток. Снова он был насторожен, напряжен.
Эта внезапная перемена в поведении отнюдь еще не изобличала Родикова. В той же мере – и даже сильнее – его могло потрясти то, что он искренне заблуждался, принимал фальшивку за подлинник. Но нет, так заблуждаться Родиков не мог. Он не дилетант, держал фигурку, скрупулезно изучал, наверняка сличил со всеми известными драгоценными древностями. То же описание сибирской коллекции наверняка для него не откровение. Чтобы он отравил школьного приятеля, прежде даже не выведав, откуда скульптурка оленя, почему она как две капли воды схожа с известной науке, – это нереально.
– Будете утверждать, будто от меня первого слышите про подделку? – спросил Шатохин.
Родиков молчал.
– С картой вам повезло. На ней действительно оказался отмеченным нетронутый богатый курган. Но это редчайший случай. Мы говорили об этом. Итак, что вы имели перед смертью Симакина: первое, фигурка – подделка в полторы тысячи ценой. Второе, по карте найти клад – примерно та же вероятность, как выигрыш «Волги» на один лотерейный билет. Даже меньшая. И тем не менее, вы идете на убийство. Где логика?
Ответа не последовало.
– Можете молчать. – Шатохин встал из-за стола. – Только учтите, рано или поздно все раскроется. Пока все точки над «i» не будут расставлены, дело в суд не пойдет. В интересах вашей семьи, чтобы суд состоялся скорее. Прекратятся разговоры, нервотрепка, все уляжется.
– Приговорят к исключительной мере, – Родиков криво усмехнулся. – В моих интересах поторапливаться, да?
– Отбросьте, хоть раз в жизни, эгоизм. Тем более, речь не о соседях, – перед глазами всплыло почему-то лицо Шалина, недовольного тем, что не дают оставаться в квартире после обыска, – о самых близких вам людях речь... Думаю, и досказать осталось не так много. Может, еще срок...
– Не-ет, – отрешенно отрицательно покачал головой Родиков. – Марина как отнеслась?.. – поднял и моментально опустил глаза.
– Плачет. Хотела ехать к вам, я отсоветовал.
– А сыну известно?
– Не знаю. Если мать, соседи не сказали. Скорее, знает. Кстати, чем быстрее закончится предварительное следствие, тем быстрее вам разрешат свидание.
– Если к тому времени захотят... – Родиков вздохнул глубоко. – Ладно. Действительно, не много досказать... Вы правы. Точно, я на эти карты особых надежд не питал. Аристей Проконесский – это, можно сказать, современник Геродота, – Родиков сейчас тяготился своими знаниями, – он еще отмечал, что найти курган, – проблема, неразграбленных мало. А вот в том, что золотой олень оригинальный, из могильника – в этом не сомневался. Все, что на предыдущих допросах рассказывал, до того момента, как он позвонил и потребовал вернуть оленя и карту, – правда. А вот дальше...
Я приехал, фигурку с собой не взял. Не думал брать, надеялся уговорить его не бросать начатое, сказал, что оленя продадим минимум за тридцать тысяч. Сначала нормально встретились, выпили немного у него на квартире, он думал, олень со мной. Узнал, что нет, обозлился. Сказал, что за решеткой скорей окажемся, чем найдем кретина, который бы купил за такие деньги подделку. Раньше я безоговорочно верил, что имею дело с оригиналом. И после его слов сразу не поверил. Это его задело. Предложил немедленно ехать на дачу, там у него вся оснастка, покажет, как создаются древности. Золота больше нет, все вбухал в оленя, но для демонстрации медь сгодится.
Родиков надолго умолк. Тень апатии пробежала по лицу. Боясь, как бы он не замкнулся, Шатохин поспешил с вопросом:
– И что там, на даче? Что он показал?
– На даче? – словно очнувшись, переспросил Родиков. – Лампой, какой опаливают свиней, он расплавил медь. Формы у него были. Кроме оленя, еще три сюжета. И на моих глазах он за два часа, между несколькими глотками коньяка, исполнил «древности» – оленя и орла, терзающего лебедя. Безупречные подделки. Ни один специалист, уверен, сразу не определит. Представляете, я видел весь процесс от начала до конца, – голос Родикова понизился до шепота, – мог повторить и вышло бы не хуже... Понимаете, он сам подсказал, что нужно делать...
«Отрава тем не менее у тебя была приготовлена», – подумал Шатохин. Вслух сказал:
– Понимаю.
– Остальное вы знаете.
– И где теперь формы?
– У Потапова в подвале, в картошке. У нас один подвал на двоих. Тайно от Потапова положил.
– Неужели вас не смутило, что олень был похож на известного? Как до признания Симакина не разобрались?
– Нет, наоборот. В сибирской коллекции есть вещи, стилистически сходные с найденными под Алма-Атой, в Сырдарьинской области. Почему в других местах не встретиться аналогам?
– Ладно, – кивнул Шатохин. – Раз Симакин объяснил про подделку, должен был сказать, откуда золото.
– Говорил. Дядя у него еще молодым купил золотые пластинки на зубы. В пятидесятые годы, кажется. Тогда, говорят, они свободно в ювелирных магазинах лежали. Подарил вместе с книгами.
– А книги точно сожгли?
– Да, могу показать место.
Все было предельно ясно. Окажись курганы пустыми, кинулся бы в скупку золота, в изготовление фальшивок, после – в их сбыт. И так далее.
Неужели всерьез рассчитывал долго безнаказанно творить зло? Бог с ним. Пусть следствие шаг за шагом исследует, разбирается, на что надеялся Родиков. Он, Шатохин, сделал все, что от него требовалось. Передает дело, как говорится, с лицом. Родиков не до конца понятен, но уже не интересен.
Шатохин смотрел на археолога, беспомощного, как все изобличенные уголовники, но думал не о нем, не о его судьбе. Жаль было Симакина, погибшего, в сущности, из-за несложившейся личной жизни. Еще со студенческих лет не сложившейся. И учительницу Хусаинову, которая с опозданием вошла в эту личную жизнь, – тоже жаль. Единственное, что она сумела сделать для Симакина, – увести его от преступления.
Да... С Родиковым на сегодня можно было закончить. Торопливо записал последний вопрос и ответ, протянул протокол Родикову для прочтения и подписи и нажал на кнопку, вызывая конвой.
Пересадка на узловой
1.
Одноколейный путь в прорези островерхих заснеженных елей шел прямо. Сильные мотовозные фары издалека выхватили из мрака избушку путейцев и цепко держали в луче, пока мотовоз не подкатил близко. Машинист погасил фары, сбавил скорость, но тормозить медлил, вопросительно смотрел на стоявшего рядом в кабине лейтенанта.
Машинист не хотел останавливаться, и лейтенант понимал причину. Сильный снегопад прекратился еще в вечерних сумерках. Теперь же было далеко за полночь, заметно похолодало, небо очистилось, светила ущербная луна и ровная снежная гладь мерцала в ее лучах в промежутке между насыпью и избушкой, которая притулилась у ельника в двадцати шагах от рельсового полотна. Следов не было. Значит, если и могли войти в избушку, то лишь до снегопада, в крайнем случае, в его начале. А устраиваться на ночлег засветло не в привычках бродяг. Для машиниста не было сомнений, что избушка пуста. Лейтенант тоже был не против ехать дальше, однако неожиданно для себя сказал:
– Останови.
Лейтенант открыл дверцу, взявшись за поручни, спрыгнул вниз. Из прицепленного к мотовозу вагончика-теплушки вышли сержант и трое дружинников.
Лейтенант вынул из кармана полушубка фонарик, засветил и направился к избушке. Он ступал, боясь провалиться и увязнуть по пояс в глубоком снегу. Предосторожность, пожалуй, излишняя: под слоем пушистого свежего снега прочный мартовский наст.
Один из дружинников тоже зажег фонарик и пошел по следу лейтенанта. Тот обернулся, помахал рукой: дескать, не надо, посмотрю сам. Дружинник не обратил внимания на жест и продолжал идти. Лейтенант не возражал, ему было безразлично: не лень, пусть хоть все идут.
Избушка была сколочена из старых смоленых шпал. Чем ближе, тем острее запах пропитки.
В двух шагах от избушки лейтенант остановился, посветил на дверь. Влажные хлопья налипли на стену, на дверь: морозец прихватил снег. И стена, и дверь были в сплошном глянцевитом куржаке.
– Что там? – крикнули с полотна.
– Никого нет, – сказал нагнавший лейтенанта дружинник.
Лейтенант сделал еще шаг к избушке, дернул на себя заиндевевшую ручку.
Из темноты пахнуло свежим табачным дымом, сухой плесенью. Послышалось короткое громкое шуршанье, будто кто-то резким движением смял бумагу. Какой-то не очень тяжелый предмет шлепнулся об пол. Луч фонарика еще блуждал за пределами избушки, и лейтенанту потребовалась выдержка, чтобы, не видя во мраке происходящего, не отпрянуть, не захлопнуть дверь.
Наконец он направил пучок света в пространство перед собой. В углу на низких голых нарах, прижавшись спиной к обитой фанерным листом стене, сидел мужчина в ондатровой шапке, в пальто с каракулевым шалевым воротником. При свете фонарика лица толком не разглядеть, и все же он не был похож на человека без постоянного пристанища.
Неожиданный обитатель избушки щурился, силился рассмотреть лейтенанта. Видимо, он спал одетый или просто лежал на нарах и встрепенулся, сел, заслышав голоса. Незнакомец был весь напружинен, однако наметанным взглядом лейтенант определил, что опасности это не таит, внезапных вывертов не предвидится.
Лучиком фонарика лейтенант поводил по избушке. Обшитые фанерой стены пусты. Кроме нар, печка-буржуйка, лавка вдоль стены с оконцем. Под нарами литровая банка с окурками. Следов недавнего присутствия других людей нет.
– Выходи! – велел лейтенант, опять направляя свет фонарика в лицо ночному постояльцу избушки.
Незнакомец повиновался, пригнувшись, прошел мимо отступившего на полшага в сторону лейтенанта.
– Проверь-ка, Саша, – попросил лейтенант дружинника, – он что-то вроде выкинул в избушке.
Дружинник исчез в проеме распахнутой настежь двери. Пятно от его фонарика прыгало по полу. Раздался легкий свист.
– Что там? – нетерпеливо спросил лейтенант.
– Богато, – откликнулся дружинник, выбираясь из избушки. В руках вместе с фонариком у него было что-то завернутое в газету. – Посмотри, какой капитал.
Дружинник хотел показать, что под газетой. Движение получилось неловким, содержимое – две компактные пачки – упали в снег. Лейтенант успел заметить – деньги. Когда дружинник поднял пачки, об рукав куртки смахнул с них снег, увидел достоинство: в обеих – двадцатипятирублевки.
– Откуда было знать, что милиция, – заговорил незнакомец. – Думал, лихие люди. Спрятать решил от греха подальше.
– Что еще с собой? – спросил лейтенант.
– Больше ничего нет. Глядите, коль не верите. – Он сам расстегнул пуговицы пальто и принялся вынимать из карманов содержимое. Оно оказалось скудным: два ключа от английского замка на брелоке с олимпийским мишкой, перочинный ножичек с несколькими лезвиями; в кармане пиджака ручка, билет на поезд. Лейтенант поднес к глазам картонный прямоугольничек. Билет уже использованный, на пригородный поезд. Лейтенант сунул билет и перочинный ножик в боковой карман кителя, где уже лежали деньги, остальное вернул владельцу.
– Где документы? – спросил хмуро.
– Украли, – ответил незнакомец.
– Когда? Где?
– На станции... Вы что, тут допрашивать будете? – Недавний обитатель избушки путейцев был спокоен.
– Что ж, не хотите здесь, поговорим в другом месте.
Незнакомец заговорил опять, когда подошли к мотовозу:
– Я инженер из Перми. Моя фамилия Неделин. Приехал в ваши края покупать машину. Не получилось. Паспорт с двумя сотнями за обложкой и портфель украли из купе, уже на станции. Здесь пересадка. Поезд утром. В гостиницу без документов не примут. Решил не торчать на вокзале, пошел по путям и набрел на эту избушку. Кроме этого, вины никакой.
– Вы заявили в милицию?
– Вы женаты, лейтенант? – вопросом на вопрос ответил незнакомец.
– Какое это имеет значение?
– Прямое. Женитесь, проживете несколько лет с женой и, может быть, поймете, что не всегда самое разумное бежать в милицию в неприятных ситуациях. Иногда лучше проглотить и постараться выкинуть из головы. Кстати, не потеряйте деньги.
– Не беспокойтесь...
Дружинники и сержант, оставшиеся возле теплушки, вслушивались в разговор. Присутствие их нисколько не смущало незнакомца. Ходивший к избушке с лейтенантом дружинник вполголоса объяснял друзьям, что произошло.
– Ладно, хватит терять время. В теплушку, – скомандовал лейтенант.
Все забрались в вагон, и лейтенант велел машинисту возвращаться на станцию, при этом он еще раз оглянулся на избушку.
Езды до станции каких-то пять-семь минут. Мотовоз остановился в тупичке неподалеку от здания вокзала. Сержант с задержанным вышли. Дружинники тоже собрались было покинуть вагончик, лейтенант их задержал. «Сейчас поедем, парни». И они остались на месте.
Вдвоем с сержантом они провели назвавшегося Неделиным мужчину в здание вокзала, поднялись на второй этаж, где находилась комната милиции. Никого в этот ночной час не было в ней: дежурные в зале или на перроне. Сержант своим ключом открыл комнату, включил свет. Вокзальное помещение было старинным, строили его в начале века, почти одновременно с прокладкой железной дороги. В просторной комнате на высоком потолке выделялись красивая лепка, попорченная впрочем при более поздних ремонтах; два больших окна – стрельчатые.
Сержант указал задержанному на массивную скамью с высокой спинкой, на которой были хорошо видны буквы МПС – министерство путей сообщения.
– Можете раздеться, – сказал лейтенант. Он вынул из кармана пачки денег и перочинный ножик, положил то и другое в сейф, запер его.
– С ним останешься, – сказал сержанту. – Запиши объяснение и протокол составь. Пять тысяч двадцатипятирублевками, складник. Да, вот еще, – он полез в карман, – билет. Начальство пока будить не надо. Через час вернемся, видно будет.
– На одиннадцатый километр? – спросил сержант.
– Да, – лейтенант кивнул, еще раз взглянул на задержанного и вышел.
Сержант поискал в ящике стола бумагу, взял ручку и минут десять писал, то и дело останавливаясь, задумываясь. Бессонная ночь сказывалась. Наконец он сказал:
– Приступим. Фамилия, имя, отчество?
– Неделин Виталий Петрович.
Задержанный, сидевший все это время безучастно, чуть склонившись вперед, выпрямился, поднял руки до уровня груди, потянулся, словно пытался стряхнуть одолевавшую дремоту.
– Год рождения?
Лицо задержанного вдруг исказилось от боли. Он обеими руками схватился за грудь.
– Погоди... – сказал сквозь зубы с усилием. – Сорок шестой год. Сердце защемило... Думаешь, каково, сначала обчистили, а теперь вот, как преступника, допрашивают.
– Вас пока не допрашивают, – возразил сержант.
– Да какая разница. Велят отвечать, значит, допрашивают. Жмет сердце... Вызови врача лучше, – опять гримаса боли появилась на лице у задержанного.
Сержант смотрел испытующе. Прикидывается или в самом деле плохо с сердцем? Похоже, настоящий приступ. Испарина выступила на лбу.
Он взял трубку, набрал номер вокзального медпункта. Трубку не снимали. Дежурный врач вышел куда-то или спал.
– Не отвечают, – сказал сержант.
– Черт возьми, так сдохнуть недолго, – простонал задержанный. – Да сбегай в аптечный киоск. Спроси нитроглицерин. Закрой дверь. Куда денусь.
Сержант встал, еще не зная, на что решиться. Нет-нет, без притворства сердечный приступ. Лоб уже весь мокрый, пот стекает по побагровевшему лицу. Чего доброго впрямь несчастье случится. Сержант огляделся. Хлопнул себя по бедру. Оружие при нем, сейф заперт.
– Сейчас принесу. Нитроглицерин?
– Да. Быстрее. И еще все, что есть от сердца, – прерывистым голосом сказал задержанный.
Сержант выскочил за дверь, точным движением вставил ключ в скважину, крутнул два раза и побежал вниз, в аптечный киоск...
2.
– Садись, Алексей Михайлович, – начальник уголовного розыска полковник Пушных указал на стул. – Дело вот какое. В семь сорок мне звонили со станции Таежная. Из линейного отделения милиции. Они там проводят рейды по выявлению бродяг. Ночью в избушке обнаружили неизвестного с крупной суммой. Привезли на станцию, оставили там в милицейской комнате на попечение сержанта. Неизвестный разыграл сердечный приступ. Пока сержант бегал за лекарством, выбил окно и ушел.
– Без денег? – уточнил Шатохин.
– Да. Еще одна деталь. Хоть сильно рисковал, сразу не бросился наутек, прежде вошел в вокзал, из автоматической камеры забрал вещи. Опергруппа управления на транспорте прибудет в Таежную позднее. Нам ближе. Прошу выехать немедленно. Не исключено, за всем этим что-то серьезное потянется.
Таежная встретила по-настоящему весенней погодой. После затяжного ненастья с холодами и снегопадами настала пора оттепели. Раннеапрельское полуденное солнце ослепительно, щедро светило. Почерневший снег вдоль железнодорожных путей оседал, с насыпи текли ручьи. Шатохин, подъезжая к станции, из окна глядя на хлынувшее половодье, мысленно поздравил себя, что не поверил прогнозу, захватил с собой сапоги.
Поезд прибыл на третий путь. Первый и второй были заняты пассажирскими составами дальнего следования. Попасть в здание вокзала можно было, пройдя через мост. Шатохин спрыгнул на сухую, чистую, недавно подметенную асфальтированную платформу, пошел по ней. Прыгая через ступеньку, размахивая портфелем, поднялся на мост. Переводя дыхание, остановился. Вид с высоты открывался прекрасный. Густая сеть железнодорожных путей расстилалась, убегала в даль. Накатанные миллионами колес, ослепительно сверкали рельсы. Метрах в трехстах стояло вытянутое, окрашенное в зеленый цвет двухэтажное здание вокзала. Выложенные фигурной кладкой стены, богатые лепкой, радовали глаз. Вокзал был красив. Недаром, пока не был реставрирован, а фактически выстроен заново вокзал в Новосибирске, таежинский считался самым красивым на всем рельсовом пути от Урала до Тихоокеанского побережья. Хорошо сохранившийся с начала века, заботливо ухоженный, он и теперь в чем-то превосходил лучшие железнодорожные вокзалы Сибири и Дальнего Востока. Вокруг не было других крупных строений, а те, что в отдаленье, – одноэтажные, и вокзал, словно остров, высился среди рельсовых путей. Они охватывали его с двух сторон, серебрясь и бликуя, будто текучие водные струи.
Пока Шатохин, жмурясь, окидывал взглядом станцию с высоты моста, поезд с первого пути ушел. Еще спустя минуту медленно поплыл другой пассажирский состав. А голос дикторши, звонкий и задорный, объявлял уже, что с соседних станций вышли и вот-вот прибудут, займут освободившиеся пути другие поезда; называл номера уходящих и прибывающих электричек. Недаром станция узловая. Голос дикторши почти не умолкал. В разгар дня движение было напряженным. Конечно, ночью народу поменьше, пассажиры не толпятся на перроне, электрички не ходят. И все равно движение оживленное, беспрестанное. Немудрено, что Неделин сумел скрыться, думал Шатохин, спускаясь с моста.
На перроне было людно. Радуясь погожему дню, многие пассажиры из зала ожидания перекочевали на скамьи под открытым небом. Ресторанные буфетчицы тоже охотно высыпали на улицу, несли из помещения столики, торговали с них напитками и снедью. Шатохин выпил стакан подогретого брусничного морса, походил в толчее. Невольно глазами смерил расстояние от нижнего края окна второго этажа до земли. Прилично, метров пять.
В милицейской комнате, когда вошел Шатохин, сидели двое – грузный, лет сорока пяти капитан и молодой худенький сержант.
– Вы из крайцентра? Шатохин? – спросил капитан, вставая.
– Точно, – сказал Шатохин.
– Хотел вас встретить, да номера вагона не знал. Решил, что вы сюда сразу заглянете, – сказал капитан, пожимая руку. Представился: – Никонов, начальник линейного отделения милиции.
Шатохин никого заранее не извещал о своем приезде. Видимо, это Пушных позвонил. При всей своей занятости он никогда не забывал переговорить с людьми, с которыми в командировке его сотруднику так или иначе придется контактировать. Было это вовсе не обязательно, но приятно.
– А это Свиридов, – представил начальник линейного отделения сержанта. – Можно сказать, главный виновник всех наших хлопот.
Сержант покраснел.
– Лейтенант сейчас должен подойти, – взглянув на часы, продолжал Никонов, – нынче от службы оба свободны, я вызвал. Решил, что вы захотите с ними в первую очередь встретиться.
– Лейтенант Глазов? – уточнил Шатохин.
– Да. А вот и Глазов явился.
Шатохин обернулся. В дверях стоял парень среднего роста, примерно одного с сержантом возраста, лет двадцати трех, одетый в демисезонное пальто и спортивную шапочку с надписью «Снежные узоры».
Лейтенант поздоровался, снял перчатки и стоял, не зная, удобно ли первым протянуть руку Шатохину. Капитан кивком велел ему садиться, и он занял свободный стул рядом со Свиридовым.
– Может, перейдем в мой кабинет, удобнее будет, – предложил капитан.
– Зачем? Не нужно, – отказался Шатохин.
– Тогда, если не нужен вам, пойду. Дела. А вы раздевайтесь, – предложил Шатохину. – И ты, лейтенант, тоже, – повернулся к Глазову. – Что, как на вокзале, сидеть.
Шатохин улыбнулся при этих словах: они в буквальном смысле были на вокзале.
– Николая ругают, – сказал Глазов, кивнув на сержанта, когда остались втроем. – Мне, конечно, тоже досталось, но меньше. Хотя самую большую глупость спорол я, когда на одиннадцатый километр поехал.
– Зачем понадобилось срочно ехать?
– А вот спросите..? И на другой день бы скатали, и позднее, ничего бы не изменилось. Сигнал был: там в брошенном домике стрелочника поселились какие-то бродяги. Брагу варят и пьянствуют. Два дня уж как был сигнал, вот и решил...
– Что решили?
– Честно говоря, – торопливо продолжал Глазов, – я догадывался, что с ним не все в порядке. Но что с уголовщиной связано, не допускал. Мало ли, что деньги? И что под нары закинул их, объяснимо. Точно ведь, могли бродяги нагрянуть. А на одиннадцатый километр поехали, задумался: почему у него карманы пустые? Всегда какие-нибудь ненужные бумажки скапливаются. В дороге особенно. Если привычка сразу лишнее выкидывать, тогда почему билет использованный сохранился? Как задержали его, я на билет взглянул, там цифры были написаны – четверка и две двойки. Значения не придал. Подумал, цифры – номер поезда. А тут вдруг дошло: через нашу станцию четыреста двадцать второй не ходит. Мелькнуло – это ячейка АКХ. Значит, вещи у него были, а сказал – все украли. Понял, что поторопился на одиннадцатый километр ехать. Машинисту возвращаться велел, а обратно нельзя. Колея одна, встречный состав вот-вот с Таежной будет. Пока на запасном пути стояли, встречный пропускали, пока возвращались... Разбитое окно увидел, еще надеялся, что хоть вещи не успел забрать. Успел...
– Как установили, что он вещи забирал? – спросил Шатохин.
– Автоматические камеры в зале ожидания, пассажиры видели. Приметы сходятся. И время. Как раз в те минуты, когда Николай за лекарствами бегал.
– Криминалист был? Отпечатки пытались снять?
– Был. Горотделовский. Не удалось. В перчатках открывал. Свидетельница внимание обратила, потому что в перчатках шифр неловко набирать.
– В окне он какую створку выбил? – задал Шатохин следующий вопрос.
– Вот. В левом окне крайнюю, – сержант показал какую именно.
– Так, – Шатохин подошел к окну, припал к стеклу. Краешек водосточной трубы, окрашенной серебрянкой, был виден. – Постарайтесь вспомнить, когда привели сюда Неделина, он к окну не подходил?
Вопрос был чисто формальный. Шатохин был уверен, нет, не подходил. Письменные столы в двух шагах от окон и, чисто условно, разумеется, но создавали в милицейской комнате границу, пересекать которую могли только свои, сотрудники.
– При мне не проходил. Повесил пальто на вешалку и сел на диван, – ответил лейтенант.
Шатохин взглянул на сержанта.
– После этого не вставал со скамьи, – ответил Свиридов.
– Сколько вы отсутствовали?
– Три минуты... Пять ноль семь было, когда выбежал за дверь. В общей сложности пять минут прошло. Думал, он плечом подпирает. А увидел, что сбежал, сразу в дежурку позвонил.
– Чего проще раньше было позвонить. Чтоб глицерин этот тебе принесли, – сказал лейтенант. – Или уж «скорую» вызвать.
– Да. Кассиров можно было по телефону попросить или парикмахеров. Они ночью не заняты, – согласился сержант. – Растерялся.
– Не будем об этом, – сказал Шатохин. – Как по-вашему, рассчитывал он, что дверь останется незапертой?
– Да если бы и надеялся даже, – с горячностью сказал сержант Свиридов, – другого выхода, кроме как в центральный зал, отсюда нет. Аптечный киоск в центральном. Пока брал лекарства, следил, выход просматривается.
– Значит, он сразу через окно улизнуть надеялся, когда отсылал вас?
– Выходит...
– Вот и загадка: как Неделин, не бывая здесь раньше... Не бывал ведь?
– Нет, – дружно враз ответили Свиридов и Глазов.
– ...не бывая здесь раньше, так хорошо сориентировался: вот окно выбил – именно ту створку, вблизи которой водосток проходит. Будто знал про него. А не знал бы, – Шатохин снова приблизился к окну, поглядел на бетонированную площадку внизу, – пожалуй, не рискнул бы в окно бежать.
– Наверно, – согласился лейтенант.
– Выходит, у Неделина было пять минут, пока не принялись его разыскивать, – сказал Шатохин. – На всё. Убедиться, что сержант побежал, забаррикадировать дверь, одеться, спуститься вниз, взять портфель и скрыться. Допустим, по трубе спустился в десять секунд, но до этого около двух минут потерял. – Он подошел к массивной скамье с буквами МПС на высокой спинке, толкнул скамью, убежденно прибавил: – Да, две.
– Не меньше, – согласился лейтенант.
– Еще минус минута около ячейки. Подойти к ней, открыть, удалиться, что называется, с достоинством, так, чтобы в глаза не бросилось. Пусть три минуты. Самый минимум. Но еще надо обогнуть вокзал с северной стороны. И по перрону идти. Тоже идти, не привлекая внимания. Сколько на это?
– Две минуты. Больше даже, – сказал Глазов.
– Вот. Время исчерпано, его уже принялись искать, а он тем не менее исчез. Или искали плохо, или больше пяти минут прошло.
– Нет, – возразил Свиридов, – хорошо искали. Будь он вблизи вокзала, не ушел бы. И больше пяти минут не прошло. Просто он мог не огибать вокзал. С северной стороны в зал ожидания служебный ход есть. По нему попасть в зал – дело нескольких секунд.
– Он открыт был?
– Никогда не закрывается.
– И Неделин прошел через служебный?
– Я так предполагаю, – сказал Свиридов. – Свидетельница не заметила ни откуда пришел, ни куда удалился. Просто видела, как забирал портфель.
– Самое разумное, через служебный ход вернуться на северную сторону, – сказал лейтенант. – Там товарняки, маневровые поезда проходят. Запрыгнул – и все.
– А почему не в пассажирский? Были на станции в это время пассажирские?
– Три. Один из Перми шел, другие – бийский и андижанский. Но в пассажирский он сесть не мог. Нет-нет, – убежденно сказал лейтенант. – Сотрудники стояли около поездов, проводников строго-настрого предупредили, чтоб без билетов никого не брали. По составам прошли.
– Сколько дежурных сотрудников было в это время?
– Четверо, – без запинки ответил Глазов. – Плюс я с дружинниками подъехал.
– Девять человек на три полукилометровых состава, – подытожил Шатохин.
– Мало, конечно. Да где было больше взять, ночь ведь?
– А где билет, на котором номер ячейки записан?
Сержант вынул из стола, с готовностью подал Шатохину.
Билет на пригородный поезд от крайцентра до Таежной. Дата пробита – двадцать седьмое марта. Значит, неизвестный вчера выехал из крайцентра. Куда? Зачем? Пока можно более или менее твердо сказать, что он не из крайцентра. Если действительно документы утратил, самое разумное вернуться. Недалеко отъехал. Билет этот – уже кое-что для следствия. А валяется среди бумаг в ящике стола, того и гляди затеряется.
– И деньги в столе? – поинтересовался Шатохин.
– Нет. В сейфе, – ответил лейтенант. В подтверждение своих слов он открыл сейф, вынул пачки денег.
