Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)
– Пожалуй, так, – согласился с мнением Шатохина Звонарев.
В кабинете майора, кроме оперативников, находились еще и капитан Зяблов, и старший участковый Долгушин, и следователь Лунева.
– Летят четверо. Майор Звонарев, – назвал себя в третьем лице начальник райотдела, – Шатохин, Долгушин и...
Он задержал взгляд на Катасонове. Тот служил в уголовном розыске всего около полугода, столь серьезного события, как намечавшийся выезд на захват вооруженного хулигана, в его послужном списке еще не значилось. Он горел желанием попасть в группу и гипнотизирующим, просящим взглядом глядел на майора.
– И сержант Бахарев с Ханом. Итого четверо, не считая собаки, – подвел итог майор. – Послали за сержантом?
– Так точно, – отрапортовал Зяблов. – Его отвезут сразу в аэропорт.
– Товарищ майор... – просительным тоном начал было Катасонов.
– Отставить, – сухо сказал Звонарев. – Все не могут лететь.
Он откинулся на спинку стула, как-то очень по-домашнему провел ладонью по лицу. Этот жест человека, забывшего на секунду, что он не один, вокруг подчиненные, внимательно глядящие на него, выдавал огромную усталость.
В следующий момент майор уже был подтянут, сидел прямо.
– Оружие, боеприпасы подготовлены? – спросил у Зяблова.
– Так точно, товарищ майор.
Зазвонил телефон. Командир авиаотряда сообщал, что Чепелев приземлился, самое позднее через двадцать минут будет готов к вылету.
По рассказу командира авиаотряда Чепелев казался Шатохину этаким здоровяком без возраста, непременно крупным, говорливым. Почему-то даже представлялось, как будет без умолку сыпать словами пилот, и в наслоившемся многодневном утомлении Шатохин мысленно заранее протестовал против излишней словоохотливости.
Он устыдился этой предвзятой настроенности при встрече. Ничего подобного, заранее приписываемого, ни в облике, ни в манерах поведения Чепелева не было. Роста он оказался ниже среднего, щуплый, с сединой в коротко стриженных волосах. И уж вовсе в его намерениях не было «заговорить» сотрудников милиции. Молча пожал всем руки, присел на секунду перед Ханом.
– Красавец! – односложно похвалил пса. И распорядился усаживаться в вертолете.
То ли обстановка располагала к сдержанности, то ли вообще этот человек в меховой куртке с расстегнутой «молнией», пользующийся шумной славой среди летчиков, по натуре был таким.
– На Черданск сначала? – спросил Чепелев у майора, занявшего штурманское кресло.
Двигатель заработал, и после коротенькой, в несколько метров, пробежки вертолет принялся набирать высоту. В густеющих сумерках быстро пропала внизу из виду фигура провожавшего Сидельникова. Островерхие ели сливались в сплошную массу хвои. С каждой минутой все плотнее. Сумерки заполняли тайгу.
В темном салоне тишина. Лишь Бахарев изредка потихоньку наставлял Хана, пытавшегося подняться, да Чепелев переговаривался с наземной службой. Освещенный щиток приборов отбрасывал неяркие отблески на его сосредоточенное спокойное лицо.
Совсем стемнело, когда Ми-2, почувствовалось, пошел на снижение. Шатохин глянул в иллюминатор. Черданск россыпью всех своих немногочисленных изб светился внизу.
– Можно огни включать, можно обойтись. Как угодно, – сказал Чепелев.
– Включайте, – разрешил начальник райотдела.
Вертолет опустился на посадочном пятачке точно, хотя площадка и не была обозначена горящими лампочками.
Заранее предупрежденные о его вылете, охотники уже поджидали, вскоре возникли в поле зрения. Карнаухова с Михеевым хозяин винтокрылой машины сразу проводил в салон, а с Марией толковал о чем-то, стоя около своей кабины. Шатохин почти не следил за ними. Поодаль от вертолета толпились люди. В зыбком полумраке виднелись их лица, и Шатохин, вглядываясь, безуспешно старался угадать, кто же именно это подошел провожать охотников. Впрочем, какая большая загадка. Наверняка жены и дети.
Наконец Чепелев распахнул дверцу перед Марией, и она с винтовочкой в руке проскользнула в салон, села рядом с Шатохиным.
Там, за пределами вертолета, было сыро, накрапывал дождь. Капли его упали на руки Шатохину, пока дверца была открыта.
Винты, так и не прекращавшие вращаться во время посадки, закрутились еще быстрее. Через пять минут огни охотничьего поселка сгинули во мраке ненастного осеннего вечера, будто и не существовало Черданска.
Пассажиры молчали. Пес успокоился, не подавал голоса, не порывался больше встать, лежал у ног хозяина. Лишь из не отделенной от шестиместного салона кабины доносился голос Чепелева. Связь с землей он поддерживал непрерывную.
Без толку было глядеть по сторонам и на землю – тьма окутывала летящую над сибирской глухоманью машину.
Ощущение, что опять идут на снижение, возникло минут через сорок после того, как покинули охотничий поселок. Шатохин следил за прыгающей стрелкой высотомера – «200», «150», «100», «50». Да, спускаются.
– Над озером, – объявил Чепелев. Не понять, то ли уведомил пассажиров, то ли тех, с кем поддерживал связь.
Каждый находившийся в вертолете понимал: положение небезопасное. Еще пять-десять метров спуска, и если высокие деревья окружают озеро, очень просто задеть винтами макушки. Находившийся между Карнауховым и Михеевым сержант Бахарев не утерпел, поднялся, подвинулся к иллюминатору.
– Сядь немедленно, – приказал, не оборачиваясь, Чепелев. – Центровку нарушаешь.
В интонациях его не было злости – собранность и напряженность, вызванная ответственностью момента. Он отодвинул стекло на дверце кабины, высунул голову в темноту, всмотрелся вниз. В душный салон ворвались холодные струи воздуха.
– Порядок, – сказал Чепелев удовлетворенно. – Над самой водой держимся. Хорошее озеро. Дно песчаное, видите, как отсвечивает.
Шатохин не пытался разглядеть светящееся дно. Внимание его вновь приковал прибор, определяющий высоту. Не без удивления обнаружил, что стрелка высотомера не показывает теперь и десяти метров. Вот тебе и на. А казалось, держались на одном уровне.
Машина застыла на месте, потом плавно заскользила горизонтально. Чепелев, высунувшийся наружу, по-прежнему всматривался в вязкую темноту, руки его лежали на штурвале. Казалось, они не шевелились, бездействовали абсолютно, однако же был полет. И судя по крену машины, полет не по прямой. И в этом тоже заключалось мастерство. Как чуткие тренированные пальцы пианиста неуловимыми касаниями клавиш рождают музыку, так и Чепелев движениями, которые невозможно было сразу постичь зрением, вел машину. Скорее всего, он облетал озеро и что-то выискивал.
Да, выискивал. И обнаружил. Вертолет чуть пополз на высоту, завис, и почти тут же начал снижаться. Колеса ткнулись в землю. Машина качнулась, самортизировав. Чепелев выключил мотор.
– Прибыли. Чвор, – сказал, стягивая наушники.
В тишине слышалось, как секут воздух все еще быстро вращающиеся лопасти.
Шатохин сбоку глядел на пилота, на его взлохматившиеся при снимании наушников волосы, на седой висок, гладко выбритую щеку. До сих пор он ведать не ведал, что значит посадить вертолет ночью без огней в едва-едва знакомом месте, но сейчас оценил пилотаж. Куда командиру Ми-8 с его первым классом до Чепелева!
Шатохин не знал, какие провинности были в прошлом у этого пилота-виртуоза и, откровенно говоря, знать не желал, он восхищался мастерством немолодого и, увы, бесперспективного с точки зрения авиации летчика. Пока не затихли винты, Чепелев рассказывал майору:
– Сидельников предлагал: загерметизировать фотоэлементы в пластмассовые шары и сбросить на якорях в озеро. В темноте загорятся – ориентиры. Дельное предложение. Но кто бы это быстро сделал? А вообще запомнить надо. Может пригодиться. Мне ждать?
– Нет. Возвращайтесь в Нежму, – ответил майор.
– Тогда можно выходить.
Первым, демонстрируя, что они на твердой почве, выпрыгнул из кабины.
Через минуту салон был свободен.
– Влетает, однако, в копеечку этот Бердников, – сказал Чепелев. Задумчиво прибавил: – Дай бог, если одними деньгами обойдется. Все! Отошли от машины, – скомандовал, запрыгивая в кабину.
Поднятый винтами студеный вихрь пробрал и сквозь стеганые куртки и ватники, заставил сжаться; дождевые капли с травы и кустов, как из шланга, полоснули лица. Не успели вытереться, как вихрь пропал, тарахтенье мотора стихло.
Единственный на всю группу включенный фонарик был в руках у Марии, идущей впереди. Предосторожность в дебрях лишняя, но других фонариков, не сговариваясь, не зажигали. Впрочем обходились и одним. Мария, посветив себе, переводила сноп света под ноги шагающим следом.
Сначала Шатохин думал, что они идут по тропе, но скоро убедился: никакого пути нет. Старая таежница ведет группу по каким-то одной ей ведомым признакам. Не собьется, за это не боялся. Опасение вызывало, как бы ноги не подвели старую женщину.
Путь как назло был усеян поваленными деревьями, колодинами, ямками и кочками, которые нужно было поминутно огибать. Сапоги скользили на мокром мху и сырых прелых валежинах. Нависали спутанные ветки, угрожающие глазам. Мария останавливалась, ломала сушняк и срезала ножом гибкую молодь. Да, ей как ведущей приходилось особенно тяжко.
– Может, передохнем? – тихо предложил Шатохин через полчаса пути.
– Нести на себе меня хочешь? Больше не говори. Сяду – не встану. До ключа не дойдем, – так же тихо откликнулась Мария.
– Разве не к избушке идем? – спросил Шатохин.
Он был уверен, что движутся к Лукьянову потайному стану, и если повезет, если Бердников на месте, то операция по его захвату завершится еще до полуночи. Часы показывали ровно десять вечера. Двадцать два, как привык он отмечать в своей работе.
– Нет. Нельзя к избушке, – полушепотом сказала Мария Ольджигина. – Одну дорогу туда знаю. Если Мишка не ночует нынче там, после не жди. След наш отпугнет.
...Спотыкаясь, скользя, время от времени падая, брели по сильно захламленной черневой тайге в общей сложности уже три часа.
Полет без огней, кружение вслепую над озером, посадка – все казалось уже чем-то непостижимо далеким, до нереальности. Сквозь усталость, когда переваливали через очередную поваленную лесину, пробивалось удивление, откуда у Марии-то с ее больными ногами берутся еще силы для ходьбы? Шатохин боялся, и, наверно, не он один – каждый в группе, что вот-вот Ольджигина скажет: «Не могу больше». Что тогда? Конечно, шестеро здоровых мужчин по очереди долго смогут нести ее, однако куда? Не заблудилась ли сама Мария? Она обещала два часа пути, а минуло куда больше. Может, и заблудилась, а самолюбие мешает признаться. Немудрено и на дороге сбиться, не то что среди нехоженых дебрей в кромешной темени, которую просекает единственный лучик фонарика.
Шатохин склонялся к тому, что так и есть; они заплутали, и уже вопрос об этом волей-неволей вертелся на языке, когда неожиданно почувствовал, что идти стало легче. Колдобины и толстые сучковатые колоды пропали, жухлая трава зашуршала под сапогами, как от прокоса литовкой; лучик фонарика больше не натыкался на теснившиеся деревья.
Заросли впереди были, но уже невысокие, кустарниковые. Два-три ствола выхватил среди них сноп света фонарика. Мария направилась к ближней из сосен, не доходя, выключила фонарь.
– Дальше не пойдем, однако. Пока не рассветет, – послышался в темноте ее негромкий голос.
Ориентируясь на голос, вся группа подвинулась ближе к Марии. Тихонько ругнулся, стукнувшись о невидимый сосновый ствол Долгушин. Чуть слышно, в рукав ватника, кашлянул Карнаухов.
Едва за полночь, от ночи приятного не жди. Падая на сырую землю, задевая за мокрые ветки и траву, вымокли в пути до нитки. А обсушиться негде. Благо, если дождь еще не хлынет. Единственная услада – не нужно двигаться, на ногах стоять не нужно.
– Убери папиросу, Григорий, – послышался властный шепот Марии.
Шатохин не удивился зоркости Марииных глаз, разглядевших папиросу в руках Звонарева.
– Километра нет до ключа, да и воздух, слышишь, какой? Хочешь, чтобы Мишка учуял? – продолжала Мария. Продолжала не для майора. Она не знала, курят ли Долгушин и Бахарев, но на всякий случай таким образом предостерегала и их.
Значит, Мария не исключает, что Бердников может ночевать прямо у источника. И отделяет их расстояние меньше километра.
– Иди сюда, Алексей, – услышал Шатохин голос Ольджигиной.
Осторожно, чтобы ненароком в темноте не споткнуться обо что-нибудь, не толкнуть кого, подошел, сел рядом. Маленькая сухая рука Марии пожала его руку.
– Устал? – спросила.
Он хотел сказать нечто вроде: «Это мне у тебя спрашивать надо». Но в голосе старой таежницы было столько участливости, заботы, что иначе как: «Да, устал, Мария», – ответить не мог.
– Спи.
– И ты отдыхай.
Больше они не разговаривали.
Слышалось чавканье Хана. Это Бахарев кормил своего любимца.
Шатохину вспомнилась последняя встреча с женой Бердникова, которая, как он был теперь убежден, была осведомлена о планах и каждом шаге мужа после побега; всплывало лицо завхоза, непривычное, с приклеенной к лысине шевелюрой. Думалось о привнесенной новоявленным таксидермистом загадке семнадцатого числа, пока веки не сомкнулись, а руки безвольно не заскользили по холодному металлу карабина...
Проспал Шатохин почти до шести. Открыл глаза, было светло, однако видимости почти никакой. Молочный туман скрадывал и находившиеся буквально в трех шагах от ствола дерева кусты.
Он помнил про кусты с вечера. При такой плотности тумана в непосредственной близости от источника, где мог находиться Бердников, вставать и двигаться к источнику было не намного безопаснее, нежели в полной темноте. Пока не откроется перспектива местности, Мария едва ли тронется с места. Зачем рисковать, вслепую идти навстречу возможной опасности?
Мария сидела рядом с закрытыми глазами. Возможно, спала, возможно, подремывала, но не так давно поднималась: на пожухлой траве обильно выпавший иней сбит.
Если даже и повезет и день выдастся погожий, все равно раньше чем через два часа туман не схлынет. Впрочем какая разница, когда разнесет туман? Лишь бы Бердников явился к источнику, если не ночует около. А пока нужно постараться заснуть еще. Шатохин осторожно поворочался, выбрал удобную позу.
– Алексей! – негромкий голос Ольджигиной позвал Шатохина.
Старая охотница стояла перед ним с закинутой за плечо своей старенькой берданкой. По привычке глянул на часы: восемь, начало девятого. Так много он не спал с того самого момента, как телефонный звонок начальника райотдела и нетерпеливый настойчивый стук в дверь сержанта-водителя Гнездилова поднял его из постели.
День занимался погожий. Солнце светило негреющими, обычными для второй половины октября лучами. Иней на траве еще не истаял и наполовину, но тумана почти не видно – отдельные мелкие блуждающие клочки.
Самая пора покидать место ночевки, и Мария призывала подниматься не одного Шатохина. Встал и отряхивался от прилипших к одежде хвоинок майор Звонарев, потягивался Бахарев. Охотники вместе с Долгушиным сидели готовые пуститься в путь. В ожидании, пока соберется вся группа, неторопливо жевали сухари, запивая водой из одной на троих пластмассовой белой фляжки. Карнаухов, сидевший ближе других к Шатохину, молча протянул и ему горсть сухарей. Есть Шатохин не хотел, но взял их, положил в карман.
Мария посмотрела на Хана оценивающе: дескать, не подведет ли, не подаст ли голос в неподходящий момент этот незнакомой ей породы пес, молча двинулась от места ночлега. Следом за ней теперь шагал майор Звонарев.
Пока сидели, высокий куст с неопавшими, пристывшими к веткам листьями заслонял обзор. Создавалось впечатление, будто они по-прежнему в глухом лесу. Стоило однако удалиться от места ночевки буквально на десяток шагов, чтобы понять: тянувшийся от озера Чвор глухой туман кончился, они вышли к лугу.
Кустарники мелькали на лугу во множестве, зазоры были небольшими, по пять-десять метров, редко где шире, и все-таки это были не труднопроходимые дебри, а луг среди тайги. Вернее, окраина луга. Удивительным образом он напоминал другой луг – под Воронежем, за поселком Репное, вблизи берега речки Усманки. В студенчестве, веснами, нередко выезжали туда группой. За тысячи километров от степной его родины почти такой же уголок природы среди непролазной тайги!
Задумываться о сходстве, предаваться воспоминаниям Шатохину было, однако, недосуг. Мария, скользившая от одной кустарниковой заросли к другой, остановилась, раздвинула обеими руками ветки, шагнула вперед, исчезла среди кустов. Ветки сомкнулись за ней даже не качнувшись.
– Алексей, Григорий, – позвала она вскоре шепотом. – Сюда! Все сюда.
Звонарев и Шатохин, а следом и остальные, не мешкая, нырнули в заросли.
В центре кустарникового островка довольно большое пространство. Солнечный свет не проникал туда; от влажной земли тянуло гниловатой холодной сыростью, и было зябко.
Хан, взглянув на хозяина, тотчас принялся обнюхивать землю, но прекратил, поняв, что в данном случае от него этого не требуется.
Мария пододвинулась к кустам, глядела в ту сторону, откуда светило солнце.
За кустами впереди расстилался просторный, мокрый от растаявшего инея чистый луг, имевший форму почти правильного квадрата. Трава на лугу невысокая, теперь, увянув, и вовсе полегла.
Луг заканчивался метрах в двухстах от кустарниковых зарослей, где стояла группа, и замыкала луг стена хвойного леса.
Перед тремя одиночными елями, незначительно выступавшими из монолитной когорты своих собратьев, курился белесый, словно выцветший на солнце, парок.
– Ключ, – сказала Мария, подразумевая этот парок. – Мишка, если придет, – вон оттуда, – указала пальцем правее одиночных деревьев. – В ту сторону Лукьянова изба, – пояснила.
Никто ни о чем ее не спросил. Шатохин вместе с остальными разглядывал источник. Всматривался, пытаясь угадать, давно ли в последний раз наведывался сюда человек? Сам источник заметен только поднимающимся паром, а следы с такого расстояния попробуй угляди, даже в бинокль. Да и что скажут следы? Будь земля рядом с ключом вышаркана до глянцевого блеска, кто бы поручился, что не год, не два, не пять лет назад кто-то наведывался сюда, пользовался целебной водой.
Единственная отметина у горячего ключа – воткнутая в землю палка-рогулина. Бурая, с отшелушившейся корой, растресканная. Именно вид этой старой палки поколебал уверенность Шатохина, что пришли точно туда, куда надо, застанут здесь Бердникова.
Чтобы прогнать подступавшие сомнения, спросил у Марии:
– Как думаешь, скоро придет Бердников?
Нелепый вопрос. Шатохин сам с такой же точностью мог ответить на него, как старая таежница.
– Ждать надо, – тихонько отозвалась Ольджигина. – Мишка зверь нынче стал. Как зверя и сторожить будем.
– Ближе к ключу подойти нельзя? Может, в ельник? – посоветовался Звонарев.
– Не нужно, – воспротивилась Мария. – В соседние кусты уйти нужно, а в ельник нет.
Она показала, куда лучше переместиться части группы.
После короткого совещания договорились, что Ольджигина, Михеев и Шатохин останутся на месте; Звонарев и Бахарев со своим подопечным перейдут в кусты левее, Долгушин и Карнаухов – в заросли справа. Ожидаемый беглец, таким образом, подойдя, окажется взятым в полукольцо. Условились: при появлении Бердникова не спешить, дать ему возможность погрузиться в источник. Купаться с оружием в руках он, конечно же, не будет, оставит на берегу. Значит, нужно выстрелами отсечь дорогу к оружию. Относительно Хана – он будет введен в действие, как только грянут первые выстрелы. Немедленно. А первый выстрел, если нельзя будет обойтись без них, сделает Мария. Как там сложится дальше, всего не предусмотришь, действовать нужно по обстановке. Хорошо, коль дальнейших усилий не потребуется вовсе.
– Ветку на сто шагов по-прежнему пулей срезаешь? – спросил Звонарев у Марии.
Старая охотница промолчала, словно и не расслышала вопроса. Она это умела, когда слова, адресованные ей, не нравились, и майор с Бахаревым и псом с предосторожностями покинули заросли, устремились к кустам, намеченным для засады. Долгушин и Карнаухов последовали их примеру, тоже исчезли.
Остались втроем. Нужно было усадить Марию. Шатохин представлял, как болят сейчас ее ноги. Бисеринки пота у нее на лбу выступили не случайно, не от жары.
Он поискал деревяшку, на которую можно было бы сесть, и не нашел. Ни коряжки, ни валежинки – сплошная холодная сырая земля. После сидения на такой и у здорового ноги заноют.
Шатохин снял свою меховую куртку, расстелил на земле.
– Садись, Мария, – сказал.
– Застынешь, оденься, – отказалась Мария.
Михеев покачал головой. Усмехнувшись тому, как совсем не по-таежному решает вопрос с сиденьем Шатохин, вынул ножик и быстро нарезал солидный пучок длинных веток. Сделал из них высокий настил, кинул поверх свой компактный рюкзачок с продуктами. Было куда сесть, на что опереться. И не одной Марии – всем троим. Да, чему-чему, а смекалке и сноровке таежного человека в бытовых делах Шатохин не обучился. Кое-что умел, перенял, но мало. До обидного мало, и теперь уже не наверстать, поздно обучаться, вот-вот навсегда уедет из подлежащего затоплению райцентра. Может, даже сегодня, если появится Бердников у ключа. Только бы появился.
Поневоле пришлось поднять куртку, накинуть на плечи.
Не разговаривали. Не из боязни быть услышанными. Если Бердников пойдет с той стороны, откуда его ожидает Мария, приглушенные голоса он не уловит. Просто Марии после такого броска не до разговоров; Михеев по натуре своей на слова всегда был скуп. Не та обстановка, чтобы беседовать, да и о чем? – все обговорено. Остается одно – ждать.
Наблюдали за источником вдвоем – Михеев и Шатохин, по очереди сменяя друг друга через полчаса. Мария не участвовала.
Холодное негреющее солнце поднималось все выше. Медленно, как часовая стрелка на циферблате, утро переползло в полдень; настала вторая половина дня. Ветер нагнал тучи, солнце скрылось за ними, того и гляди заморосит дождь.
Чем дольше прятались в зарослях, тем меньше верилось в вероятность появления Бердникова. Ходьбы от избушки два-три часа. Давно бы должен быть, если цель – источник.
А вдруг да решил-таки Бердников отложить лечение до лучших дней? Болезнь мучит, но пока не сильно. При изменившихся круто обстоятельствах можно перенести сроки купаний. Опять же загадочное семнадцатое число. Какую ставку делал на него Бердников? Не для красного словца, не с целью запутать оперативников говорил с Кудимовым, просил поторопить завхоза. М-да, как бы легко дышалось сейчас, знай они тайну семнадцатого числа! Шатохин, наверно, в сотый раз думал об этом. А может, и бывал, и лечился здесь Бердников, а сейчас подался в места иные? Может, в Виссарионовом бору или у самого райцентра находится, пока ждут его в засаде тут? Ну, не так и страшно, если у райцентра. Акаченок без дела не сидит. И в Виссарионовом бору есть кому встретить. Только бы не убрался подальше, а так не уйдет. Даже не в стараниях оперативников дело. Люди против него настроены. И охотоведы, и нежемские, и черданские промысловики.
Занятый этими мыслями, рассеянно глядя из кустарника в сторону источника, Шатохин не вдруг понял, какие перемены произошли в обозреваемом им пространстве. А сообразив, едва не вздрогнул от неожиданности. По лугу от темной стены ельника навстречу курящемуся дымку источника шагал человек. Рослый, в сапогах, в незастегнутом на пуговицы ватнике, из-под которого выглядывал свитер с цветным рисунком; с непокрытой головой. Шагал без поклажи, налегке. В одной руке, скорее всего, шапка, в другой – оружие. Без бинокля на таком удалении лица мужчины не разглядеть, но уже по одной походке, по манере держать оружие, – обхватывая пальцами ствол и цевье, – доля секунды и палец переметнется на спусковой крючок – по этим признакам можно определить, что идущий не спокоен. Хотя и нервозности не проявляет.
Бердников!
Кому еще быть здесь в пору, когда разного рода научные поисковые экспедиции покинули дальнюю тайгу, а охотники не вошли в нее? Сомнений быть не могло. Слишком долго Шатохин прежде изучал снимки организатора побега из ИВС, вел разговоры о нем, о его привычках и повадках, чтобы с двух сотен шагов не определить: он, тот самый, последний из бежавших из изолятора, разгуливающий пока на воле.
Он хотел предупредить охотников о появлении Бердникова. Оказалось, не нужно. Оба поднялись с удобного сиденья, встали рядом. Угадали важный момент по поведению Шатохина, хотя он, как ему казалось, внешне никак не прореагировал на внезапное возникновение Бердникова.
Бинокль был один на всю группу, у майора Звонарева. Михеев вскинул свой короткоствольный «Лось-4» и в оптический прицел наблюдал за Бердниковым.
– Одна малопулька, – сказал едва слышно.
Бердников дошагал до источника, остановился у палки-рогулины, приставил к ней малокалиберную винтовку дулом вверх, снял телогрейку и повесил на палку. Затем стянул свитер, принялся расстегивать пуговки на рубашке. Делал все не спеша, но и без особой медлительности.
Свитер, рубашка, а затем и майка легли на телогрейку. Свитер, зацепившись рукавом за острие рогульки, повис, касаясь земли так, что полностью закрыл собой винтовку.
Легкими движениями снял сапоги, штаны. На сухом, без лишней жиринки теле остались одни трусы.
Не та погода, чтобы долго стоять обнаженным. Ждали, что теперь Бердников незамедлительно погрузится в источник. Нет. Прежде он, вытянув руки перед собой, сделал несколько плавных приседаний, потом наклонов, поворотов туловища.
Ни пока летели вертолетом к озеру, ни пока пробирались по дебрям к ключу, ни в засаде – ни разу у Шатохина не возникало чувства опасности. Поначалу, может, оттого, что скептически относился к возможности так быстро и легко отыскать среди безбрежной тайги Бердникова; может быть, передавалось невозмутимое спокойствие добровольных помощников-охотников. Или и то, и другое.
Он и сейчас не испытывал особого напряжения. Да и с какой стати? Такая большая группа людей против одного, да плюс Хан, умница и гордость уголовного розыска. Однако сейчас вид Бердникова, наверняка открутившего, как минимум, десять километров и тем не менее занимающегося гимнастикой перед погружением в воду, почему-то вселил в грудь Шатохину внезапный холодок и тревогу. И эти упражнения, почти несвойственные для людей, выросших в таежных местах, постоянно находящихся в движении, и то, что у Бердникова с собой дальнобойная малокалиберка, а не двухстволка, враз и прочно вбили мысль, что взять Бердникова без осложнений не удастся.
«Обойдется, не сделать бы преждевременного неосторожного шага, а так все будет в норме, – гнал Шатохин непрошенную назойливую мысль. Приказывал про себя: «Хватит гимнастики, лезь скорее в воду».
Бердников не спешил внимать этому мысленному распоряжению, делал косые наклоны, растирал ладонями грудь. Но вот последовал короткий всплеск, и Бердников оказался в воде. Он полностью исчез из поля зрения, одна одежда виднелась на берегу.
От рогулины, к которой прислонена винтовка, до края ключа метра полтора, даже этого не наберется.
Ну! Не пора ли?
Шатохин вопросительно смотрел на Марию, на Михеева. На лицах у обоих невозмутимость.
Невольно мелькнула мысль, что, видимо, в их плане – его и Звонарева – есть некоторый просчет. Надо бы, надо Бахареву именно в этот момент пустить своего подопечного. Пока опомнится купальщик, услышит бег и дыхание пса, полпути Хан успеет преодолеть. Это в худшем случае. А в самом благоприятном? Нет. Что высчитывать? План утвержден, и майор не станет менять в нем что-то. Сперва должен прогреметь выстрел. Ну?! Шатохин выжидательно-нетерпеливо посмотрел на Марию.
– Обождем, – зашептала она. – Мишку пальбой не напугаешь, все равно схватится за малопульку.
– Чего обождем? – спросил Шатохин.
Напряжение, а вместе с ним и раздражение росло. Если майор не имеет права вносить корректировку в план, то равно и он, Шатохин, тоже. Неужели Марии это не ясно.
– Тихо сердись, – сказала Мария, неотрывно глядя в сторону источника. – Стрелять по винтовке надо, в ложе. Как, если не видно? Вылезет, одежду возьмет, тогда и стрелять будем.
А что, дельная идея! Шатохин и сам понимал: отсекающие выстрелы едва ли остановят Бердникова. Любой ценой попытается вырваться из капкана. Схватит оружие и попытается убежать. А из малокалиберки, если разбить приклад, прицельно не выстрелишь. Опасность со стороны Бердникова сразу во много раз уменьшится, если не пропадет вовсе.
Права Мария, стоит подождать. Вот только как долго? Если Бердников купается в источнике, как иные приезжие, без меры, – ожидание затянется. Не должен. Не дикарь Бердников. Судя по упражнениям, купание будет дозированным. Полчаса от силы без перерыва. Стоит подождать. Как бы вот майор не заволновался от долгого их бездействия. Нет-нет. На выдержку начальника райотдела можно рассчитывать.
– Согласен, – сказал Шатохин.
Бердников выбрался из источника даже чуть раньше ожидаемого – получаса не минуло. То, что издали Шатохин принял за шапку в его руке, оказалось матерчатым мешочком. Нагнувшись, Бердников вытряхнул из него содержимое – свернутое голубое полотенце. Расправил. Энергичными движениями принялся растирать сначала спину, потом грудь, плечи. Опасности, слежки за собой не чувствовал. Весь был поглощен растиранием и, видимо, это доставляло удовольствие.
Ответственный момент! Закончил ли процедуру совсем, надумал ли сделать перерыв, все равно вот-вот возьмется за одежды.
Берданка в руках у старой таежницы ожила; дуло, погуляв меж веток, замерло, наставленное в сторону ключа. Опустивший было своего «Лося» Михеев снова держал его наизготовку. Шатохин тоже навел карабин в направлении купальщика, но сделал это исключительно на непредвиденный случай. Пистолетом владел отлично, а вот стрелок из карабина он плохой. По крайней мере по прикладу бердниковского оружия из такой дали вряд ли попадет.
Вот она, решающая минута. Бердников натянул штаны, взялся за свитер. Рубашка и майка упали на землю, он наклонился поднять. Телогрейка еще частично заслоняла малокалиберку, но медлить дальше нельзя. Приклад винтовки обнажился, весь был мишенью.
Шатохин скосил глаза на лицо Марии, улавливая на нем непривычно жесткое сосредоточенное выражение, и тут же грохот выстрелов потряс тишину. Одиночный – Мариин и два, один за другим, – Михеевские. Схватывая глазами, как моментально принялась перезаряжать берданку Мария, Шатохин в следующее мгновение во все глаза глядел на Бердникова, на его оружие.
Вот это меткость, ничего не скажешь! По тому, как дернулась, подпрыгнула, крутнулась вполоборота расстреливаемая винтовка, можно было определить и невооруженным глазом, что, по крайней мере, две пули попали в цель.
Винтовка упала бы на землю, если бы сверху ствол не придавливала фуфайка. И это было кстати. Мишень оставалась на виду, и пока ошеломленный внезапностью, толком не разобравшийся в происходящем Бердников не принял решения, можно было садить пули в ложе еще и еще, стараться разнести его в щепу.
