Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)
Звонил, однако, не Хромов, а профессор.
– Товарищ Шатохин? – голос профессора звучал бодро.
– Да.
– Право, не ожидал, что так быстро удастся вам напасть на след преступников. Вероника Яковлевна тоже восхищена.
Нужно было что-то говорить в ответ, а слов не было.
– Да-да, – только и сказал Шатохин.
– Пока одни сказки Шехерезады нашлись?
– Не беспокойтесь. Вам всё сообщат в свое время.
– Понимаю. Профессиональная тайна. Спасибо, что стараетесь. Не буду отвлекать. Всего доброго.
– И вам всего доброго.
Ах да, вспомнил Шатохин, кладя трубку, Хромов ведь на Саратовской, отправился туда беседовать с отсутствовавшими соседями из пятой квартиры. Раньше второй половины дня, наверно, не появится. Что ж, он пока по первому, незавершенному делу побывает в прокуратуре.
Покинув здание управления, Шатохин свернул за угол и оказался на тополиной аллее. Среди вековых, еще не выбросивших лист деревьев, стояли скамейки. На одной из них Шатохин заметил парня, с которым расстался около получаса назад. Парень сидел, облокотившись на колени, подпирая кулаками светловолосую голову, и глядел в одну точку – под ноги, где на непросохшей земле был магнитофон. Носками кроссовок Дыменко двигал магнитофон.
Шатохин остановился перед парнем, спросил:
– Не ушли?
– А куда? – не меняя позы, не переставая двигать туда-сюда магнитофон, вопросом ответил студент. Он ничуть не удивился тому, что Шатохин оказался рядом.
– Продолжим разговор? Есть о чем? – спросил Шатохин.
– Есть, – ответил Дыменко.
– Прогуляемся по аллее, – предложил Шатохин. Он бы сел рядом, но скамейка была пыльной, грязной.
Дыменко встал, тремя-четырьмя взмахами руки отряхнулся и, подхватив свой магнитофон, первым двинулся вдоль аллеи.
– Мефодьев, – назвал он после долгого молчанья фамилию.
– Что Мефодьев? Попросил вас продать книги? – спросил Шатохин.
Дыменко кивнул.
– Когда это было?
– Позавчера утром. Пришел ко мне домой, попросил.
– Больше ни о чем не попросил?
– Нет. Первый раз подобная просьба. Сто пятьдесят цену назначил. Я... словом, вам известно, за сколько продал.
– Кто такой Мефодьев?
– На инструментальном заводе токарем работает. То есть числится. На самом деле – тренер в спорткомплексе завода.
– У вас с ним отношения какие, что объединяет?
– Вы уже говорили...
– Все-таки каратэ?
– Да...
– Мефодьев тренер по каратэ?
– По волейболу тренер. Официально. Но и секцию каратэ может вести. У нас две группы. Одна основная, другая вспомогательная. По двадцать человек. Когда Брагинский успеть не может, занят, Мефодьев его подменяет. Поэтому он единственный, кто не платит денег.
– Кому не платит?
– Ну, сэнсею. Брагинскому. Все его Брэг называют, ему так нравится. Или сэнсей.
– Где сэнсей Брэг трудоустроен?
– При Доме культуры имени Чкалова инструктором по спорту.
– Занятия там же проводятся?
– Да. Иногда в спорткомплексе. Летом часто в лес выезжали... Понимаете, я не хотел бить этого Клепцова. То есть хотел ударить, но не так. Не рассчитал...
Дыменко посмотрел на Шатохина. Боязнь, что собеседник все-таки не поверит, не поймет, была у него на лице.
– Поверю, – ответил Шатохин. – Не могу понять, что привело вас в каратэ? Есть же секции самбо, дзюдо, вольной борьбы. Или фарцовка привила страсть к таинственному, противозаконному?
– Больше месяца ею не занимаюсь.
– Солидно, – не без иронии сказал Шатохин. – Но вернемся к заместителю сэнсея. Вы лично с ним в каких отношениях?
– Почти как все.
– Значит, немного выделяетесь?
– Ему известно, что у меня кое-какие связи, дефицит могу достать...
– Он пользовался этим?
– Нет. У него с Брэгом своих...
– Не задумывались, с какой стати Мефодьев именно к вашей помощи прибег?
Дыменко помотал головой.
– Может, потому, что знал, купля-продажа для вас – привычное дело?
– Может... Наверно, так...
– Видите, как легко игрушкой сделаться, когда внутренних зажимов нет, – что допустимо, что нельзя.
– Обещаю, больше...
Шатохин сделал знак рукой: дескать, не нужно сейчас никаких заверений, спросил:
– А сэнсей с заместителем в дружбе?
– И да, и нет. Дружба – это когда на равных, я так понимаю. А Брэг не любит равных, первый – он. Думаю, помимо секции, они почти не общаются.
– В чем все-таки – «да»? Дружба в чем?
– Как сказать точнее. На тренировках видеть надо. Для других – сплошные команды у Брэга: делай то, другое, а с Мефодьевым он часто рядом, болтают.
– О чем?
– Кто их знает. Я ж, как все. Кимоно надел – и вперед. Что прикажут, делаю. Так, обрывки иногда слышал. Ничего существенного. Что, например, вы бы о посещении горсада рассказали: народу много, мороженое продавали, карусели крутились... Да, – медленно идущий Дыменко остановился, – вы говорили, ограбили квартиру профессора? Книги из профессорской квартиры?
– Да, – Шатохин кивнул.
– Я слышал случайно, как Брэг говорил: «Не волнуйся, ученый хмырь возникать не будет. Не в его интересах». Может, под ученым хмырем этот профессор подразумевался?
– А если поточнее вспомнить? – попросил Шатохин.
– Точнее некуда, – Дыменко легко подпрыгнул, обломил тополиную ветку. – Не хочу хвастать, но к занятиям совсем не готовлюсь. «Неуды» бывают, когда лекции пропускаю.
– Когда этот разговор был?
– Перед самыми майскими праздниками. В лес выезжали в первый раз после зимы.
– Хорошо.
Шатохин взглянул на часы. Он уже созвонился с прокуратурой, сказал, что будет до обеденного перерыва, нужно спешить. Основное от Дыменко узнал, пора закруглять разговор, остальное – потом, позднее.
– У вас в секции соревнования проводятся или только тренировки? – спросил.
– Внутри группы соревнуемся.
– Вы как, первый или в середняках?
– Да не в хвосте, – сказал Дыменко.
Ответ Шатохин предвидел. Студент не из тех, кто довольствуется вторыми ролями.
– Видите, Сергей, какая несуразица получается. Вместо того, чтобы побеждать принародно, под аплодисменты, получать грамоты и кубки, быть гордостью университета, – прячетесь. И еще деньги платите дельцам. Как сами расцениваете?
Дыменко промолчал.
– Поговорим об этом как-нибудь, – сказал Шатохин. – Да, вам нужно оправдаться, почему пропустили занятия... Я выпишу...
– Не нужно, – поспешил отказаться Дыменко. Попросил: – Ветрова не присылайте, пожалуйста. Он приходит, родители нервничают. Вот, – достал из кармана куртки, протянул визитную карточку. – Матери, но телефон-то и мой. Вы спешите? Так до свидания.
Дыменко повернулся и зашагал прочь. В одной руке – тополиный прутик, в другой – портативный магнитофон.
Шатохин хотел дать совет, но передумал: если парень сразу из управления не отправился к Брэгу и Мефодьеву, то теперь, после откровенного разговора, – едва ли. Впрочем можно позвонить. Телефон есть.
– До свидания, – только и сказал вслед.
6.
Появившийся после обеда Хромов докладывал Шатохину о результатах своего визита на Саратовскую улицу к соседям Натропанских из пятой квартиры. Булгакову, сыну старухи, которая ночью слышала мяуканье кошки, рассказать было нечего. Задолго до поездки находился в гараже, готовил машину к дальнему пробегу. Подкатил к подъезду в восьмом часу. Ни сам, ни сын не выходили из машины. Посигналил и ждал жену. Спешил. До деревенских родственников добираться два с лишним часа, а в густых сумерках и по темноте он машину предпочитает не водить.
Зато жена Булгакова, Зоя Петровна, дала показания более существенные. Услышав сигнал, она минут пять еще находилась дома, вместе со свекровью ужинала. Выйдя на площадку, видела парня, стоявшего перед дверью квартиры Натропанских. Зоя Петровна лишь взглянула на ходу в его сторону. Парень в короткой кожаной куртке, ростом не ниже ее мужа. (У мужа рост – сто семьдесят.) Лица она не разглядела. Почему в таком случае утверждает, что был парень? Может, мужчина? Пятидесяти или шестидесяти лет? Может быть. Однако редко в таком солидном возрасте носят длинную гриву. А у того пышная копна черных волос.
Все. Больше Булгаковой сказать нечего. Звонил ли парень в дверь, было ли что у него в руках – не заметила, не запомнила. Мимолетный ведь взгляд. При ней парень просто стоял лицом к двери соседей. Раньше его не видела. Знала ли, что Натропанские отсутствуют? Нет, они мало общаются, хоть и соседи. Муж Булгаковой – бригадир станочников, сама она – на сборочном конвейере на заводе. Профессор держит дистанцию, ну, и они не очень стремятся к сближению.
Шатохин слушал, смотрел в строчки протокола допроса свидетельницы Булгаковой и думал о словах, нечаянно услышанных Дыменко: «Не волнуйся, ученый хмырь возникать не будет, не в его интересах».
Что таится в этой фразе? Возможно, она совсем не имеет отношения к профессору. Шутка? Ученым хмырем в разговоре между собой Брагинский и Мефодьев именовали какого-то недоучку, недалекого человека? Вполне реально.
Ну, а если все-таки профессора подразумевали? Против чего не в его интересах возникать? В случае, если его ограбят? Ерунда. Исключено. Натропанский, как обнаружил неладное в квартире, кинулся звать на помощь милицию. Так. Дыменко продал по просьбе Мефодьева книги, украденные у ботаника. Но это же еще не означает, что заместитель сэнсея – вор. Тоже в свою очередь мог приобрести книги. Быстро слишком? Ну и что? Восьмитомник дефицитный, в течение нескольких часов мог проделать головокружительную эстафету. К примеру, проникший в квартиру ученого в тот же вечер продал книги за полсотни, следующий владелец – за сто, следующий... Возможно? Нет! Никак нет. Прав следователь Силин: знали, что брать, что легко превратить в деньги – знали.
Шатохин смотрел на список украденного. Причастны ли Мефодьев, а заодно и Брагинский к краже – вот что нужно выяснить.
– Значит, Володя, мы имеем, – сказал Хромову, – парень в кожаной куртке, среднего роста, длинноволосый ровно через полтора часа после посадки потерпевших в электричку стоял у двери их квартиры.
– Да, товарищ капитан. Не исключено: он проводил хозяев до электрички, убедился, что выехали, и спокойно направился делать свое.
– Не спрашивал у профессора про парня: вдруг студент какой-нибудь приходил? Пора зачетов.
– Спрашивал. Студенты на дом к нему не ходят.
– Жаль, я не поинтересовался, как выглядит сэнсей и заместитель, – сказал Шатохин. – Может, из них двоих кто-то и стоял.
– Какой сэнсей, какой заместитель? – удивленно спросил Хромов.
– Сэнсеем в каратэ называют тренера, наставника, – пояснил Шатохин, вставая. – Пойдем к полковнику с докладом. Там все поймешь.
Начальнику отдела уголовного розыска Шатохин излагал ход расследования подробно. Говорил о роли Хромова в этом деле, о встречах с Дыменко, с участковым Ветровым, о показаниях Булгаковой. Счел нужным упомянуть и о первой своей встрече с профессором ботаники вблизи глухого таежного поселка.
– Теперь давайте о планах, – сказал полковник, выслушав.
– Мефодьева и Брагинского поизучать нужно. Не помешает спросить у Натропанских, вдруг да знают кого из двоих.
– Да-да, все верно, – согласился полковник. – С Мефодьевым поосторожнее, не вспугните. Скажет – купил книги, и докажи ему после, что не так.
– Еще с сослуживцами потерпевших стоит поговорить, – продолжал Шатохин. – Супруги – домоседы, отлучились раз в последние полмесяца – и кража. При ком-то они могли говорить о предстоящей поездке. Может, от этого ниточка потянется.
– Пожалуй. Только поделикатнее в институте поговорите. Желательно, Алексей Михайлович, тебе лично заняться этим.
– Хорошо.
– А Володя, Владимир Иванович, – перевел взгляд на Хромова начальник уголовного розыска, – поизучает Мефодьева и доморощенного иностранца Брэга.
– В личные контакты можно входить? – спросил молодой оперативник.
– Это с капитаном решите. Кстати, Алексей Михайлович, через два дня истекает срок по предыдущему делу. Как там у нас?
– Не очень. Еще бы несколько дней дополнительно...
– Несколько дней? – Полковник хотел задержать у себя Шатохина, однако телефонный звонок помешал. – Ладно. Вечером загляни. А пока – свободны. – Пушных взял трубку.
7.
Биолого-почвенный факультет сельскохозяйственного института находился на третьем этаже главного корпуса.
Кабинет декана разыскивать не пришлось. Стоило подняться, и табличка на двери с надписью золотистыми буквами «Декан биолого-почвенного факультета И. Г. Стеблов» сразу бросилась в глаза.
Декан, мужчина примерно тех же лет, что и профессор ботаники, вышел из-за стола навстречу посетителю. Был Стеблов в отличие от Натропанского сухощав, подтянут, быстр в движениях.
Созвонившись, договорились о встрече заранее, так что Шатохину не было нужды даже коротко объяснить цель визита.
– Не повезло Сергею Васильевичу, – сказал декан. – Будем думать, что вы скоро отыщете воров.
– Скажите, Игорь Григорьевич, может, вам известно: накануне Натропанский не заводил разговора о поездке на дачу? Не говорил, что собирается туда?
– Хм, – декан развел руками, – если бы я постоянно находился рядом.
– Ваш коллега твердо ручается, что не говорил.
– Ему виднее, конечно. Но я бы на его месте не был так категоричен. Мало ли что скажешь мимоходом и забудешь.
– Тем не менее.
– Вы хотели встретиться, чтобы именно это выяснить?
– Главным образом.
– Да, не легкая задача, – Стеблов помолчал. – Боюсь, что не смогу быть полезным. По крайней мере, при случайных людях Сергей Васильевич о личном говорить не будет, не в его правилах. А в своем кругу...
Декан намеренно не стал продолжать. Подтекст паузы ясен: в кругу преподавателей атмосфера доверия, Натропанский может говорить на любую тему.
– Пусть вас не обижает, – прервал неловкое молчание Шатохин. – Просто обязан спросить.
– Какие обиды, – откликнулся декан. – Если требуется, можно собрать преподавателей, побеседовать. Была бы польза.
Вот именно, была бы польза. Соберется несколько десятков сотрудников факультета, и о чем разговор-то с ними вести? Даже допустить, что не один, не два, а многие ответят: да, упоминал профессор о предстоящей поездке на дачу, что из этого последует? Кажется, ничего особенного. Только сейчас, сидя в кабинете декана, Шатохин отчетливо понял это. Пожалуй, в стремлении быстрее закончить это дело он создает себе сложности искусственно. Есть же версия насчет Мефодьева, Брагинского, разве не достаточно пока?
– Так хотите вы встретиться с преподавательским коллективом? – спросил декан.
– Нет, – ответил Шатохин.
– Правильно, – поддержал Стеблов с нотками благодарности в голосе. – Я не могу представить, чтобы кто-то... Словом, правильно.
В кабинет постучали, на пороге появились парень и девушка, по виду студенты. Стеблов велел подождать за дверью. Только закрылась дверь за посетителями, как последовал телефонный звонок. Декан попросил перезвонить позднее.
В сущности, разговор был закончен. Что отнимать время. Шатохин поднялся.
– Да, Игорь Григорьевич, профессор недавно в вашем институте. Прежде работал в другом городе, в университете? – спросил он.
– Совершенно верно, – подтвердил декан. – Если вы связываете переезд с кражей, то, по-моему...
– Нет-нет, просто встречался с Натропанским мимолетно, в бытность его завкафедрой в университете.
– Понимаю, – с расстановкой проговорил Стеблов. – Переход из вуза в вуз с профессорской должности, тем более связанный с переездом, – большая редкость. Хотите знать причину?
Шатохин, откровенно, не очень был осведомлен, часто, нет ли меняют места работы ученые, но отчего бы не послушать, когда предоставляется возможность.
– Видите ли, – продолжал Стеблов, – в научной среде, к сожалению, как в любой творческой, распространены и зависть, и желание продвинуться за счет коллег. Сергей Васильевич уживчивым характером никогда не отличался. Резким, несдержанным бывает. Словом, человек с острыми углами. Нашлись люди, обвинили его в самом неприглядном поступке. Я, извините, не буду вдаваться в подробности. К тому, чем вы заняты, это уж вовсе не относится. Начались проверки. Как следовало ожидать, – напраслина. Но своего добились недруги, тень бросили... Мы однокурсники с Сергеем Васильевичем. Подвернулась вакансия, и я известил его...
В кабинет, теперь без стука, вошла пожилая женщина с папкой – секретарь.
– Игорь Григорьевич, документы готовы, – сказала она.
Декан попросил прощения у Шатохина: срочно нужно просмотреть и подписать бумаги. Минут десять-пятнадцать придется подождать.
Зачем было оставаться? О чем еще говорить? Шатохин попрощался. Декан не удерживал. Он был занят: зачетная сессия, разгар рабочего дня, для пространных бесед не время.
Спустившись вниз, у выхода из главного корпуса, Шатохин вспомнил, что Вероника Яковлевна, жена ученого работает в одном с супругом институте, заведует методическим кабинетом. Стоило, пожалуй, повидаться с ней. Вдруг да всплыли в памяти какие-то новые детали, не досчиталась при более тщательном осмотре квартиры еще каких-нибудь вещей. Существенно. Могла звонить ему и не дозвониться: ни он, ни Хромов на месте не сидят.
В правом крыле второго этажа отыскал нужную дверь.
– Да, – откликнулись на его стук, и он переступил порог.
Девушка лет двадцати, красивая, но злоупотребляющая косметикой, сидела в методкабинете в одиночестве на стуле, сложив ноги по-восточному, листала польский журнал «Ванда» и курила сигарету. Запах табачного дыма мешался с ароматом кофе. На столе стояла включенная в электросеть кофеварка. Кофе клокотал в ней, через носик выплескивался на стол, на газеты. Девушка не обращала внимания на это, как, впрочем, и на Шатохина.
– Сварился, наверное, – громко сказал Шатохин.
– Что? – Тяжелые от слоя туши ресницы поднялись. Девушка, словно очнувшись, лениво посмотрела на Шатохина.
– Кофе сварился, наверное, говорю, – Шатохин улыбнулся.
Девушка отложила «Ванду», попыталась дотянуться до шнура. Поза, в которой она сидела, помешала. С выражением легкой досады – не то на Шатохина, не то просто из-за необходимости менять удобное положение – девушка соскользнула со стула, ноги коснулись пола. Сигаретный пепел упал на вельветовые штаны. Она тщательно отряхнула его наманикюренными пальцами и уж после этого взялась за шнур, выключила из сети кофеварку. Вопросительный взгляд ее остановился на Шатохине.
– Вы здесь работаете? – спросил Шатохин.
– Предположим, – растягивая слово, отозвалась девушка.
Шатохин и без того потратил уйму времени на визит в институт, на малозначащую, как ему казалось, встречу с деканом. Молодая бездельница с ее медлительностью, с манерой отвечать расплывчато начинала раздражать.
– Предположим или работаете? – повторил он вопрос.
– Предположим, работаю, – так же медлительно-невозмутимо, словно не замечая напористых интонаций Шатохина, ответила девушка.
Продолжать уточнения – только ставить себя в нелепое положение.
Кофе в сильно перекаленной кофеварке продолжал клокотать, выплескиваться на газетную кипу. Правда, с каждой секундой все тише. Переведя взгляд на кофеварку, Шатохин следил за ней до тех пор, пока она не прекратила подрагивать, и кофе в ней не успокоился.
– Вероника Яковлевна скоро будет? – спросил он помягче.
– Через час, – последовал механический ответ.
– Она здесь, в институте?
– Она мне не докладывается.
Девушка взяла «Ванду» и с нескрываемым нетерпением ждала, пока назойливый посетитель исчезнет и можно будет снова расположиться во благе на стуле по-восточному, листать журнал, курить и пить кофе.
Достаточно! Не хватало еще убивать время и нервы на ничтожную девчонку, лаборантку, наверно, или кем она здесь числится? Нужно будет, позднее разыщет Веронику Яковлевну.
– Не оставляйте включенной кофеварку. Опасно. Пожар наделаете, – сказал Шатохин и вышел. Он был недоволен собой.
8.
Хромов старательно выполнил поручение, собрал достаточно полные сведения о Брагинском и Мефодьеве.
Более колоритной фигурой, как и предполагал Шатохин, был руководитель секции. Родился и вырос Брагинский в крайцентре. В спорт пришел одиннадцать лет назад. Прозанимался всего полгода, выиграл соревнования самбистов Урала, Сибири и Дальнего Востока, а еще несколько месяцев спустя – серебряную медаль чемпионата страны среди юношей. После школы сразу поступил в институт физкультуры. Как перспективному спортсмену ему дали отдельную благоустроенную квартиру почти в центре города, хотя с родителями жил не в тесноте. Продолжал успешно выступать, трижды – в международных соревнованиях. На последнем курсе института самбо забросил. Причина? Можно было узнать у тренера, однако молодой оперативник самостоятельно, не посоветовавшись с Шатохиным, воздержался встречаться с бывшим тренером Брагинского. В настоящее время – точно, Брагинский инструктор по спорту, ведет секцию вольной борьбы, по крайней мере, официально она так именуется; один проживает все в той же квартире. Имеет прочные связи и вес в краевом спорткомитете. С ним ищут знакомства желающие пристроить своих детей в престижные секции. Как выглядит в моральном плане? Ни в чем плохом не замечен, излишеств себе не позволяет. Приобрел, правда, три года назад «Жигули», но теперь кого удивишь собственной машиной. Да и заработок позволяет. А вот что представляет собой секция, которую ведет Брагинский, – об этом никто не может сказать толком. В спорткомитете, похоже, в это не вникают, в Доме культуры, где секция действует, – тоже.
– Сам себе предоставлен, – усмехнулся Шатохин.
– У них там у каждого полная свобода, бесконтрольность, – сказал Хромов, выкладывая на стол из портфеля журнал «Физкультура и спорт». – Комитет анархистов.
На первой странице обложки был цветной снимок парня. Гордая довольная улыбка на его усталом лице, прилипшие ко лбу пряди волос, влажная от пота спортивная форма свидетельствовали о том, что фотография сделана тотчас после поединка. Снимок победителя.
Журнал пятилетней давности.
– Он? – взглянул на лейтенанта Шатохин.
– Да, – ответил Хромов. – На десятой странице короткий рассказ о нем. Ничего особенного. О пути в спорт, о достижениях, о планах на будущее.
– Понятно, – Шатохин не стал немедленно искать десятую страницу, – теперь давай о Мефодьеве.
У заместителя сэнсея титулы и достижения куда более скромные. По послужному списку не определить, к чему он стремился в спорте. Не то разбросанность, не то поиск «своего» вида заставляли шарахаться. И волейболом, и лыжами, и штангой, и борьбой занимался. Ни в чем толком не преуспел, самое большое, чего добился, – второй разряд по борьбе. И в учебе не отличился: в том же институте физкультуры едва осилил семестр. Удивительно, как с таким скудным багажом выбился хоть и в посредственные, но тренеры. Планка установлена спорткомитетом – на роль тренера может претендовать лишь перворазрядник. Не исключено, что Брагинский помог. Существенно, что Мефодьев до того, как попасть в тренеры, слесарил три года на заводе. Причем успехи там куда больше, чем в спорте и учебе. Квалификация высокая, если задаться целью, к любому замку ключ изготовит, отмычку подберет.
– Как выглядит Мефодьев? Фотографии нет? – спросил Шатохин.
– Нет.
Хромов сообразил, по какому поводу прежде всего интересуется капитан обликом второго подозреваемого в совершении кражи на Саратовской, продолжал:
– Мефодьев не похож на стоявшего у двери. Куртки кожаной не имеет, стрижка постоянно короткая, ростом повыше мужа свидетельницы. Но главное: он в тот вечер занятия вел.
– Так... – Шатохин раскрыл журнал на десятой странице, где было интервью с Брагинским и его бывшим тренером. – А Брагинский до личного участия в краже не опустится, – сказал утвердительно.
– Не опустится. Кстати, он нынче заезжал в спорткомитет. Кажется, просто так, поболтать.
– А как насчет знакомства тренеров с потерпевшими?
– По крайней мере, фамилии их Натропанским не говорят ничего.
– М-да... Хорошее начало прорисовывалось со сказками Шахерезады, а теперь...
– Может, поговорить с тренером Брагинского разрешите?
– С тренером, – задумчиво повторил Шатохин. – Нет. Повременим пока. Сам говоришь, очень хорошие отношения в спорткомитете. Лучше покажи фотографии каратистов потерпевшему. По фамилиям может не знать их, а в лицо...
– Натропанский звонил, – Хромов взглянул на часы, – за сорок минут до вашего прихода.
– Вот как. Новые детали?
– Нет. Просто интересовался, как идут дела.
– Отыскалось ли еще что-то?
– Да.
– Хм, – Шатохин помолчал задумчиво; оживившись, обратился к Хромову: – А тебе не кажется, Володя, что профессор слишком уж пристрастен к ходу расследования?
Нет, начинающему оперативнику не казалось.
– Все-таки на две с половиной тысячи вещей украдено, – напомнил он.
– Верно. Однако заметь: серьезно при этом ботаник не пострадал. Да-да, сейчас поясню, – продолжал, видя недоумение во взгляде Хромова: – Погрома в квартире не учинили, дорогих вещей – не по номиналу, а для сердца, для памяти дорогих – не взяли. Значит, вся забота – сменить дверные замки и продолжать прежнюю жизнь. Имущество застраховано. В случае, если мы с тобой плохо поработаем, Госстрах выплатит компенсацию. Нет, я бы на его месте не суетился, не названивал.
– Разные люди, – Хромов, чувствовалось, не разделял точку зрения своего наставника.
– Это точно – разные, – машинально проговорил Шатохин. Он уже целиком был поглощен внезапно возникшей новой версией. – Профессор, насколько я знаю его характер, не стал бы названивать, касайся дело лишь застрахованного. Давай-ка лучше посмотрим, за что именно мог бы забеспокоиться Натропанский, а там решим. Может, и ошибаемся.
Минуту спустя папка была под рукой, и Шатохин старательно изучал список украденного из профессорской квартиры.
– Столовое серебро не подходит, – на чистом листе бумаги Шатохин сокращенно записывал названия вещей, проставлял их стоимость, и делился соображениями с лейтенантом: – Норковая шапка, – тоже, пожалуй... Книги? Не думаю, чтобы... Портсигар – это мелочь по сравнению с той же шапкой. В десять раз дешевле.
Единственной в списке вещью, против которой цена отсутствовала, был камзол. Это и объяснимо, не продается в магазине.
Шатохин прочитал описание камзола, составленное владельцем, придвинул телефон и набрал номер Стеблова.
– Опять Шатохин, Игорь Григорьевич. Можно два-три вопроса?
– Слушаю, Алексей?..
– Михайлович.
– Извините, что забыл отчество, Алексей Михайлович. Столько дел, встреч, как, вероятно, и у вас. Слушаю.
– Вы часто бываете у Натропанских?
– Как сказать. Не только по работе встречаемся. Сергей Васильевич с супругой к нам на чай заглядывают, мы – к ним.
– Тогда вы должны были видеть одну старинную вещь. Висела на плечиках в домашнем кабинете.
– A-а, конечно. Одежда вроде женского демисезонного пальто. Черная, с зеленой каймой, с украшениями. Старинный праздничный наряд северянки.
– Камзол, – уточнил Шатохин название вещи.
– Я, к своему стыду, понятия не имею, что есть камзол. Картуз, кушак еще представляю, что такое.
– А описать в нескольких словах одежду можете?
– Да... Но зачем? Разве и она пропала?
– А что, Сергей Васильевич не говорил вам, что именно пропало, украдено?
– Н-нет, знаете. Только в самых общих чертах...
Неподдельное удивление, прозвучавшее в голосе Стеблова, свидетельствовало о том, что он, пожалуй, не слышал о пропаже камзола. Зато некоторое замешательство, молчание и последовавшее затем заверение, что детально об украденном не известно, наводило на мысль, что декан в ответе на последний вопрос, скорее всего, не совсем точен.
– Игорь Григорьевич, а этот камзол, или демисезонное пальто, как вы назвали, представляет ценность?
– Не думаю. Честно говоря, я не знаток, не берусь судить...
А вот в этом ответе Стеблова уже угадывалось явное нежелание продолжать разговор. Минута – и декан, пожалуй, сошлется на занятость. Пока этого не случилось, Шатохин поспешил с новым вопросом:
– Кто бы мог сказать?
– Спросите у самого Сергея Васильевича. Он хоть и бывший, но хозяин вещи...
Вот теперь всё. Теперь лучше прекратить вопросы.
Шатохин поблагодарил декана, положил трубку. Жалел, что состоявшийся только что разговор – телефонный. Звоня, он, откровенно, думал: уж не пристрастен ли в самом деле к потерпевшему профессору, сам того не замечая? Всего-то и подозрительно – позвонил три раза за неполные трое суток. Эка беда! И чаще, бывает, справляются.
Сейчас эти мысли уступили место новым. Декану, конечно, известно, какие вещи пропали из квартиры Натропанских. Дружат семьями, нереально, чтобы о столь серьезном событии поговорили «в общих чертах». Было, наверняка, обсуждение со всеми подробностями, перечислениями пропаж. И, тем не менее, при этом об исчезновении камзола потерпевший предпочел умолчать. Да-да, если он, Шатохин, не разучился улавливать оттенки интонаций собеседника, если интуиция его не подводит, Стеблов в неведении относительно пропажи праздничного наряда народностей Севера. Или, возможно, Натропанский не упомянул о камзоле потому, что меньше всего жалеет о нем? Собирался подарить музею, не вышло, ну и что особенно горевать? Да, но, помнится, ученый-ботаник говорил о камзоле, как о памяти об отце. Именно этим вещь ему дорога, именно поэтому не спешил с нею разлучаться. Однако, если камзол впрямь принадлежал покойному отцу, зачем профессору ботаники утаивать факт его исчезновения от Стеблова? А ведь утаил. Удивление декана неподдельное.
Почему Стеблов уклонился от продолжения разговора? Тут, скорее, все просто. Не пожелал вступать в какие бы то ни было отношения с уголовным розыском. Зачем это ему? Касается Натропанского, пусть у него и спрашивают.
– Представь себя на месте профессора, – сказал Шатохин стоявшему у окна Хромову. – У тебя крадут вещь, которой дорожишь как единственной памятью об отце. У тебя есть друг. Упомянул бы ты об этом в разговоре с ним, пожаловался?
(Говоря, Шатохин вспоминал многолетней давности историю с кражей вещей в гостинице в райцентре Нежма у начальника пожарной команды Тисленко. «Фотокор» был не одной и не самой дорогой пропажей, но Тисленко больше всего сокрушался о фотоаппарате – подарке родителя. Как признавался позднее Тисленко, он бы и в милицию не обратился, если бы не «Фотокор».)
– Натропанский другу не пожаловался?
– Нет.
Смягчая категоричность, прибавил:
– Похоже, нет.
– Почему вы не допускаете случайности? Обязательно должен был во всех подробностях оповещать о своих неприятностях...
Хромов по-прежнему оставался при своем мнении: профессор ботаники – потерпевший и, значит, ему и помогать нужно, не отвлекаясь ни на что другое. Это хорошо, что имеет собственное мнение. Но Хромов знает о давнем конфликте капитана с потерпевшим. Не хотелось бы, чтобы думал, будто Шатохин ищет повод для сведения личных счетов, выискивает, водятся ли за ботаником грешки. А ведь не исключено, – думает так.
– Все я допускаю, – сказал Шатохин с досадой. Нужно же так случиться, чтобы Хромов находился рядом, принимал участие в расследовании именно этого дела. Можно предполагать, какие сделает выводы о наставнике, если наметившееся подозрение не подтвердится. А подтвердится ли?..
