Текст книги "Цена выстрела - жизнь (сборник)"
Автор книги: Валерий Привалихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)
Я усмехнулся с горечью: еще бы.
Антон продолжал возбужденно:
– Они этих гор не знают. И дальше, как миленькие, как на поводке потопают.
– Знают не знают, что это меняет?
– Все. Мы на тропу выйдем и через гольцовую скалу их проведем. Понял?! – При последнем слове Антон перешел с шепота на голос.
– Тише! – остановил я. Вон что Антон придумал. Здорово! Преследователи наши подвоха не почуют, полезут, не задумываясь, а там...
– Может, другой аил? – спросил я с сомнением. Слишком большая удача шла к нам, чтобы поверить в нее безоговорочно.
– Других нет. Все сходится. Петлю сделали. Лучше подумай как дойти. Горит рана?
– Не очень.
– Терпеть придется. – Антон опять канул во мглу. На сей раз вернулся быстро со снежным комком.
Хотелось пить, и я откусил кусочек снега.
– Да-а, стояночка... – тихо сказал Антон. Он помолчал, вслушиваясь в шорохи и шумы леса. – Но золото у нас.
– Чуть не укокошили за него...
Мы разговаривали так, будто уже находились в полной безопасности. Голос Родикова, донесшийся снизу, откуда-то справа, вернул к действительности.
– Бросьте валять дурака. Давайте потолкуем.
– Застрелить не удалось, договориться захотел, умник, – зашептал Антон.
– Вдруг у них фонарь, – забеспокоился я.
– Вдруг, вдруг. Пусть сунутся...
– Эй, вы, не шутите, – выдержав паузу, продолжал Родиков. – Все равно деваться некуда. Один из вас ранен, далеко не уйдете.
– Поровну делим, что взяли, и разойдемся, – поддержал приятель. Он совсем простыл, голос хрипел.
– Ответил бы я им, бугровщики проклятые, – возбужденно прошептал Антон.
– Не вздумай, – поспешно предупредил я.
– Не бойся, умом не тронулся.
Снизу кричали еще и еще. Мы больше не переговаривались, лежали и вслушивались. От голосов было неспокойно. Пробегавший в вершинах деревьев ветер усиливал тревогу.
Наконец голоса смолкли. Молчание оказалось еще тягостнее. Мы ловили каждый шорох, смотрели по сторонам в темень.
Прошло полчаса. Холод постепенно проник под куртку. Он был пока терпим, зато рана от напряжения ли, от неподвижности ли заныла так, что я заерзал. Кора зашуршала.
– Тише ты, – Антон склонился надо мной. Щекой я ощущал его дыхание. – Снег приложи, уснуть постарайся, я покараулю.
Я расстегнул одежду, приложил комок к ране. Боль и впрямь попритихла, жжение пропало. По спине, по груди закололи приятные теплые иголочки, словно жар от больного места хлынул, распространился по всему телу. Я склонил голову набок, ткнулся щекой в мягкий ворот куртки.
Пережитое за день вспыхивало перед глазами отдельными хаотичными обрывками...
– Проснись, – услышал я шепот в самое ухо. Антон тормошил меня.
«Я спал и проспал что-то важное?» – тревожная эта мысль уколола, я открыл глаза.
Спросонок я не понял, что изменилось. На небе была полная луна, и это ее свет вносил перемены. Снег сверкал в ее лучах мертвенно и ровно.
Я мотнул головой, и Антон отнял руку.
– Смотри, – шепнул он.
Буквально в двух десятках шагов ниже по склону на залитом лунным светом пятачке стоял и глядел себе под ноги Родиков.
Я взял прислоненное к стволу ружье, осторожно встал на колено.
– Погоди, – Антон перехватил руку. – Второй где?
Родиков сделал пару шагов, наклонился, повернул лицо в нашу сторону. Затаив дыхание, мы следили за ним. Секунды тянулись нескончаемо. Он переложил карабин из руки в руку и побрел вдоль склона. В походке угадывалась сильная усталость.
Улучив момент, я глянул на часы и не поверил себе: было за полночь. Я проспал пять часов! Целых пять часов как на пороховой бочке, и Антон все это время караулил меня.
– Давно он так бродит? – шепнул я.
Вместо ответа Антон подтолкнул меня локтем. Навстречу Родикову из мрака кедров выскользнул напарник. Сойдясь, они заговорили. Слов мы не слышали. Родиков полуобернулся, махнул рукой в нашу сторону.
– Теперь сюда скоро доберутся, долго шарили, – зашептал Антон. – Снимаемся без шуму. В мой след ступай, чтоб ни веточка не хрустнула.
– Ясно.
Ползком мы выбрались из-под кедровых лап и устремились вверх.
За гребнем Антон остановился.
– Видишь, треугольником скала, – сказал он. – Там рядом тропа.
У меня сердце сжалось: там наше спасение. Но меня и после недолгой ходьбы мотало из стороны в сторону, голова кружилась, а до скалы еще надо добраться.
– Первые шаги трудны, потом ничего, – подбадривал Антон.
– Тропа, – коротенькое это слово, которое Антон произнес шепотом, вывело меня из забытья.
В утренних сумерках треугольная скала громоздилась рядом. С удивлением увидел я заросшую баданом горку. От нее вчера, нет позавчера уже, мы ушли к глухариным гнездовьям. Отсюда до гольцовой скалы всего пятнадцать минут ходьбы. Я посмотрел на Антона. Как никогда мы были близки к цели. Однако и Родиков настигал нас. Он был один, напарник где-то отстал.
– Быстрей! – требовал Антон. – Догоняет!
Яркие оранжевые пятна вспыхивали, словно кто-то невидимый жонглировал у меня перед глазами апельсинами. Я оглянулся. Родиков сделал мощный рывок. Полторы сотни шагов разделяли нас.
– Не могу, – выдавил я.
– Жми на скалу, – свистящим шепотом выдохнул Антон, – и не жди меня, спускайся, понял?
Он вырвался вперед, прыгнул на склон и побежал, забирая ввысь.
– Вот оно, золото, – кричал он и бил по рюкзаку рукой. – Вот!
Родиков кинулся следом за ним, проорал что-то диким голосом. Скала-ловушка была уже рядом, различались темно-красные трещинки на ее складках. Но Антон. Не помню, как я взобрался наверх. Позавчера мы потратили на это добрых полчаса, сейчас мне хватило пяти минут. И тут я увидел Антона! Петляя между кустарником, он бежал, то пропадая за выступами, то выныривая. Он был босиком, без ружья и стремительно приближался к скале. Я ничем не мог помочь Антону. Пора спускаться. Добравшись до куста колючника, я отмерил полшага вправо, присел. Стиснув зубы, обеими руками вцепился в край скалы и перекинул тело с обрыва. С облегчением нашарил ногой выступ. По карнизу осторожно передвинулся влево. Дальше спускаться было проще, только не нужно смотреть вниз.
Деревья подступали к подошве скалы. Шатаясь, широко ставя ноги, чтобы не свалиться, я побрел к ним. Добрался до ближней сосны, споткнулся, ударился больным плечом о ствол и упал, потеряв сознание.
Очнулся я от прикосновения. Антон в изодранной куртке и в таких же штанах стоял около меня. Сбитые о камни в кровь босые ноги утопали в снегу.
– Жив, кладоискатель? Так-то с золотом связываться. – Антон хотел сказать бодро, с улыбкой, но голос дрогнул, он отвернулся.
– Где они? – спросил я.
– Не знаю. – Антон потряс головой, снова повернулся ко мне.
Рюкзак, а следом и куртка упали в снег. Антон подхватил куртку, наступил на рукав, резко дернул раз и второй. Рукав с треском отлетел. То же Антон проделал и с другим рукавом. Веревочками, отрезанными от тесемок рюкзака, он перетянул узкие концы рукавов, в широкие – сунул босые ноги.
– Вот, и обутка, и жилеточка есть, – приговаривал он, натягивая на себя то, что осталось от куртки.
Вид у него был ободранный и нелепый, такой, что я не выдержал и засмеялся.
– Ты чего?
Я смеялся, и Антон, оглядывая себя, засмеялся вместе со мной.
Неторопливо, никем не подгоняемые, мы зашагали от гольцовой скалы вниз.
Рукава куртки были плохой заменой сапогам, часто сползали, и Антон останавливался подтянуть их. В очередной раз он присел и долго не поднимался.
– Вставай, хватит, – торопил я.
– Не-а, – помотал он головой.
– Пойдем, – повторил я.
– Погляди, – он кивнул вперед. Улыбка блуждала у него на губах.
Навстречу нам из глубины лога ехали три всадника. Я пригляделся и в первом узнал начальника участка, где мы работали, Храмцова. Незнакомый пожилой алтаец ехал следом. Замыкающим был Слава Никитин. Я опустился на снег рядом с Антоном и сидел, наблюдая, как они приближаются.
* * *
Родиков «клюнул на нашу удочку», забрался на скалу, откуда его сняли в тот же день к вечеру. А вот напарника – им оказался двоюродный брат Родикова – задержали только два дня спустя при посадке в бийский автобус аж в Усть-Семе.
Часть третья
1.
В Новосибирске строили первое за Уралом метро. Недавно еще радовавший глаз центральный проспект города – Красный – был теперь ископан; деревья спилены, котлованы огорожены серыми железобетонными плитами, на каждой из которых была внушительная буква «М».
Сибирская столица потеряла свою былую нарядность и торжественность, вся выглядела, как метростроевские плиты; особенно это бросалось в глаза в пасмурный октябрьский день, каким был нынешний.
Привычные переходы и проезды были нарушены, пестрели знаки объездов. Пришлось изрядно попетлять на машине, пока от райотдела милиции добрались до пятиэтажного кирпичного дома на Каменской улице, где находилась квартира Родикова.
Вся группа состояла из пяти человек. Шатохин с Кунцевым – приезжие, остальные – местные, выделенные им в помощь, – оперуполномоченный Одинцов, эксперт-криминалист ОТО Кудрявцев, ювелир Новотроицкий. За исключением последнего – полного, круглолицего, преклонных лет мужчины с характерным для сердечного недуга румянцем на лице – все примерно одного возраста.
Кунцев в подъезде чуть отстал. Шатохин с другими своими спутниками поднялся, приноравливаясь к шагу ювелира, на четвертый этаж, остановился напротив двери с номером «22» и нажал на кнопку звонка.
– Войдите, открыто, – послышался за дверью женский голос.
Дверь распахнулась. Стройная женщина с гладко зачесанными черными волосами, в длинном халате, в накинутой на узкие плечи пуховой шали повторила уже не таким уверенным голосом:
– Открыто.
Недоумение при виде незнакомых мужчин в намокших плащах (припустил дождь, пока шли от машины к подъезду) отразилось на красивом с тонкими чертами лице.
– Вы, начерно, ошиблись квартирой, – сказала женщина. Поглядела на Шатохина, на его спутников.
– Наверно, нет, – сказал Шатохин. Уточнил: – Квартира Родикова Михаила Андреевича? Вы его жена, Родикова Марина Павловна, верно?
– Да, – тревожный огонек вспыхнул в глазах женщины.
– Милиция, – не дожидаясь вопроса, сказал Шатохин. – Разрешите войти?
– Да, конечно... – Женщина растерянно попятилась в глубь узкого длинного коридора.
– Вынуждены произвести у вас обыск. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, – Шатохин предъявил постановление хозяйке квартиры.
Пока она, держа в мелко подрагивающих от волнения руках документ, читала его, Шатохин снял и повесил на вешалку плащ. Посмотрел на подвесной, выкрашенный белой эмалью шкафчик над дверью. Если только Родиков сказал правду, фигурка золотого оленя спрятана там. Не терпелось заглянуть в шкафчик. Но пока нельзя, без понятых. Быстро ли их сумеет найти Кунцев? Субботнее утро. Кто еще из постели не вставал, кто в магазин, кто на рынок за покупками отправился. Мало ли...
– Можно мне пройти в комнату? – упавшим голосом спросила Родикова. – Присесть хочется.
– Пожалуйста, – разрешил Шатохин. – Ведите себя, как вам удобно.
Хозяйка квартиры, а следом за ней и остальные прошли в большую комнату, обставленную не бедно, но без роскоши. Родикова, как была с постановлением в руках, так и опустилась в низкое широкое кресло; руки безвольно легли на колени. Зажатая в пальцах бумага смялась, Родикова этого не замечала.
– Позвольте, – Шатохин забрал у нее документ, подвинул свободный стул поближе к хозяйке и тоже сел.
Одинцов, эксперт-криминалист и ювелир расположились на диване, молча разглядывали комнату.
– Скажите, – Родикова взглянула на Шатохина, – это... этот обыск связан с Михаилом? С мужем?
– Да, – кивнул Шатохин, понимая, что женщина толком не прочитала постановления: основное там сказано. – Сейчас придут понятые.
– Боже мой, позор какой! Понятые, обыск. – Хозяйка нервно поежилась, укуталась плотнее в пушистую шаль. Слезы блеснули у нее в глазах. – К этому шло... А Михаил? Где он сейчас? Арестован?
– Да, арестован. Почему вы говорите, к этому шло?
Хозяйка промолчала. Кажется, она даже не расслышала вопроса. Сосредоточенно обдумывала что-то свое.
– А можно без обыска? Без понятых? – спросила она. – Я сама покажу, что вас интересует.
Родикова порывисто встала с кресла, направилась в соседнюю проходную комнату. Шатохин последовал за ней, сделав знак сидящим на диване пока подождать.
– Это его кабинет, – пояснила Родикова.
Шатохин окинул бегло. Откровенно, он ожидал увидеть броское, претенциозное в убранстве родиковской комнаты, а предстало все стандартное. Письменный стол у окна, чеканка на стене сбоку с изображением отдыхающего льва, стеллаж с книгами, широкая софа, застеленная светло-зеленым верблюжьим одеялом. Добавить бы тумбочку для белья, телевизор, журнальный столик с телефоном и было бы почти то же, что и у Шатохина в его однокомнатной квартирке. Можно, конечно, именовать кабинетом, но вообще-то просто комната. Очевидно, Родиков окрестил кабинетом и жену приучил называть так.
Не успел Шатохин толком всмотреться в корешки книг, как хозяйка опустилась на колени около софы, не без усилия вытащила из-под нее большой потертый чемодан с металлическими с налетом ржавчины уголками. Не заботясь о том, что на крышке слой пыли, откинула крышку так, что вся пыль отлетела на одеяло.
– Вот.
Шатохин приблизился, склонился.
Чего только не было в чемодане! Обшитая бисером и серебряной нитью суконная с меховой оторочкой цветная шапка, изящные из белой кожи с аппликацией и рыжими лисьими пампушками тапочки, берестяной туесок с замысловатым глубоким тиснением, пестрый, сшитый из кусочков кожи поясной ремень и еще несколько вещей – все из набора праздничной одежды народностей Севера. Шатохину не в новинку, приходилось видеть, когда жил в Нежме и ездил по району. Одна из кустарных поделок – ремень – не такой, как в чемодане, но сходный, подарок Марии Ольджигиной и память о ней, хранился у Шатохина по сей день.
Были среди этих талантливо исполненных редких рукодельных вещиц и предметы фабричного, еще старорежимного или времен нэпа изготовления. Два массивных бронзовых, потемневших от времени подсвечника – точь-в-точь такие встречал на квартире у Волохонского; несколько мелких, размером чуть поболее спичечного коробка, эмалевых иконок в медной оправе, какое-то погнутое металлическое блюдо с выбитой надписью, бубенчики разной величины. Все хаотичной россыпью наполняло чемодан.
– Да, – сказал Шатохин, выудив из кучи и быстро положив обратно бубенчик, – целый этнографический музей.
Украдкой оценивающе посмотрел на хозяйку. Похоже, она искренне думала, будто арест мужа и предстоящий обыск связан именно с этими вещами.
Можно было не сомневаться, каким путем, по какой цене и с какой целью приобретены вещи. Набитый ими чемодан открывал еще одну неприглядную сторону жизни Родикова. Но это сущая мелочь по сравнению с тем, что экс-археолог успел натворить в последние две недели. Об истинных масштабах преступлений мужа Марина Павловна Родикова скорее всего не подозревала.
– Откуда это? – спросил Шатохин. Откровенно, его мало сейчас занимало происхождение содержимого чемодана.
– Все из командировки в Якутию привез, – объяснила Родикова. – Были еще чороны, знаете, такие долбленые сосуды с резьбой. Продал, наверно. Так можно без обыска?
– Боюсь, что нет. Вам известно, что у вашего мужа были предметы из драгоценных металлов? Он говорил или, может, вы сами видели? Фигурку золотого оленя, например?
– Золотого оленя? – неподдельный испуг обозначился в голосе и глазах собеседницы. – Нет. У нас всего одна золотая вещь – мое обручальное кольцо. Михаил свое вскоре после свадьбы потерял. Вот. – Как доказательство она вытянула вперед правую руку.
– На допросе ваш муж утверждал, что фигурка спрятана в квартире. Здесь. Этот олень как раз и представляет интерес для следствия. Значит, о золотых предметах он с вами не говорил?
– Я ничего не знаю, – горестно покачала головой Родикова. – Всякие вазочки, канделябры, даже моржовые кости с гравировкой появлялись. Но про золото не знаю. Клянусь.
Приглушенный голос Кунцева послышался в соседней комнате. По обрывкам фраз можно было понять, что он привел понятых и теперь растолковывал им их права и обязанности.
– Хорошо, не будем пока больше об этом, – сказал Шатохин хозяйке. – Пойдемте, нас ждут.
Понятые, мужчина и женщина лет сорока пяти каждый, оба одетые по-домашнему, стояли посреди комнаты, слушали слова Кунцева и с любопытством озирались.
По тому, как Родикова закусила губу, опустила глаза, можно было заключить, что явились как раз те соседи, которых она меньше всего хотела бы зреть у себя в квартире в горькое для нее время. Что делать, не справляться же было прежде, кто симпатичен Родиковой, а к кому она не испытывает особой приязни. Обыск мера крайняя. Сколько раз за годы работы в розыске Шатохину приходилось участвовать, а все не мог научиться равнодушно относиться к этой процедуре. По-человечески неприятно. На выбор, так предпочел бы этому схватку с вооруженным преступником. Но выбора служба не предоставляла, приходилось по необходимости исполнять и это.
Местонахождение драгоценной фигурки Родиков на допросе назвал точно. Начали обыск с подвесного ящичка над входной дверью, и буквально две минуты спустя Кунцев, порывшись там, спрыгнул со стула с газетным свертком в руке.
Под газетой – это была местная «Вечерка» – находился футляр электробритвы «Бердск», и в нем, в футляре, укутанная слоем ваты помещалась фигурка. На фоне стерильной белоснежной ваты олень блеснул яркой чистой желтизной.
Словно насыщенный знойным теплом солнечный лучик засиял вдруг в пасмурном свете осеннего непогожего утра. Фигурка изображала оленя бегущим: рогатого, с высунутым языком. Тонкие ноги животного были припаяны к четырехугольным пластинам, тоже золотым. В углах этих пластинок виднелись крохотные дырочки. Возможно, олень некогда был частью ансамбля звериных фигурок, дырочки предназначались для гвоздиков и были прибиты к чему-то. Возможно. Однако и в одиночестве олень смотрелся. Литые бока, морда, рога – все четко прорисовано, отмечено печатью мастерства. Шатохин впервые в жизни видел такую поделку и должен был признаться себе: притягивает, глаз не оторвешь. Олень небольшой, свободно уместится в длину поперек ладони.
Эксперт-криминалист Кудрявцев тщательно первым осмотрел фигурку, передал ее Новотроицкому.
Ювелир принял оленя с заметным волнением, хотя и старался не подать виду. Чувствовалось, и он имеет дело с такой вещицей впервые.
Взгляды скрестились на Новотроицком, на олене в его руках. Ювелир при всеобщем пристальном внимании чувствовал себя неловко. Отошел к окну, поставил оленя на подоконник, долго разглядывал.
– Золото, – сказал он. – Проба не стоит, но лигатуры ничтожная часть. Очень высокая проба. Можно попробовать реактивом? – спросил у Шатохина.
– А это не повредит? – Шатохин заколебался. С золотом ему не доводилось иметь дела.
– Нет, что вы. Все будет в целости-сохранности.
– Тогда, пожалуйста, – разрешил Шатохин.
Ювелир взял свой портфель, вынул оттуда весы, несколько флакончиков с жидкостью, какой-то камешек.
– Сейчас, сейчас, совсем немного терпения, – приговаривал он по-стариковски, вставляя в глаз монокль, – совсем немножко...
Действительно, он не заставил долго томиться в ожидании. Подозвал Шатохина.
– Конечно, я могу ошибиться, в инспекции точнее скажут. Но, полагаю, больших расхождений не будет. Мне кажется, золота здесь двадцать два карата. Девятьсот шестнадцатая проба. Примеси ничтожная доля. Фигурка полая, это точно. Даже по весу понятно. Сорок три с половиной грамма. Сначала отливали две половинки, а потом спаивали между собой. Поглядите, даже следы спайки видны.
– Понятно. А что можно сказать о времени изготовления?
– О-о, – ювелир вынул монокль, положил в нагрудный карман пиджака. – Это уже не моя компетенция. Стояла бы на нем золотниковая проба, сказал бы, что изделие сделано до двадцать седьмого года. А так определить возраст золота не могу, простите. Боюсь, и в инспекции никто не возьмется. В наше время таких не делают.
– А цена? – кивнул на оленя Шатохин.
– Это можно. Приблизительно полторы тысячи рублей. Комиссионная цена. При условии, если бы был просто кусочек благородного металла. Но это же произведение искусства. С обычной меркой не подступишься. И в два, и в три, и даже в пять раз дороже может быть оценено.
– В пять раз! Вот это да. Машину на этого оленя можно купить. Ай да Миша, губа не дура. Знал, что красть, – не выдержал, отпустил свое замечание понятой. Фамилия его была Шалин.
Он еще что-то хотел сказать, но оперуполномоченный Одинцов выразительно посмотрел на него: дескать, лучше оставить свое мнение при себе. Шалин понял, смущенно крякнул, развивать свою мысль не стал.
– Изложите, пожалуйста, письменно все, что сказали, Аркадий Аронович, – попросил ювелира Шатохин. – Оленя мы изымаем.
Последние слова были обращены больше к хозяйке квартиры. Она, с той минуты, как извлекли оленя, сжавшись, сидела в кресле, покусывала губы и все куталась в шаль, хотя в комнате было не холодно.
– Будем продолжать? – спросил Кунцев.
– Обязательно, – ответил Шатохин. – Подключайтесь, – предложил эксперту-криминалисту, и тот охотно раскрыл свой компактный чемоданчик, принялся извлекать из него содержимое...
Обыск был закончен.
Ничего, кроме обнаруженной в самом начале золотой фигурки, найти не удалось. Похоже, Родиков сказал правду о времени передачи ему Симакиным оленя. «Вечерка» служила тому хоть косвенным, но подтверждением. Убитый передал фигурку из древней могилы двенадцатого августа, газета-обертка была за тринадцатое. Сразу как вернулся Родиков в Новосибирск, так завернул оленя и спрятал. И в то, что фигурка была единственной переданной вещицей, тоже можно верить. Вряд ли, будь их несколько, Родиков стал бы упаковывать и прятать каждую в отдельности. Не чувствовал тогда опасности, это раз, а во-вторых, зачем бы Симакин доверил ему сразу много? И насчет симакинских старинных книг тоже, пожалуй, правда. После убийства они стали серьезной уликой, и Родиков не посчитался с их ценностью, уничтожил. Без надежды найти Шатохин вместе с Одинцовым все-таки искали их в родиковской домашней библиотечке...
Бумаги были написаны. Шатохин вручил копию протокола изъятия хозяйке. Она посмотрела, спросила сдавленным голосом:
– То, что показывала я, вам не интересно? Фигурка самое серьезное?
– Да, Марина Павловна. Очень серьезное.
– Что? – спросила Родикова. Заметив, как замешкались, задержались в ожидании ответа уже свободные понятые, поспешно прибавила: – Можно, мы поговорим вдвоем?
– Спасибо, товарищи, до свидания, – сказал Шатохин понятым.
Они вышли с неохотой, особенно Шалин.
Хозяйка подождала, пока захлопнется дверь и за сотрудниками милиции, и за ювелиром.
– Хорошо, сын в школе. Не доставало, чтобы видел, как обыскивают. Все равно эти сейчас разнесут новость... Так что? – вскинула голову.
– Вам известно, куда отправился муж?
– Да. Куда-то под Барабинск на рыбалку с Потаповым. Это его брат двоюродный. Почему вы спрашиваете?
– Потому, что ни в какой Барабинск, ни на какую рыбалку Родиков с Потаповым и не думали ехать. Это для вас. На самом деле отправились на Алтай в горы. Раскопали там древнее богатое захоронение. Но это не главное. Ваш муж обвиняется в убийстве.
– Боже мой, это невероятно. Это просто уму непостижимо. – Родикова закрыла ладонями лицо, и слова доносились глухо, с присвистом. – Неужели это правда?
– Да, правда.
– Где, когда и кого он мог убить?
– Этого я вам пока не могу сказать.
– Где он сейчас? В Новосибирске?
– В Горно-Алтайске.
– Я поеду туда. Мне разрешат увидеть его?
– Не думаю. Вряд ли.
– Как же так? Почему?
Искренне жаль было женщину, однако слов ободрения, утешения Шатохин найти не мог.
– Мне пора идти, – сказал он. – Нам еще придется встретиться.
Хозяйка квартиры никак не прореагировала – не ответила, не подняла головы. Шатохин забрал с вешалки плащ и вышел, осторожно притворив дверь.
2.
Уезжали из Новосибирска домой под вечер, опять же поездом. На сей раз, однако, повезло меньше. Соседкой по купе оказалась женщина с двумя малолетними детьми, один грудной.
Кунцев при виде таких попутчиков украдкой подмигнул другу: такие, дескать, пироги.
Разделись, поставили на столик авоську с пепси-колой и вышли в коридор.
Под перестук колес долго плыла за окнами пригородная зона. Накануне выпал снег. Крыши строений, земля, деревья – все белым-бело, непривычно глазу после недавней еще черноты.
– Ранняя будет зима, – сказал Кунцев. Купленные в дорогу газеты были у него в руках, но он не спешил приниматься за чтение, глядел в окно.
Шатохин, прижавшись лбом к стеклу, тоже смотрел в белизну первоснежья. Невольно вспоминался трехчасовой давности допрос Родиковой.
Не хотелось задерживаться мыслями на несчастье женщины и в поезде, хотелось хоть немного отдохнуть. И все же не мог разом отделаться от впечатлений этой встречи.
– Ты что-то сказал? – спросил, повернувшись к Кунцеву.
– Зима будет ранней, – охотно повторил Кунцев. – Верная примета: снег выпал на Покров.
– Никогда не подозревал, что ты знаешь, когда Покров.
– Представь. И зима нынче лютой будет. Лист с берез, видишь, не чисто упал.
– Ты еще и великий знаток природы, – Шатохин засмеялся.
– Еще какой, – Кунцев подмигнул весело. – Ты вчера задержался, а я в райотдел поехал. Книжного «жучка» туда доставили. Книга у него одна была. Длинное название, что-то вроде «Сельскохозяйственный календарь русской природы в приметах». Листал от нечего делать. Кстати, библиотечная книга. С пометкой «Единственный экземпляр».
– В Сибири погода отличается от той, что на европейской части. Свой календарь.
– Все равно к ноябрьским праздникам, а то и раньше, у нас снег всегда лежит прочный. А до них рукой подать.
Кунцев помолчал, плотнее встал к окну, давая возможность пройти очень полной женщине в халате с кружкой кипятка в руке.
– Знаешь, о чем я думаю? – продолжал. – Еще когда в Долине Свободы[6]6
Долина Свободы – село на Чуйском тракте. Стоит на границе с Горно-Алтайской автономной областью. – Прим. авт.
[Закрыть] останавливались, в голову пришло. Симакин, по твоему разумению, отказался заниматься незаконными раскопками. Хотел передать карту в государственную собственность, археологам. Так?
– Так.
– Значит, напрочь решил отказаться от личного обогащения. Но почему он тогда несколько дней подряд ждал, когда Родиков подвезет ему оленя? Терпеливо ждал. А потом поехал с ним на дачу, распивал коньяк. Нереальная ситуация. Поставим себя на место Симакина...
Опять та же женщина проплыла мимо, заставив Кунцева прервать разговор и уступить проход. Он проводил женщину взглядом, покачал головой, продолжил:
– Представим, ты – Родиков, я – Симакин. Я решаю поставить крест на археологической эпопее, у меня другие планы. Не суть важно какие, но другие. А у тебя мой олень. Ну, во-первых, ты не поедешь по первому зову отдавать его. Нужен, так, мол, сам приезжай. Но, допустим, допустим, поедешь. Уговаривать, доказывать. Но мое решение твердое. Настолько ты это ощутил, что запасся чемеричной настойкой. Ядом, словом. Но если у меня окончательное решение, я даже домой не приглашу тебя, будь уверен. Мы уже почти враги.
– Без почти – враги, – вставил Шатохин, увлеченный ходом рассуждений Кунцева.
– Итак, мы – враги. И разговор у нас короткий: «Возвращай оленя». – «Нет». – «Как хочешь. Я заявляю, куда следует, у тебя его все равно заберут. И еще неприятностей наживешь». Всё. Точка. Разговор окончен.
– Не каждому хочется вовлекать в орбиту своих отношений милицию. Не забывай!
– Вопрос принципиальный. Родиков будет сбывать оленя, попадется, укажет на Симакина. От компрометации нужно себя обезопасить, уберечь.
– Да, – вздохнул Шатохин, – головоломка.
– Чем-то связывал этот олень Симакина. Нужно было заполучить его обратно во что бы то ни стало.
– Да, но вот откуда Симакин его заполучил – тайна за семью печатями.
– Не исключено, что до полной истины докопаться так и не удастся.
– Ну, не надо так мрачно.
– А что уж надеяться на добрую перспективу. У уборщицы получить фигурку дядюшка, то есть Симакин-старший, не мог. Факт.
– Да, она бы упомянула в перечне обид.
– Если Родиков в неведении, круг замыкается. С Фуксом связано, так Фукса в ответчики не позовешь. Как и остальных.
– Не позовешь, – согласился Шатохин. – Замечаешь, снегу-то нет, проехали снег. Как там в книге насчет ранней зимы, если снег местами да островками?
– Я только листал – не читал.
– Большая разница, – согласился Шатохин. – Пойдем на свои верхние полки. Вроде затихли соседи.
Подхватив «дипломат», неслышно открыл дверь купе. Там было темно, слышалось легкое детское посапывание.
3.
– Хорошо поработали, молодцы. – Полковник Пушных внимательно от начала до конца прочитал собственноручно написанные показания Родикова, захлопнул папку с документами. – Пора передавать дело следователю, Алексей Михайлович, – обратился к Шатохину.
– Два дня в запасе еще. – Шатохин ответил с той быстротой, в которой угадывалось желание самому еще поработать с этим увлекательным, трудным делом.
Полковник сам был старым оперативником, хорошо понимал настроение подчиненного. Передав дело следователю, капитан лишится в определенной мере самостоятельности, будет обязан впредь действовать по поручению. Это, как в оркестре: ты дирижируешь, у тебя получается, ты в ударе. Весь концерт выстрадан тобой и вдруг ты должен уступить место другому, сесть в число оркестрантов. Что ж, у каждого свой круг обязанностей, но...
– Добре, – на украинский манер (признак хорошего расположения духа) сказал Пушных. – Завтра, не позднее пятнадцати часов, дело должно быть передано следователю. Ясно?
– Так точно, – отчеканил Шатохин.
– Не нужно обольщаться. – Пушных улыбнулся. – Кунцев больше не помощник. Работы накопилось, пока ездили.
– Понял, товарищ полковник.
– Какие планы?
– Свяжусь со специалистами. С профессором Наумовой в первую очередь.
– Хорошо. Свободны, – начальник отдела кивнул на папку с документами, дескать, можно забирать. – А вы, старший лейтенант, – обратился к Кунцеву, – останьтесь.
До профессора-археолога Наумовой Шатохин дозвонился по ее квартирному телефону. По одному энергично произнесенному слову «слушаю» сразу узнал ее голос.
– Помните, Елена Васильевна, – сказал, назвавшись, – я давал вам слово поделиться новостями, как только прояснится.
– A-а, крестики на карте. Конечно, помню. И вы узнали?
– Хотел бы показать вам еще кое-что. По вашей части. Даже более любопытное, чем карта. Золотая вещь, скульптурка оленя.
– Древняя? Курганная?
– По-видимому. Какое время вам удобнее для встречи?
– Заинтриговали древней золотой вещью и спрашиваете. Это мне у вас нужно справляться, когда вы можете.
– Тогда через час встретимся у вас в кабинете?
– Привозите. Правда, не знаю, смогу ли помочь, но привозите. Я приглашу Петра Филатовича Смирнова, он в сороковых годах работал в экспедиции у Грязнова. Знает в этом толк. Так я ему звоню?
