Текст книги "Неудача в наследство (СИ)"

Автор книги: Светлана Романюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Глава 22. Дела житейские

Аннушка сидела за учительским столом и прислушивалась к гомону ребят, которые использовали время перемены в полную силу. Четверть часа не так уж и много, нужно успеть побегать возле школы, обсудить насущные и очень важные дела, выяснить, кто смелее, сильнее, быстрее, и, наконец, доучить то, что было задано на дом и по какой-либо причине дома не выучилось.

Аннушка потёрла руку, зачем-то пересчитала треугольники на обоих Знаках, хотя и без того знала их число. Шестнадцать. До конца срока осталось шестнадцать дней. А ещё ничего не сбылось, не исполнилось. Михаил Арсеньевич говорил, что не нужно ничего специально делать, искать, придумывать. И беспокоиться не нужно. Всё само случится. И непременно в её пользу. Папенька вот сразу уверился в грядущем успехе. Ольга тоже. Но у Аннушки не беспокоиться не получалось. А если не случится? Если ошибся дедушка?

«А может, и вовсе обманул?» – пришла запоздалая мысль. Аннушка тряхнула головой, изгоняя неуместные уже опасения, и попыталась отвлечься на другие проблемы. Например, на Ольгины.

Андрей Дмитриевич вчера так и не пришёл с Ольгой объясняться. Сестра вначале ждала, прихорашивалась, щебетала радостно, Аннушкины приключения смаковала. Но во второй половине дня, когда родители вернулись со службы из храма и в усадьбу началось настоящее паломничество со стороны соседей, Ольга заметно приуныла. А после визита сестёр Веленских и вовсе в своей комнате заперлась, и до глубокой ночи оттуда доносились душераздирающие рыдания. Как у Веленских получалось в таком количестве выливать на головы окружающих помои под видом елея, для Аннушки оставалось загадкой. Но справлялись они с этим отменно. Вчера после их визита даже у папеньки глаз задёргался и маменьке нюхательная соль понадобилась. Что уж про Ольгу говорить?

– Ох и жалко её, бедненькую! – раздался под окном звонкий девичий голос, словно в ответ на мысли о сестре.

Аннушка прислушалась. Иной раз из ребячьей болтовни много чего интересного узнавалось. Вот тех же Архипа с сёстрами можно вспомнить. Они ведь в школу в учительские комнаты не сразу переехали, а после того, как Аннушка на перемене один разговор услышала.

Что тогда мальчишки обсуждали? Дни недели? Кому какой день больше нравится. Кому-то был по нраву третейник. В этот день родители отправлялись на утреннюю службу, ребят обычно не брали. Трёхликий – бог степенный, мельтешения, суеты, гомона не любит, до разговоров с ним дорасти ещё нужно. Так что в его день в храме в основном взрослые собирались, уходили рано утром, а ребятня тем временем могла и подольше в кроватях понежиться. Простой люд до сих пор считал, что в этот день до полудня ни за какие дела браться нельзя, иначе всё в пустое уйдёт. Скотину, конечно, обихаживали, но больше – ни-ни. Готовили с вечера, убирались накануне, те, кто на службу не шли, могли подольше поспать. Ребят никто не гонял, не строжился. Неудивительно, что третейник у многих любимым днём оказался.

Шестица тоже популярностью в ребячьей среде пользовалась. Вставать, конечно, приходилось до рассвета и все дела до полудня переделывать, зато вечер – свободный. Поиграть с друзьями подольше можно, взрослые-то, по большей части женщины, на вечерней службе Шестиликую прославляют. А дети да мужики их отсутствием пользуются. Одни шалят чуть больше, вторые – могут чарку-другую браги себе позволить, пока жена не смотрит. Много не пили, работу на следующий день никто не отменял, но для веселья да отдыха – принимали.

А вот девятину никто почти не любил, хотя и отдыхать полагалось весь день. Во-первых, большинство детей именно в этот день родители в храм вели. Кого утром, кого днём, кого – вечером. Нужно было надевать нарядную, чистую одежду, вести себя тихо, слушать отца Авдея. Во-вторых, девятый день недели – день поста. Голодать обычно не голодали, но про вкусности да разносолы можно было забыть. Ну и в-третьих, это был день подведения итогов и многие из детворы получали воздаяние за дела недельные. Кого-то хвалили, кого-то журили, иным розги выписывали. Ну если вспомнить, кто тогда под окнами сидел, то сразу становилось понятно, что хвалили их в этот день редко. Так что не жаловали сорванцы девятину.

Кто из ребят тогда Архипа стал подначивать, Аннушка уже и не помнила. Зато помнила, что именно тогда осознала, что дети иной раз могут быть очень жестокими в своих словах. Хотя до взрослых с их делами им далеко.

– Да у него нет любимого дня! – гоготали они.

– Конечно нет! Голытьба! Он всю неделю за корку хлеба спину гнёт, а в третейник и в шестицу ему только полкорки достаётся. Он ведь всего половину дня работает!

– А в девятину они всей семьёй голодные и злые ходют! Дядька Игнат норову крутого, у него одна заповедь – кто не работает, тот не ест!

– И по заднице розги выписывает всегда! Уж так старается! От души хлещет! Аж у нас во дворе свист да хлопки слышно!

– А тётка Аксинья их на все службы таскает! Весь выводок! Ни поспать, ни поиграть!

Многое тогда из детских выкриков Аннушка о жизни своих подопечных узнала. А на следующий день отправилась к тётке сирот и предложила их в школу переселить. Дескать, школе ночью сторож нужен, и истопник требуется, да и по уборке помощница бабке Марье не помешает. Аксинья посмотрела на Аннушку равнодушным блёклым взором, пожала костлявым плечом, рукой махнула, и в тот же вечер Архип, Лиза и Дуняшка в пришкольную квартирку переехали. К родным, конечно, бегают, по хозяйству помогают, но живут с той поры отдельно и кусок хлеба с кружкой молока всегда имеют.

Аннушка вздохнула над воспоминаниями и ушки насторожила. В этот раз под окном девочки беседу вели. Охали, всхлипывали, возмущались.

– Ты кого бедненькой называешь, убогая? Княжну? Нашла бедненькую! Да она на золоте ест! Из серебра пьёт!

– Сама ты убогая, коль благополучие золотом да серебром меряешь! – раздался в ответ дрожащий от возмущения голос. – Забыла, что отец Авдей говорил?

– Блаженная ты! Как есть блаженная, – продолжал насмешничать второй голос.

Раздалось дружное хихиканье, которое прервал третий девичий голосок:

– А мне тоже княжну жалко. Лизка правильно говорит! У меня тётка родная у Невинской работает. Уж она порассказывала, что княжна второй день убивается. Любимец ведь это её был! Я сразу о Ваське своём подумала. Помните? По зиме пришиб кто-то. А уж какой он у меня ласковый был, мурлыка такой, мышелов отменный. До сих пор сердце щемит. А ты, Груня? Снежка своего вспомни! Сколько ты по нему слёз пролила?

Дружное хихиканье сменилось не менее дружным всхлипыванием.

Аннушка попыталась сообразить, о чём идёт речь. По ком может второй день убиваться одна из дочек Невинской? На празднике ни одна из них горюющей не выглядела. Что-то потом произошло? Вряд ли серьёзное. Иначе сама княгиня тоже бы горевала, а о ней молчат. Подумала-подумала, посмотрела на часы – до урока оставалось минуты три – да и выглянула в окно со словами:

– По какому поводу слёзоразлив?

Девчонки засмущались, зашмыгали носами, стали судорожно утираться, кто платком, а кто и попросту – рукавом.

– Да они котов жалеют! Пискуньи! – сообщил младший сын старосты.

Плотно сбитый мальчишка стоял неподалёку и ухмыляясь хрустел незрелым тёмно-зелёным яблоком кислющим даже на вид. Сок брызгал во все стороны от каждого его укуса.

Ответные выкрики со стороны девочек не заставили себя долго ждать.

– Сам ты пискун!

– Кто бы рот разевал?!

– От нюни слышим!

Аннушка решила брать разговор в свои руки. Разошедшиеся девчонки и побить обидчика могли.

– Котов, говоришь? Но ведь это хорошо, что жалеют. Слабых жалеть – правильно. Плохо, что повод к жалости есть. Случилось-то что?

Мальчишка выкинул в кусты огрызок и важно, явно подражая манере отца, заговорил:

– Жалеть-то, может, и хорошо. Только жалеть не словами, а делами нужно. А эти? Так, воду льют – себя тешат.

Девочки вновь зароптали, но паренёк не спешил замолкать.

– Мне, может, моего Мавку тоже жалко! Его кошкодав ещё весной придавил! Я ж слёз не лью, не причитаю! Я, между прочим, почти месяц кошкодава по ночам выслеживал! Покуда батя меня самого не поймал и за ухи не оттаскал. Ну ничо! Зря кошкодав два дня назад на княгининого кошака руку поднял. Княжна горюет, слёзы льёт. И эти дурёхи туда же. Теперича его точно споймают! Говорят, его поимкой сам уездный заседатель занялся! От него не уйдёт! У нашего уездного заседателя руки крепкие…

На последних словах оратор, морщась, потёр затылок с таким видом, будто на собственном опыте и именно этим местом оценил крепость заседателевой руки.

Аннушка растерянно хлопала глазами. Пришибленные коты? Кошкодав? Заседатель? Ну, положим, заседателя с крепкими руками Аннушка знала. Андрей Дмитриевич. Тот самый, которого так и не дождалась вчера Ольга. Но при чём здесь коты? Придавленные… И княгиня? Вспомнился урчащий шалун, покушавшийся на лакея, что нёс гостям рыбину. Как она котёнка утихомирить пыталась. Знаки под шелковистой шёрсткой выводила. Это его, что ли, придавили? И если дочка Татьяны Михайловны уже два дня слёзы льёт, то придавили должно быть ещё на балу или сразу после него. За что? Он после знаков, что она вывела, до середины ночи должен был проспать. Жалко-то как! Почувствовав, что и сама сейчас слёзы лить начнёт, Аннушка велела детям пустые разговоры прекращать и на урок поторапливаться. Вернулась за стол, с отсутствующим видом перелистнула учебник к теме сегодняшнего урока и подумала: «Это что же, выходит, Андрей Дмитриевич за каким-то кошкодавом гоняется? Видно, потому и не пришёл вчера. Нужно Ольге рассказать». Решила так и не то чтобы успокоилась, но переживание отодвинула и на урок переключилась. Тема сегодня была сложная, не всем с первого раза понятная. Объяснения ребятам требовались подробные и чуткие.

Глава 23. Изменчивое настроение

Михаил проснулся, ощущая жажду деятельности и движения. Впервые после возвращения домой сделал разминку. Гнул неподатливое тело, делал махи, разгоняя застоявшуюся кровь. Мышцы, отвыкшие от нагрузок, постанывали, суставы поскрипывали, недавние ушибы ныли, пот буквально заливал глаза. «Кого я обманываю?» – задался Михаил вопросом. Гимнастику он забросил задолго до возвращения домой, ещё на чужбине, когда необходимость срочного возвращения на родину ещё только замаячила на горизонте.

Михаил поливался водой, растирался жёстким полотенцем и вспоминал вчерашний день, плавно перетёкший в вечер. Хорошо они со Славкой посидели. Сперва проблему Андрея обсудили, договорились, что Вячеслав поможет. Благо у него было чем. Это обнадеживало. Да и ситуация, когда один твой приятель скрывает что-то от другого, наконец-то обещала разрешиться. Это тоже давало повод для радости. Дела они обговорили быстро, а потом слово за слово взялись за воспоминания. Вспомнили многое и многих. Это дорогого стоит, когда в твоей жизни есть что вспомнить и с кем.

Остервенело растёртая кожа горела. Михаил надел тонкую батистовую сорочку и летние льняные брюки. Жажда деятельности приутихла, уступая место минорно-мечтательному настрою.

Да, Михаил никогда не сможет произвести впечатление на дам рассказами о выигранных сражениях, перед мысленным взором промелькнул образ Турчилина. Михаил вообще божьей милостью ни в одном сражении участия не принимал. Но душу грела надежда, что благодаря его усилиям некоторые сражения попросту не состоялись. Что почётнее: выиграть войну или не допустить её? Михаил для себя на этот вопрос давно ответил. Нет, он не считал, что его заслуга велика или что он в своём роде единственный и незаменимый. Заменимый. Ещё как! Жизнь это доказала. Он знал, что никогда не сможет рассказать всю правду о своей жизни близким и знакомым, что со стороны годы, проведённые за границами отечества, будут казаться пустыми. Ему было всё равно. Для него было важно самому понимать, осознавать и помнить свою причастность к чему-то великому, стоящему. Он пусть не вершил, но прикладывал руку свою к судьбам народов, держав. Он чувствовал пульс жизни, натянутый нерв. Он мог что-то делать. И делал!

А что сейчас? Все последние месяцы его не покидало ощущение, что он с залитого солнцем луга шагнул в пыльный тёмный склеп. Там, за спиной, жизнь бьёт ключом, кипят страсти. А здесь – тишина, полумрак и пыль. Спокойненько. Приятненько. Страстей нет. Одни страстишки. Карманные трагедии и бури в тазу с водой. Нет! В стакане с чаем. И чай такой тёпленький, слабенький, едва настоявшийся.

Тьфу!

Милованов прошёл узким коридором, ступил на крыльцо, ведущее во двор. По лазурному небу плыли лёгкие облака, дрожащий от зноя воздух пах мёдом и пылью. Куда от неё денешься?

Тишину нарушали лишь гудящие мухи да редкие выкрики Степана, руководящего мужиками, что таскали мешки на кухню. Судя по красным, залитым потом лицам, работники многое могли бы ответить крикуну, но по такой жаре им было лень. Время от времени один из них бурчал что-то неразборчивое себе под нос, но в основном каждый был сосредоточен на своей работе, а к Степану с его советами и указаниями относились как к мухам с их жужжанием – пусть гудит, пока близко не лезет.

Дворовый пёс лежал смирно в тени и шумно дышал, вывалив подрагивающую лопату языка. Даже пёстрая кошка, растянувшаяся на самом солнцепёке, не могла вывести его из блаженного состояния отдыха и сподвигнуть на активные действия.

Михаилу подумалось, что и он скоро станет таким же косматым, угрюмым и неповоротливым. А и непременно станет! Если и дальше будет в этом фамильном склепе лежать, прикрывшись куском пыльного отцовского савана. Вот уж нет! Жить! Нужно жить. Он знает, как должно жить. Он умеет! Минорный лад сменился на мажорный. Нестерпимо захотелось спуститься с крыльца и почесать пёструю кошку за ухом.

Михаил шагнул на залитый солнцем двор, сделал пару шагов, чуть наклонился и протянул руку к снисходительно поглядывающей на него мурлыке.

– Не губите, барин! – звонкий девичий крик ворвался диссонансным перебором в мелодию утра.

Михаил замер в полусогнутом положении, поворотив голову на крик. Через весь двор к нему бежала босоногая девчушка. Худенькая, чумазая. Растрёпанные волосы развевались за спиной пиратским флагом. Нога девочки неловко подвернулась. Ребёнок упал. Коленки и ладошки гулко встретились с утоптанной до состояния камня землей. Михаил, забыв про кошку, потянулся к малышке, чтобы помочь. С бледной испуганной мордашки на него уставились голубые глазищи, на дне которых плескался ужас. Дрожащие губы произнесли:

– Не губите Муську! Она хорошая! У неё котятки скоро будут…

Нос, щедро украшенный веснушками, душераздирающе шмыгнул. Рот скривился, а из глаз побежали слёзы, прочерчивая на чумазом лице причудливые дорожки.

Михаил уронил протянутые было руки. Медленно выпрямился. Перевёл недоумённый взгляд на насторожившуюся кошку, затем вновь на девочку.

– Помилуйте, дяденька кошкодав! Не губите! – рыдала та, размазывая слёзы и грязь по лицу.

– Алька, дурёха, чего ты всполошилась?! – запричитал подоспевший Степан. – Михаил Николаевич, не серчайте на меньшую мою. Наслушалась россказней, да сама себе невесть чего надумала. Да и на жаре, видать, пересидела. Спеклась вся.

Степан поднял дочку на ноги и стал отряхивать её рубаху трясущимися руками. Встрёпанные, бледные и конопатые, дочь и отец были удивительно похожи.

– Последыш мой. Уж и не чаяли с женой! Внуков тетёшкали, и вдруг… Не губите!

На последних словах Степан прижал руки к груди и бухнулся на колени, явно не замечая и не осознавая, что в точности повторяет движения, слова и интонацию дочери.

Михаил обвёл потяжелевшим взглядом и до того тихий, а теперь и вовсе затаившийся двор. Мужики с мешками куда-то испарились. Пёс отворотил косматую голову, всем видом показывая, что его не интересует разыгрываемая на солнцепёке сцена. Даже туча мух изрядно поредела и стала почти невидной и неслышной. Лишь кошка не поддалась общему настрою и, вновь расслабившись, насмешливо щурила жёлто-зелёные глаза.

– С ума, что ли, все посходили?! – повторил вчерашние слова Михаил и досадливо сплюнул в вездесущую пыль.

Настроение стремительно испортилось. Ни о каком мажорном или минорном ладе и речи больше не шло. Осталось глухое раздражение и зуд деятельности. Михаил резко повернулся и, уходя обратно в дом, через плечо бросил Степану:

– Вели коляску готовить! Мсьё Нуи предупреди. Он со мною поедет. Да поживее!

Ответа дожидаться не стал – шагнул в дом. Дверь, гулко впечатавшись в затрещавший косяк, поспешила отгородить его от пыльно-бредовой сцены.

Глава 24. Устойчивое представление

Гостям посчастливилось застать Андрея Дмитриевича почти дома. Они столкнулись на крыльце. Отдохнувший, тщательно причёсанный, франтовато одетый и благоухающий одеколоном хозяин нацепил неубедительную маску радушия, раскинул руки, имитируя объятья, и загудел:

– Здравствуй, здравствуй! Какими судьбами? Я тебя, признаться, и не ждал. Сам к тебе заехать собирался. Позже. После того как к Кречетовым наведаюсь…

– И тебе не хворать, – буркнул Михаил и, взяв приятеля под локоть, потянул его в дом. – Поговорить нужно. Ты к Кречетовым позже съездишь. Да и я, пожалуй, с тобой увяжусь.

– Но мне с Ольгой Ивановной объясниться следует, как можно скорее, – со значением сказал Андрей Дмитриевич, упираясь и всем видом показывая, что находит визит друга крайне несвоевременным.

Михаил вздохнул и опустил руки. Приятеля не то что в дом затянуть, а с места сдвинуть не удалось.

– К Ольге Ивановне вчера спешить нужно было, а теперь уже поздно, – сказал Милованов.

– Но ты же мне сам посоветовал!

– Да, посоветовал. И раз уж ты к моему совету в первый раз прислушался, прислушайся и во второй. Когда тебе требуется объясниться с женщиной, извиниться или прояснить какое-то недоразумение, то это нужно сделать или стремительно и эмоционально, когда она ещё не успела обидеться, или уже не торопясь, спокойно и красиво, когда обида её поутихнет. Ты у меня ближе к полудню был? Вот и получается: вчера уже поздно было тебе с Ольгой Ивановной объясняться, а сейчас – ещё рано. Так что не держи гостей на пороге, пойдём в дом. Разговор серьёзный есть. Твоего, между прочим, дела напрямую касается.

Андрей пробурчал что-то по поводу божественного семейства, друзей и их советов и, рывком распахнув дверь, пригласил гостей в дом.

Несколько лет назад, после смерти троюродной тётушки, с которой до того Андрей Дмитриевич находился в отношениях добрых, но не сказать что близких, стал он владельцем усадьбы. Был тогда несказанно этим событием удивлён. Приехал вступать в права, надеясь затем наследство продать, да неожиданно для себя прижился, осел, обзавёлся должностью.

Небольшой одноэтажный дом с парой флигелей, огромный одичавший парк, просторный двор и хозяйственные постройки остались практически в том же состоянии, что и при прежней владелице. Андрей Дмитриевич переоборудовал сообразно своему вкусу и потребностям лишь несколько комнат – спальню, кабинет, библиотеку и бильярдную, – тем и успокоился.

В эти-то комнаты он и провёл нежданных гостей сквозь царство вышитых салфеточек, кружевных занавесок и натёртых до белизны полов в обитель строгих линий и книг. Книги были повсюду: в кабинете, в спальне, в бильярдной. Они ютились на подоконниках, пробирались на кресла и стулья, громоздились неровными стопками прямо на полу.

Компания обосновалась в кабинете. Хозяин занял место за большим рабочим столом. Михаил расположился в кресле, изгнав оттуда пару литературно-художественных альманахов, внушительного размера том с многообещающим названием «Сто славских литераторов», новенький, ещё сохранивший запах типографской краски, «Альбом простейших архитектурных деталей» и ветхий «Трактат о механике». Мсьё Нуи притулился на стуле у входа.

– О чём ты так серьёзно со мною говорить хотел?.. – спросил Андрей Дмитриевич и взглядом продолжил: «…да ещё так спешно и в таком сопровождении».

Михаил прикрыл на пару мгновений глаза, потёр переносицу.

– О деле твоём кошачьем. Неофициальном. Скажи-ка мне, мил друг, – медленно начал он, – а как ты к безликим относишься?

Брови Андрея вопросительно изогнулись.

– Да я к ним, слава Трёхликому, вообще не отношусь! – сообщил он, недоуменно хохотнув. Затем посерьёзнел, посмурнел даже и продолжил: – А ты с чего это о безликих вспомнил? Да ещё и в связи с делом моим? Неужто подозреваешь, что у Невинской убогие эти к смерти котёнка руку приложили? Так у нас в уезде, насколько я знаю, ни один из их братии не зарегистрировался. Ни на жительство, ни проездом. Или о нелегалах речь? Что они тут-то забыли? Они ж к местам глухим да предприятиям денежным обычно, как мухи на… пусть будет мёд, слетаются. А у нас? Что им здесь? Или секта какая орудует? Сведения есть? Свидетели?

Андрей Дмитриевич с каждым вопросом всё больше распалялся, воодушевлялся. В глазах его вспыхнул азарт, щёки окрасились румянцем. Расслабленные до того кисти рук сжались в кулаки, и он легонько отстукивал ими по столешнице что-то маршевое.

– Свидетели! – повторил он, но уже не задавая вопрос, а самостоятельно отвечая на него, как человек, осенённый внезапной догадкой. – Свидетель.

После чего подмигнул Михаилу и вперил понимающий и предвкушающий взгляд в мсьё Нуи. Мсьё, видно не готовый к столь пристальному вниманию к своей скромной персоне, поёрзал на стуле и тяжело вздохнул, осознав, что эти простые телодвижения не помогут ему скрыться от лучащегося ожиданием взгляда заседателя уездного суда.

– Умеете вы, Михаил Николаевиш, разговоры нашинать, – сказал камердинер. – Все устоявшиеся представления всколыхнули, необходимый тон и требуемое направление беседы определили. Можно сказать, парой слов в нужное русло вогнали! Восхищён!

По мере того как мсьё Нуи говорил, акцент в его речи становился всё незаметнее, а ехидство, напротив, слышалось всё отчётливее. Умолкнув, он даже со стула поднялся и поаплодировал Милованову, после чего отвесил шутовской поклон и решительно прошагал через всю комнату к окну, где и замер, уставившись вдаль.

Михаил поморщился, потёр переносицу и пробормотал:

– Да, нескладно получилось.

Андрей Дмитриевич переводил ничего не понимающий взгляд с одного гостя на другого. Выглядел он при этом как ребёнок, которому пообещали нескучный вечер, а вместо этого он вынужден проводить его в компании взрослых. И те обсуждают свои дела, рассказывают анекдоты, говорят друг другу комплименты и гадости, смеются, обижаются, делят грядущую прибыль, и им всем действительно нескучно, но ребёнок смотрит на одного, на другого, пытается разобраться, но решительно ничего не понимает. Вот вроде и люди вокруг знакомые, и слова они произносят по большей части понятные, но общий смысл всё равно ускользает.

– Я в общем-то не имел ввиду, что кто-либо из безликих к смерти котёнка отношение имеет. Я просто узнать хотел, как ты отнесёшься к тому, что один из них тебе сведения собрать поможет, – произнёс Михаил то ли извиняющимся, то ли примиряющим тоном.

– Один из них?

Андрей метнул ещё один взгляд в сторону окна. Лицо его озарилось очередной догадкой, но в этот раз он не спешил донести её до окружающих. Михаил кивнул, достал из-за пазухи несколько сложенных вчетверо листков и протянул другу.

– Ознакомься. Судья это уже видел.

Документы Андрей изучал внимательно и долго. Тишина в кабинете всё это время стояла звенящая. Мсьё Нуи внимательнейшим образом разглядывал пейзаж за окном, Михаил бегло перелистывал один из альманахов.

Наконец хозяин оторвал взор от бумаг и обратил внимание на гостей.

– Огрызко, значит, Вячеслав Павлович? – уточнил он, глядя в спину мсьё.

Тот медленно повернулся и, сдержанно поклонившись, произнёс:

– Так точно, ваше благородие.

– Отчего же сразу не представились?

– Как можно? Представился. Кому следует.

Оба замолчали, сцепившись взглядами.

– Кхм, давайте попробуем начать сначала, – Михаил попытался развеять сгустившуюся в комнате атмосферу. – Андрей, позволь представить тебе моего хорошего друга Вячеслава. Я многим ему обязан и доверяю как самому себе. Нет. Больше, чем самому себе!

Вячеслав чуть расслабился. По лицу его скользнула кривоватая улыбка.

– Ну уж ежели измерять, кто из нас кому больше обязан, – заговорил он, – так я тебе вовек свой долг вернуть не смогу. Жизнью обязан!

– Ты мне, однако ж, тоже не солонку за столом передал. Но измерять и взвешивать ничего не будем! – закруглил поднятую тему Михаил и, обращаясь уже к Андрею, сказал: – Ты же знаешь, какое у нас к безликим отношение. Чуть кто прознает, сразу всех собак понавешают, не разбираясь. Закон мы не нарушили, Вячеслав все документы Фёдору Николаевичу представил, регистрацию у него же прошёл. Просьбе нашей о сохранении тайны судья внял…

Андрей слушал приятеля, поджав губы, но на последних словах позволил себе бледно улыбнуться.

– С каких это пор Фёдор Николаевич чьим-то просьбам внемлет? – недоверчиво поинтересовался он.

– Нет, ну простую просьбу он бы, конечно, не услышал, – не стал юлить Михаил, – но вот просьбе, подкреплённой финансовыми и юридическими аргументами, – внял. В основном, разумеется, к финансовым прислушался.

Андрей Дмитриевич хохотнул. Взгляд его на мгновение метнулся к окну, коснулся Вячеслава, отскочил от него и вперился в столешницу.

– Это больше на правду походит, – прогудел Андрей. – Да я вас понимаю, ежели честно. У нас ведь и правда к безликим предубеждение колоссальное. Я, оказывается, и сам этому подвержен. Слова мои недавние тому подтверждение.

Он помолчал немного, руки его крутили карандаш. Карандаш то исчезал в больших ладонях, то выглядывал, пробираясь меж пальцев, и более всего напоминал юркую змейку. Затем Андрей поднял голову, устремив полный раскаяния взгляд к стоящему у окна гостю.

– Я приношу свои глубокие извинения, за слова, что сказал не подумав. Это было несообразно с должностью, мною занимаемой, да и просто по-человечески некрасиво, – сказал он.

Вячеслав дрогнул уголками губ и проговорил:

– Полно! Поверьте, я за свою жизнь и не такого наслушался, виниться вам не за что. Забудем начало сегодняшнего разговора.

– Забудем, – согласился Андрей.

– Ну вот и ладно, вот и хорошо! – напомнил о своём существовании Михаил. – Все недоразумения разрешили – можно и за дело браться!

Он с преувеличенным энтузиазмом потёр руки.

– За дело? – переспросил Андрей. – Я, признаться, до сих пор не понимаю, какую Вячеслав Павлович в моём деле помощь оказать может? Особенно если моё предположение по поводу того, что он свидетель, ошибочно было. Ведь ошибочно?

Вячеслав кивнул и, приподняв вопросительно бровь, уставился на Михаила. Мол, твоя идея, тебе и рассказывать. Тот не стал ломаться, заговорил сразу.

– Ну а кто мне вчера жаловался по поводу допросов, расспросов, визитов? – спросил он у Андрея. – Поверь мне, когда что-то у кого-то узнать требуется, особенно ежели правду и без большого шума, то лучше Славки с этим никто не справится! – Он приумолк на мгновение, меж бровей его мелькнула и разгладилась складка. – Ты будешь соседям визиты наносить, чаи распивать, о погоде разговаривать, а он с другого конца всё вызнает. Сдаётся мне, тут концы среди простого люда поискать нужно. И начать с моих слуг. Со Степана.

Теперь брови изогнулись не только у Вячеслава, но и у Андрея.

– А Степан твой при чём?

Михаил потёр лоб, шлёпнул на столешницу альманах, который до сих пор в руках держал, и со смешком сообщил:

– Да дочка его меня с утра сегодня кошкодавом назвала… Кошку от моих посягательств защищала.

– А ты на кошку посягал? Зачем? – спросил Андрей.

Вячеслав хохотнул. Михаил недобро зыркнул в сторону друга, и тот поспешно проглотил и смешок, и готовые вырваться слова.

– Погладить я кошку хотел! – рыкнул Михаил.

– Ну да, ну да, – покивал Вячеслав и, не удержавшись, добавил: – Ежели ты именно с таким лицом гладить собирался, я бы тоже защищать кинулся и обзываться начал.

– Это что же? Тебя даже твои слуги в убийстве княжеского кота подозревают? Ну и длинный же язык у лакея того! – протянул Андрей.

– Да девчушка так кричала, словно я каждый день по коту убиваю!

Вячеслав потёр лоб и спросил:

– Как, ты сказал, она тебя назвала?

– Кошкодав, кажется. А что?

– Да крутится в голове что-то. Слышал я уже здесь байку про кошкодава, мы тогда только приехали. Но подробностей не помню. Нужно и впрямь наших порасспрашивать.

– Ну вот и займёшься этим, как домой вернёмся. А мы с Андреем тем временем Кречетовых навестим.

– Думаешь, они про кошкодава что-то знают? – спросил Вячеслав.

– Нет, нам с Андреем с сёстрами объясниться нужно, – серьёзно пояснил Михаил.

– Ну вот, так всегда, кто-то работает, а кто-то с барышнями общается!

Михаил хотел было что-то растолковать, но, увидев смеющиеся глаза друга, лишь рукой махнул. Андрей, с интересом прислушивающийся к их словам, резво вскочил, всем своим видом показывая, что к Кречетовым он готов сию же минуту не то что ехать – лететь.

– Не торопитесь, Андрей Дмитриевич, – осадил его порыв Вячеслав. – Вы сперва мне подробности дела кошачьего растолкуйте. Мишка, конечно, мне всё пересказал вчера, но веры у меня к нему в этом особой нет. Обстоятельность и внимание к мелочам – это не его добродетели.

Беседа Андрея Дмитриевича и Вячеслава Павловича продолжалась часа полтора. К этому времени Михаил перелистал все альманахи и книги, до которых смог дотянуться, не вставая из кресла. В носу свербело от запаха свежей типографской краски и застарелой книжной пыли. А сам гость готов был лезть на стены от скуки. Хозяин дома слегка осип и осунулся. Пальцы его были измазаны чернилами, а перед ним стопочкой громоздились листочки, густо испещрённые рисунками, схемами и перечнями. Вячеслав сидел напротив него и более всего напоминал сытого довольного жизнь кота.

– Ну вот и хорошо, вот и ладненько. Теперь мне всё не в пример понятнее стало, – мурлыкал он, подтягивая исписанные листы к себе.

Андрей просветлел лицом и, скрежетнув стулом, стал подниматься на ноги.

– Есть ещё пара мелких вопросов, – продолжил Вячеслав и, умолкнув на мгновение, полюбовался на замершего в подвисшем состоянии Андрея, а затем закончил мысль, – но я их вам чуть позже задам.

Андрей резко выдохнул и пулей выскочил из-за стола. Спустя четверть часа они с Михаилом тряслись в коляске по дороге к имению Кречетовых. Один перебирал в памяти детали состоявшегося разговора, второй готовился к разговору грядущему.