Текст книги "Неудача в наследство (СИ)"
Автор книги: Светлана Романюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)
Глава 82. Обсерватория
Михаил бежал. Ноги разъезжались на жирной влажной земле. В темноте чётко слышались хруст, приглушённые чертыхания и тяжёлое дыхание Андрея за спиной. Впереди царило безмолвие.
Михаил бежал, а в памяти мелькали картинки. Вот Орлов на балу ногу о кадку с цветами зашиб и, прихрамывая, мчится к выходу из зала. Что его подгоняло? Неловкость из-за поведения маменьки, или ритуал провести спешил?
Вот Петр Ростиславович мнется на пороге беседки, лепечет что-то о школе, книгах, своей забывчивости… Смущен. Стесняется своей рассеянности? А может, услышал часть разговора и испуган?
Или вот карта: родная усадьба, усадьба Кречетовых, меж ними крохотный клинышек Орловской усадьбы, а вокруг крестики жмутся, которыми Андрей места, где тела нашли, отметил.
Михаил бежал и корил себя за то, что не заподозрил мальчишку сразу. Турчилина заподозрил, а этого гаденыша – нет. Размер ноги мал? Со следом не совпадает? Что с того? Прав был Амос. Он идиот!
Бежать пришлось неожиданно долго, а может, это мгновения вдруг растянулись и стали длинными и вместительными. Они вместили в себя все страхи и опасения, все тревоги и сожаления. Они вместили всё. Поглотили и не заметили, остались такими же пустыми и равнодушными к суете, к бессмысленным человеческим потугам что-то изменить и переиначить.
Сараюшка вблизи оказалась довольно высоким крепким строением, что насмешливо и грозно нависало над незваным гостем. Михаил уткнулся ладонями в прохладные, шершавые бревенчатые стены и, не опасаясь занозить руки, пошёл вокруг шестиугольной башенки.
– Ты куда? – страшным шёпотом спросил Андрей, только сейчас сумевший догнать приятеля.
– Дверь, – коротко пояснил Михаил. – Темнотища. Вход найти не могу.
Андрей тотчас же присоединился к поискам, начав обход сруба в противоположном направлении. Встретились скоро. Длина каждой стены не превышала и пяти шагов. Двери не было. Окон тоже. По периметру всей башни, саженях в двух над головой, можно было угадать неширокий консольный выступ.
– Как этот гад внутрь попал? – глухо рыкнул Андрей. – Да и там ли он вообще?
Обернулись резко и не сговариваясь. Обоих обдало волной холодного ужаса. Ринувшись к сараю, забыли про сестёр Кречетовых, бросили их одних, в темноте. Анна Ивановна лишь направление указала. Кто знает, может, преступник и не в строении вовсе, а неподалёку, в обильно растущих кустах засел?
Невеликое поместье Орловых, клинышком в несколько десятин втиснувшееся между куда более обширными владениями соседей, ночью ощущалось бескрайним. Дом и мечущийся возле него огонёк свечи казались маленькими, игрушечными и необычайно далёкими. Голос продолжающей что-то выкрикивать Марии Гавриловны доносился слабыми порывами, разобрать, что кричала вдова, было невозможно.
Михаил зашарил глазами в поисках Кречетовых. Разглядеть две девичьи фигурки удалось не сразу. В отличие от спутников, передвигались они медленно. Старшая почти висела на младшей. Как раз в то мгновение, когда Михаил с чувством неимоверного облегчения остановил на них свой взгляд, ноги Кречетовой-старшей подкосились и она рухнула на колени, утягивая за собой и младшую. Анна схватилась за голову и завыла. Стон-вой разорвал давящую тишину вокруг башни. Только теперь Михаил осознал, насколько неестественная и давящая тишина стояла вокруг. Подавил порыв броситься на помощь сёстрам. Кошкодава, слава Шестиликой, рядом с ними нет, а с приступами они уже сталкивались, что делать – лучше него знают, он только мешаться будет.
В который раз за сегодняшний вечер память подбросила застывшую, так и не издавшую ни звука козу. Влияние ритуала? Если ритуал уже идёт… Михаил бросил взгляд на стонущую видящую, если ритуал уже идёт, то жертва должна кричать от боли. А единственный крик, что разносится по округе – это крик видящей. Михаил вновь посмотрел на башню.
– Подсади, – остановил он ринувшегося на помощь сёстрам Андрея.
Тот хекнул, в очередной раз чертыхнулся и угрюмо уточнил:
– С какой стороны?
– Давай с той, что у леса…
Андрей бросил ещё один взгляд в сторону сестёр, Анна уже не кричала – скулила, обошёл башенку, расставил ноги пошире и чуть присел, соединив руки замком. Луна, наконец-то найдя прореху в плотном облачном ковре, показалась во всей красе. В скудном её свете привыкшие к темноте глаза улавливали лишь размытые белёсые пятна на месте лица, шейного платка и рук. Михаил опёрся одной ногой на ладони друга и, оттолкнувшись от земли, перенёс вторую на плечо Андрея. Тот чуть зашатался, просел, но выстоял. Михаил, не тратя времени, зашарил руками по выступающей части стены. Пальцы нащупывали лишь плотно подогнанные брёвна, ни малейшей щели или выреза, что указывали бы на наличие двери.
– Погодь чутка, – прохрипел Андрей, и Михаил спрыгнул вниз. – Руку переменю. Уроню так, – словно извиняясь, тихо прогудел заседатель, вновь подставляя руки.
– Ты левее сперва шагни, – приказал Михаил.
Андрей молча сдвинулся.
Михаил вновь взлетел вверх. Удача на этот раз не подвела. Пальцы тотчас же наткнулись то ли на раму, то ли на косяк. Нащупать саму дверь было секундным делом. Михаил навалился на гладкие доски. Дверь, испуганно скрипнув, отворилась, и он вкатился внутрь, чувствуя, как приложился сапогом по голове друга. Андрей сдавленно зашипел снаружи.
Михаил развернулся, упёрся покрепче ногой в стену и протянул руки вниз. Андрей, не переставая шипеть и чертыхаться, ухватился за них, затем за нижний край дверного проёма, подтянулся и перевалился через порог.
Комнатушка, в которой они оказались, была небольшой и почти пустой. У входа валялась приставная деревянная лестница. Михаил подумал, что им несказанно повезло, что преступник, а в том, что он здесь, у Милованова не осталось больше никаких сомнений, ограничился тем, что втянул лестницу внутрь и не стал баррикадировать дверь. В противном случае распахнуть её было бы куда как сложнее.
Внутри было ещё темнее, чем снаружи. Мрак мог бы быть и вовсе непроглядным, если бы не призрачный свет луны, проникающий через распахнутую дверь и множество окон в низкой куполообразной крыше. Окна и прорези на ней располагались столь густо, что казалось, будто местами крыши и вовсе нет. В дальнем углу на высокой треноге глянцево поблескивала большая металлическая труба. Чуть правее на полу можно было угадать контур прямоугольного лаза. Снизу пробивался слабый свет, обозначая дощатую щелястую крышку.
Михаил и Андрей обменялись взглядами и переместились поближе к люку. Андрей встал со стороны петель и ухватил за крупное чуть кривоватое кольцо. Михаил расположился напротив, подобрался и кивком показал приятелю, что готов. Тот рванул резко и изо всех сил. Люк, оказавшийся гораздо легче, чем, по-видимому, прикидывал заседатель, не просто откинулся, а взлетел, с хрустом соскочив с одной из петель, перекосившись и застыв в каком-то немыслимом положении, демонстрируя полное небрежение законами гравитации. Сам заседатель отлетел к стене, сжимая в руках вырванное из крышки кольцо.
Михаил не стал изучать результаты затраченных приятелем усилий, а скатился вниз по грубой крутой лестнице, сколоченной из разновеликих неструганых досок.
Глазам потребовалось время, чтобы после ночного мрака привыкнуть к свету от плохонькой керосиновой лампы, висящей на крюке в стене у основания лестницы. Зрение вернулось за мгновение до того, как руки обожгло болью.
Михаил до конца дней своих запомнил стоящего на полу в центре шестиугольной комнаты окровавленного юношу с безумной улыбкой абсолютно счастливого человека. Тощие ноги, обтянутые узкими чёрными штанами, тонули в широких голенищах огромных старомодных сапог. Расстёгнутая на груди рубаха наполовину сползла с тощего плеча. Руки раскинуты в стороны, словно в попытке обнять весь мир. Кровь, неправдоподобно густая и тёмная, сползает с узких ладоней и падает тяжёлыми каплями на земляной пол.
– Всё кончено, – радостно сообщил внезапно свалившемуся к его ногам гостю Петенька Орлов.
Оба знака на ладонях Михаила вспыхнули ярким светом и истаяли, оставляя после себя полупрозрачную дымку, боль, как от ожога, и метку выигрыша. Одну.
Глава 83. Вопросы
– Где девочка? – прорычал Михаил, одним слитным движением выпрямляясь и подскакивая к Орлову.
– Спит, – просиял тот, закатил глаза и неопрятной грудой осел на пол.
Михаил мгновение смотрел на мальчишку, что сломанной куклой лежал у его ног, отмечая бледность лица, тёмные полоски намазюканной на левую щёку крови. Крови вообще было чрезвычайно много. И стремительно становилось ещё больше. Она текла из глубоких длинных ран на руках, собиралась на полу в глянцево поблёскивающие лужицы. Алое пятно расползалось по рубашке на груди справа. Густой тошнотворно-сладковатый запах бил в нос. Во рту, напротив, стало солоно.
Михаил обвёл взглядом комнатушку. Изрядно места здесь занимала лестница, по которой он только что спустился. Вдоль одной из шести стен стояли ящики, небольшой старый сундук и колченогий стул. За этим-то стулом, на полу, на какой-то тряпице и лежала свернувшаяся калачиком девочка. Сложенные под щекой ладошки, разметавшиеся тонкие косички и босая ступня, трогательно выглядывающая из-под рубашонки.
– Где она? Что с ним? – страшным шёпотом спросил скатившийся вслед за приятелем Андрей.
Михаил молча подошёл к девочке. Опустился возле неё на корточки. Дыхание ребёнка было глубоким и ровным. Михаил осторожно отвёл выбившиеся прядки от детского личика. Мокрые ресницы, чуть оттопыренная нижняя губа – очевидно, Лиза плакала перед тем, как уснуть, но в целом выглядела здоровой и невредимой.
– Что с ней? – продолжал вопрошать заседатель.
– Спит, – Михаил повторил ответ Орлова, стянул с себя сюртук и тихонько прикрыл острые детские плечики.
Девочка прерывисто вздохнула, чуть изменила позу, слегка расслабилась, почувствовав тепло снятой с чужого плеча одежды, но не проснулась.
– С ним-то что делать будем? Помрёт ведь… – озаботился Андрей и попытался перетянуть раны на руке Орлова собственным шейным платком. Толку от этого было немного. Тонкая ткань быстро пропиталась кровью.
– Удивляюсь, как он до сих пор жив… – поддержал его озабоченность Михаил, рассматривая бледного юношу с заострившимися чертами лица и лёгкой улыбкой на губах. В пропахшем кровью полумраке улыбка эта смотрелась особенно жутко и инородно.
– Делать-то что?! – снова спросил Андрей, глядя на свои испачканные красным ладони.
Михаил дёрнул плечом и полез наверх.
– Что-то мне подсказывает, что всё, что можно, здесь уже и без нас сделали, – тихо проговорил он.
– Но… – начал что-то возмущённое заседатель, однако развить мысль не успел – на улице послышался шум и мужские голоса.
Михаил взлетел по оставшимся ступеням птицей, они лишь скрипнули растерянно вслед. Столь же стремительно оказался у входа, спустил приставную лестницу и сошёл по ней вниз.
Было суетно и людно. Фонари. Тени. Люди. Фыркающие за плетнём лошади.
– Я так понимаю, кошкодав изловлен, – голос князя звучал хрипло и устало.
– Можно сказать и так, – пожал плечами Михаил, взглядом ища в людской круговерти сестёр Кречетовых.
Судя по всему, Леонтий Афанасьевич со свитой не утруждал себя встречей с хозяйкой усадьбы. К башенке они подъехали не через главные ворота, а окольными путями, в конце пути просто перелезли через низкий плетень. Кто-то из сопровождающих уже забирался наверх.
– Девочка? – продолжил расспросы князь.
– Жива, – сообщил Михаил.
Где-то за спиной раздался вздох. Михаил обернулся. Обе сестры стояли рядом, обнявшись. Но Михаил видел только одну пару глаз, тех, что сияли на лице Анны. Огромные, тёмные, тревожные, они смотрели со страхом и надеждой.
– Жива, – повторил Михаил, обращаясь уже к ней.
– Андрей! – крикнула младшая из сестёр и порскнула в сторону. Видно, дождавшись профессионалов из команды Ромадановского, заседатель тоже решил покинуть обсерваторию. А может, его попросту попросили это сделать.
– Цела и, кажется, невредима, – дополнил свой отчёт Михаил.
Анна улыбнулась, прикрыла на секунду глаза, выдохнула, хотела что-то сказать, но вместо слов с губ её сорвался всхлип. Она испуганно зажала рот ладонью, но долго сдерживаемые рыдания накатывали волнами и прорывались наружу, сотрясая всё тело.
Михаил вздохнул, сделал шаг вперёд и обнял видящую. Та сперва напряглась, но Михаил не дал ей отстраниться. Провёл рукой по мягким локонам, погладил спину. Анна нерешительно посопела, затем уткнулась в подставленное плечо и зарыдала. Михаил бурчал что-то утешительное и мужественно не обращал внимания на мгновенно промокшую ткань рубашки.
Вокруг суетились люди. Голосила только теперь подоспевшая Орлова. Перебинтованного, примотанного к жердям, по-прежнему бессознательного Петеньку пытались аккуратно вытащить наружу.
– Всё закончилось, – прошептал Михаил и внезапно понял, что это правда.
Что-то действительно только что закончилось. Что-то долгое, давнее и неправильное. Михаил не знал, повлияли ли хоть как-то на это все те пари, что он заключал в последние дни, оказал ли он лично хоть малейшее влияние на этот процесс или просто стал случайным свидетелем, увидевшим самый краешек трагедии, принесёт ли следующий день хоть какую-то ясность, но в том, что всё действительно завершилось сегодняшней ночью, он не сомневался.
Гулко раздавались в ночи отрывистые приказы Ромадановского, перекрывающие вой вдовы по сыну. Всхрапывали кони. Сырой свежий ветер холодил кожу и разгонял тучи, открывая небо, что с холодным любопытством смотрело на суетящихся внизу людей. Михаил запрокинул голову, разглядывая проступающие на очищающемся небе созвездия. «Что ж», – подумалось ему, – «даже если я не узнаю всю подоплёку происходящих здесь событий, видит Шестиликая, это будет не единственная тайна в окружающем меня мире».
Кречетова в его объятиях затихла, но покидать их не торопилась. Михаил улыбнулся и прижался щекой к кудрявой макушке.
– Осторожнее! Несите в дом! – раздался голос Леонтия Афанасьевича.
«Хотя отсутствие полных ответов на некоторые вопросы не лишает меня возможности жить и получать от жизни удовольствие, добиться этих ответов однозначно стоит попробовать», – усмехнувшись, решил Михаил.
Глава 84. Ещё не ответы
Лёгкий ветерок пробирался в комнату через приоткрытое окно, двинуть тяжёлую портьеру не мог – не хватало сил, – но запах зноя, травы и пыли в комнату заносил, шелестел страницами распахнутой книги и шевелил отливающие медью кудри на затылке Ромадановского. Князь занял кресло. Михаил, стоя у неразожжённого камина, уже изрядно времени наблюдал, как гость полулежит, прикрыв глаза. Ждёт. Чего? Или, вернее, кого?
После той ночи, когда зачлось исполнение висящих на нём пари, Михаил каждый день пытался добиться встречи с Леонтием Афанасьевичем, но тот был неизменно занят. Сегодня же сам заявился с визитом, но вместо того, чтобы хоть что-то объяснить, спросил: «Остальные ещё не подоспели?» – после чего бросил отрывистое: «Подождём!» – и оккупировал кресло.
Кого он собрался ждать? Кто эти остальные? Михаил смотрел на дремлющего Ромадановского и пытался догадаться сам. Остальных в его окружении в последнее время было до отвращения мало.
Андрей на следующее после трагического ареста Орлова утро отбыл с каким-то поручением в столицу и не вернулся до сих пор. Оленька смотрела на регулярно навещающего Кречетовых Милованова со вселенской тоской и грустью во взоре, но ответить ни на один вопрос не могла.
Анна к гостю не спускалась. «Нет-нет, ничего серьёзного, – утверждал Иван Петрович, радушно принимая соседа, – всего лишь переутомление, но Поликарп Андреевич настоятельно рекомендовал длительный отдых и покой». Михаил пытался прорваться и к Орлову, но и здесь потерпел неудачу.
Радостно и хлебосольно его принимали все: и Кречетов с супругой, и Мария Андреевна Невинская, и даже Архип, который зверем смотрел на большинство окружающих его взрослых и не выпускал сестёр из поля зрения. Лиза смущённо поглядывала на навестившего их барина из-за плеча брата, но пролить свет на случившееся с ней не могла – ничего не помнила. Последнее, что осталось в её памяти – путь к омуту, куда она спешила ради спасения водяного.
В общем, готовность к встречам и разговорам изъявляли все те, кто не знал ответов на мучающие Михаила вопросы. Те же, от кого можно было надеяться получить если не ответ, то хоть намёк на него, явно этих встреч избегали.
– Ну давай поспорим, что ты всё узнаешь, – со смешком предложил Славка, видя метания друга.
На что Михаил сморщился так, будто съел целый лимон, не закусывая и не запивая. Решать свои проблемы при помощи пари он зарёкся. Слишком много неясностей осталось после последних споров. Кто виноват и почему? Можно ли было избежать жертв? И самое главное – все ли последствия уже проявились? Не осталось ли ещё чего-то тайного, затаившегося и пока не замеченного. Думать об этом было непривычно.
Михаил хмурил брови, Леонтий Афанасьевич посапывал в кресле, белёсые пылинки танцевали в солнечном луче, плавно оседая на коллекцию фарфоровых безделушек на каминной полке.
В дверь робко поскреблись. Князь вопросительно приоткрыл один глаз.
– Степан? Что там? Входи, – подал голос Михаил, в душе затеплилась надежда, что время ожидания подошло к концу.
Степан приоткрыл створку ровно настолько, чтобы просунуть в неё лохматую голову.
– Ваши светлость и благородие, – обратился он сразу ко всем присутствующим, – там гости пожаловали. Просить?
– Проси, – махнул рукой Михаил, видя, что князь разлепил второй глаз и пытается усесться в кресле поровнее.
Спустя пару мгновений в гостиной показался Андрей, серый от усталости и с плотным объёмным конвертом в руках. Кивнул приятелю в знак приветствия и протянул ношу князю.
– Поручение исполнено.
– Проблем не было? – поинтересовался Леонтий Афанасьевич, потроша конверт. – Не хорохорились там в архиве? В пузырь не лезли? А то к ним посторонние редко заглядывают, скучно им, так они над новенькими покуражиться завсегда рады…
– Никак нет! – ответил заседатель и так поджал губы, что Михаилу сразу стало понятно: без проблем у друга не обошлось.
Князь, читая привезённые бумаги, гримасы посланца не заметил, во всяком случае, что словам не верит, виду не подал.
– Ну и слава Шестиликой, – отрешённо пробормотал он, не поднимая глаз от документов.
Михаил, заломив брови, взглядом попытался выведать у приятеля, что здесь происходит, но тот лишь развёл руками, то ли обещая объяснить всё позднее, то ли признаваясь, что сам ничего не понимает.
В гостиную вошёл Вячеслав, одарил всех общим кивком и проскользнул к окну. Не успел он устроиться на подоконнике, как дверь отворилась в очередной раз и на пороге появилась Кречетова-старшая. Она смущённо оглядела собравшихся, подарила Михаилу промелькнувшую робкую улыбку и устремила горящий вопросом взгляд на князя.
– Анна Ивановна, голубушка! Вот и вы, – радостно пропел тот, лукаво глянул на пустой стул в углу комнаты, выбрался из кресла, приложился к ручке вошедшей и бережно усадил её на софу. – Что ж, все в сборе, начнём, пожалуй…
Михаил угрюмо смотрел, как Ромадановский вновь возвращается в облюбованное ранее кресло. Отчего-то было неприятно, что его обязанность хозяина по устройству комфорта гостьи была перехвачена.
– Что ж, – повторил князь. – Завтра утром я уезжаю в Моштиград. Мой отдых от дел государственных и так изрядно затянулся, да и гостеприимством дражайшей Марии Андреевны я изрядно злоупотребил. Однако ж, прежде чем уехать, ощущаю в себе не долг, но потребность составить разговор со всеми здесь собравшимися, – заявил он, оглядел находящихся в гостиной и, хохотнув, добавил: – Имею право на блажь!
Михаил смотрел, как Ромадановский ещё раз переложил принесённые Андреем бумаги, затем услышал мягкое:
– Начну издалека…
Плюнул на всё, широкими шагами пересёк комнату, уселся на софу рядом с Кречетовой и приготовился слушать.
Глава 85. Ответы
– Издалека? – насмешливо уточнил у Ромадановского Михаил Арсеньевич. – Неужто с сотворения миров начнёшь?
Князь бросил быстрый взгляд в угол, где на стуле сумел довольно вольготно устроиться призрачный предок Милованова.
– Про сотворение миров говорить не буду, но про раскол скажу… – распевно проговорил Леонтий Афанасьевич, то ли отвечая дедушке, то ли просто продолжая рассказ.
Михаил Арсеньевич покряхтел, поёрзал, укутался поплотнее в халат и, подперев щёку кулаком, стал слушать с преувеличенным вниманием. Его нимало не смущало, что из всех присутствующих оценить его гримасы могли только двое видящих.
Аннушка покосилась на соседа, сидящего рядом с ней. На лице Милованова застыла маска спокойствия и даже скуки, но Аннушка видела, что всё это напускное и на самом деле Михаил волнуется и чем-то немного раздосадован, раздражён даже. Как давно она стала замечать под маской сплина иные эмоции соседа? Аннушка не могла точно ответить. Но с тех пор, как она впервые заглянула под эту маску, она успела увидеть и глубокие, сильные чувства, такие, как переживание за друга, искреннее участие в судьбе детей, сочувствие, и лёгкие мимолётные эмоции: любопытство, удивление, радость и печаль. Под личиной высокомерия и равнодушия обнаружился обычный, Аннушка даже рискнула бы утверждать, что – хороший человек.
Она тряхнула головой, отгоняя неуместные сейчас мысли, и вновь сосредоточилась на том, что говорит Леонтий Афанасьевич. А послушать было что! Князь оказался замечательным рассказчиком.
Он порассуждал о причинах раскола, напомнил, что старообрядцы верили в возможность перехода между мирами, считали, что с богами может разговаривать каждый и посредничество церкви при этом вовсе не обязательно.
– …Именно по этой причине известно такое множество и разнообразие обрядов на крови. Всё ещё известно, хотя уж сколько усилий приложено, чтобы они забылись, не то что сказать – подумать страшно, но и по сей день всплывают… Да… – протянул князь и умолк.
Из приоткрытого окна доносились чьи-то перекликающиеся голоса и сладковато-пряные ароматы мёда, клевера и ромашки, к ним тонкой горьковатой ноткой примешивался запах полыни. Тишину в комнате нарушил Михаил Арсеньевич:
– Кхе! Присказку закончил – сказку ужо давай!
Ромадановский тряхнул головой и, очнувшись от дум, продолжил:
– Нда… Обряды. Элементы из этих обрядов отступники частенько используют. И получаются у них не обряды, а торговля с богами. Ты нам – мы тебе. Только смертный в таком обмене всегда проиграет. Отдаст гораздо больше, чем поначалу казалось, а получит – меньше… У богов просить-то ничего нельзя, а уж покупать… Взять ту же Настасью Филлипову, что в отрочестве такому отступнику на пути попалась… Что выторговала? А чем расплатилась? Ну да не о ней речь. Об отступниках. Кто это такие, объяснять не нужно?
– Видящие, свой дар не на всеобщее благо использующие, а ради собственной выгоды, нарушившие и нарушающие при его помощи законы божьи и людские, – тихо, но чётко проговорила Аннушка известное определение.
– Теперь в основном да, – согласился Ромадановский, но как-то так согласился, что Аннушка почувствовала, что ошиблась. – Отступники ещё до раскола были. И не только видящие – поскольку старообрядцы считали, что к богам достучаться каждый способен. Обряды их это позволяли. Они сформулировали достаточно жёсткий свод правил, как, когда, зачем и во имя чего можно эти обряды совершать. И вот человек, эти правила нарушивший, и есть отступник. Не обязательно видящий. Вообще, время до раскола было… интересное. Видящих рождалось гораздо больше, в монастыри они не запирались. Люди, даром не обладающие, от них не шарахались, да и сами не лаптем щи хлебали, могли обряд и провести, и даже разработать… Кто-то видел, кто-то ведал, а кто-то и то и другое… Куда всё ушло? Невежество кругом и страх. Страх – он всегда рядом с невежеством ходит. Менять… Нужно всё менять… Что-то я совсем сумбурно, – Ромадановский потёр ладонями глаза, вздохнул и продолжил. – Так вот, отступники… Общины старообрядцев до сих пор встречаются. Живут закрыто, с большим миром почти не связаны. Мы за ними присматриваем. С полвека уж. А до того и не знали о них, думали, что истребили всех… Время от времени они отступников к нам выкидывают. Высшая степень наказания это у них. Мы для них безбожники и то ли дикари, то ли сборище убогих, умом скорбных. Так-то!
Аннушка смотрела на князя широко распахнутыми глазами. Как это – они безбожники и дикари? Разве могут у дикарей храмы быть, науки? Как же так? У старообрядцев, говорят, такого не было. Но князь на этом вопросе останавливаться не стал.
– Все отступники, границы общин пересекшие с той поры, как мы их под присмотр взяли, учтены и пристроены, но они ведь и до того приходили. Сколько их или их потомков по землям славским ходит, мы только догадываться можем. Что они тут натворить успели, что дети их накуролесили – подумать страшно. Вот, кстати, тот отступник, что Настасье в юности повстречался, как раз из таких, неучтённых. Одно хорошо, у старообрядцев память долгая. Они общую нашу историю до раскола помнят и о том, что после случилось, свои летописи ведут. И героев своих знают, и отступников. Никого не вычеркивают, не забывают. Те, что после к нам попадали, многое рассказать смогли. И о тех, кого до них выгоняли, в том числе.
Призрачный Милованов-старший демонстративно заскрипел суставами, устраиваясь на стуле поудобнее. Милованов-младший синхронно с ним двинулся на софе. На лицах обоих отразилось одинаковое выражение, как будто они изо всех сил стараются удержать за зубами обращённое к рассказчику понукание. По замеченной в углах усталых глаз Ромадановского усмешке Аннушка поняла, что эту схожесть у предка и потомка не только она отметила.
– Когда Пётр Ростиславович в себя пришёл да разговаривать связно смог, то слова его мне кое-что напомнили. Историю одну. Про отступника, что в середине прошлого века из одной общины выгнали. Её трижды фиксировали.
Ромадановский взял пачку пожелтевшей от времени бумаги, что до того на подлокотнике лежала, и похлопал ею себя по колену. Аннушке показалось, что Андрей Дмитриевич за этими бумагами следит прямо-таки с болезненным любопытством. Миловановы щурились на князя всё с большим нетерпением, и даже миловановский камердинер-друг к беседе интерес выказал, оторвавшись от созерцания открывающихся из окна видов. Леонтий Афанасьевич же, видя это, лишь жмурился как сытый кот, голос его делался всё мягче, всё певучее, так нянюшка Аннушке в детстве сказки о Соколе-страннике сказывала.
– Жил в одной общине видящий. Орьл его звали. Сильный он был, находчивый да до знаний жадный. Могучие дела совершал, с богами каждый день разговаривал. И стать бы ему героем, каких ещё свет не видывал, да подвело его сердце холодное, чёрствое да замыслы честолюбивые. Знания для него превыше человеческой жизни оказались. Решил он до самого Трёхликого докричаться, да не просто услышанным быть, а призвать его в мир Шестиликой и ответа с бога стребовать, как ему отличиться, что сделать, чтобы в веках прославиться? А для того обманом заманил он всех детей, что в общине тогда имелись. Поверили они ему, так как знали его хорошо и о том, что он зло замыслил, не думали. Пошли за ним в чащу. Тех, кто мал был и ножками ещё не владел, старшие несли. Убил их Орьл. И потекла кровь рекою. И разверзлись небеса, задрожали основы, и ступил Трёхликий на застонавшую под его тяжестью землю, и ответил дерзкому, что его уже и так не один век помнить будут, о злодеянии его из уст в уста рассказывать. Сказал так и покинул мир наш многострадальный, чтобы не рухнул он под его тяжестью. На его место Шестиликая явилась. Залечила раны мироздания, супругом её оставленные, да обратила на Орьла взор свой, скорбью и гневом наполненный. Вопросила его: «Что ж наделал ты, неразумный?» – да горько заплакала, не в силах придумать достойного наказания. Примчался к Шестиликой сын её, обнял, слёзы высушил. Не долго пробыл Девятиликий подле матери. Тяжело ему у нас находиться, не вдохнуть полной грудью, не выдохнуть. Длань свою на лоб Орьла возложил да в свой мир отправился. Взглянула Шестиликая на чело злодея, усмехнулась горько и навсегда отворотилась. Прибежали родители, о детях своих тревожащиеся, увидели, что мертвы они все, разумом от горя едва не помутились. Хотели Орьла на клочья порвать да узрели знак, что на лице у него пылал, и поняли, что наказан он уже. Отступились. Ничего ему не сделали, лишь изгнанием ограничились.
Князь сделал паузу, обвёл притихших слушателей внимательным взглядом, чему-то кивнул и продолжил уже иным тоном:
– На этом с пересказами старообрядческих летописей я, пожалуй, закончу. С тех пор как Орьл в Славии появился, поколений пять смениться успело. Мы даже пробовали следы его искать. Но до последнего времени не слишком-то получалось… Пётр Ростиславович вот только на кое-какие подробности свет пролить смог. Жизнь Орьла была не сказать что долгой. Потомки его стали носить фамилию Орловы. Нда… потомки… – голос Князя звучал сухо, безэмоционально, но на Аннушку это производило гораздо большее впечатление, чем напевный говор и мурлыкающие интонации. Сразу становилось понятно, что это не страшная сказка, а самая настоящая быль. – Сына он после себя оставил. Одного. Не знаю, что там на самом деле было, Девятиликий ли постарался, или сход однообщинцев наказание сотворить смог, но прокляли его знатно. Умереть он должен был в муках, страшных и нечеловеческих, многократно превышающих те муки, что дети, им в жертву принесённые, испытывали, при этом приближение смерти суждено ему было предчувствовать заранее. Загодя. А вот из-за чего он погибнет – то до последнего тайной оставалось. Только чем ближе к смертному часу, тем неудачливее Орьл становился, на ровном месте голову проломить пытался. Чем дальше, тем больше роковых случайностей на него сыпалось и тем страшнее были видения, что гибель предрекали. И единственное, что могло эти мучения отодвинуть, подарить несколько лет или месяцев обычной жизни – это жертва, проведённая по определённому ритуалу. Жертва тоже не абы какая, а родная кровь! Брат, сестра, мать, дети – самые близкие люди. Единственный, кого он тронуть не мог, – это первенца. Первенца то же проклятие и хранило. До смерти Орьла, а после – убивать стало. Такое вот проклятие… Рок, неудача со смертельным и мучительным исходом в наследство. Орьл видящим был, а сыну его дара не досталось. Орьл о нём позаботился, – последнее слово Ромадановский произнёс кривясь, явно вкладывая в него противоположный смысл. – Заранее научил, как ритуал проводить, и сделал несколько артефактов, чтобы это даже без дара возможно было. Да… Так и жили Орловы в ожидании и предчувствии смерти, убивая детей своих в попытках этот момент отодвинуть.
