Текст книги "Графиня де Монферан (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

Глава 16

В доме их ждали: месье Шерпиньер в обед отправлял гонца.

Пожилой грузный барон – ему было около пятидесяти – почтительно кланялся, басовито гудя: – Счастлив, ваше сиятельство, принять вас у себя в доме! Очень счастлив!

– Гость в дом – Бог в дом, – вторила ему баронесса Катрин.

Была она невысокого росточка, полноватая, уютная женщина лет сорока, в тяжёлом, не по сезону, бархатном платье шоколадного цвета. На мягких щеках от улыбки появлялись милые, почти детские ямочки и, глядя на измученную Николь, она торопливо добавила:

– Освежиться с дороги не желаете, ваше сиятельство?

Николь очень даже желала! Почему-то ей представилась небольшая тёплая банька, где она с удовольствием смоет дорожную пыль и пот.

Действительность оказалась немного печальнее: ей предложили наполненную до половины тёплой водой большую деревянную лохань, выстеленную огромной сероватой простыней. Края простыни свешивались почти до пола, и с кончиков непрерывными каплями бежала вода. Пол, выложенный каменной плиткой, был влажный и скользкий, и Николь чуть не упала, разъехавшись туфельками по влаге.

Две служанки, отправленные в помощь графине, еле успели подхватить её.

Вода, к сожалению, уже слегка остыла, но женщины, помогавшие Николь мыться, действовали дружно и слаженно. Одна из них ловко подобрала волосы госпожи к макушке, чтобы не мочить, вторая в это время собрала грязное белье и унесла.

Затем они двумя кусками грубой холстины дружно растирали девушке уставшие плечи и спину, а напоследок окатили её из двух кувшинов прохладной, пахнущей горьковатой полынью водой. Одна из служанок, Мира, накинула Николь на плечи большой мягкий кусок ткани, вторая в это время торопливо раскладывала свежее бельё.

До ужина у неё ещё было немножко времени, и служанки отвели гостью в комнату, где графине предстояло ночевать.

И холл в доме, и мыльня, где она купалась, и даже коридор, по которому она шла, были давно и прочно обжиты, обустроены и разительно отличались от того, что видела Николь в собственном замке. Здесь не только была свежая побелка на стенах, но и полностью отсутствовали признаки запустения: никакой паутины и пыли по углам.

Зато в комнате стояла отполированная воском тёмная солидная мебель, окна закрывали добротные плотные шторы, и старенький, но чистый ковёр под ногами добавлял уюта. На столе, покрытом дорогой бархатной скатертью, – фарфоровая ваза со свежим букетом белых роз, мелких и пахучих. На каминной доске – громко тикающие часы в золочёном резном корпусе, щедро усыпанном изображениями виноградной лозы с крупными гроздьями ягод. Заметно было, что за домом хорошо следят, а главное – у хозяев есть на это средства и время.

Николь же первый раз наблюдала интерьеры жилья, обставленного так, как полагается. Для неё это было тяжеловесно и не слишком привычно, но всяко лучше того, что она увидела, очнувшись здесь. Нельзя сказать, что всё в этом доме было прекрасно, но всё же обстановка явно была чище и дороже, чем в замке Божель.

Та из служанок, что помоложе, проворно помогла поправить причёску графини и даже, погрев металлическую плойку над пламенем свечей, ловко закрутила два локона на висках. Мира в это время, нисколько не стесняясь Николь, разбирала сундук гостьи с одеждой и выкладывала на постель чистое бельё, включая чулки и чёртовы панталоны, свежую сорочку и новое платье. Почему-то в этот раз Николь постеснялась отказаться, понимая, что такой неслыханный проступок немедленно станет известен баронессе Катрин.

– А ваше платье, госпожа графиня, я на ночь на веранде развешу, чтоб запах выветрился, – практично пообещала горничная.

Служанки помогли ей одеться, не позволив самой даже натянуть себе чулки, и та, что помоложе, проводила госпожу графиню в трапезную, где её терпеливо поджидали хозяева и месье Шерпиньер. Как только графиня уселась, баронесса скомандовала слугам подавать еду.

На ужин была горячая густая похлёбка с кусочками мяса, моркови, жёлтой разваренной крупы и ещё какого-то овоща, который Николь так и не опознала. Вторым блюдом подали две фаршированные тушки цыплят. В качестве фарша использовалась та же крупа, щедро пересыпанная луком и какой-то пряной травкой. Затем последовали ягоды со взбитыми сливками.

Мужчины запивали ужин лёгким розовым вином, а Николь и баронессе лакей, даже не спрашивая, разбавил вино водой.

После того, как первый голод был утолён, примерно к концу поедания цыплят, за столом возникла беседа, в которой стесняющаяся графиня почти не принимала участия. В основном баронесса Катрин выспрашивала у месье Шерпиньера столичные новости. И господин секретарь охотно рассказывал известные ему сплетни: о том, что старшая из сестёр де Рителье недавно получила от его величества в подарок баронство Кошен, а младшей достались роскошные виноградники в Арлизе; о том, что мать их, Мария де Рителье, потеряла ребёнка, чем его королевское величество был страшно огорчён; о том, что принц Франциск буквально перед отъездом секретаря из столицы выиграл пари, победив в скачках, и о том, что на следующий год назначена свадьба дофина с англитанской принцессой.

Николь судорожно пыталась запоминать этих высочеств и дофинов, а так же все разговоры, догадываясь, что вскоре ей и самой придётся беседовать на подобные темы.

Хозяева слушали новости с большим интересом, только госпожа Катрин при каждом упоминании какой-нибудь высокородной дамы обязательно уточняла, как одевается вышеназванная особа. И господин секретарь охотно повествовал о том, что в последнем сезоне одежду женщины носят цвета голубиной шейки* или гортензии**, а мужчины предпочитают камзолы цвета Иудина древа*** и оттенка Нильской воды****.

– Женщины предпочитают в отделке использовать серебро, мужским же цветам больше пристало золото. На прогулке в день Святого Андруса, когда его королевское величество традиционно показывается в открытой коляске своему народу, проезжая по улице Картурен, король был в камзоле цвета перванш*****, и все обратили внимание, как к лицу королю его одежда. Его величество выглядел удивительно молодым и представительным!

Когда ужин подошёл к концу, баронесса Катрин, ласково улыбнувшись Николь, предложила: – Ваше сиятельство, предлагаю вам дать мужчинам побеседовать. А мы, с вашего позволения, пройдём в малую гостиную.

Выходя вслед за хозяйкой, Николь слышала, как оживившийся барон допытывался у гостя: – А что вы думаете, месье де Шерпиньер, по поводу грядущего союза с Англитанией? Англы ведь не самые надёжные соратники...

В малой гостиной, где на небольшом столике, покрытом кружевной скатертью, стояли вазочки с орехами и сухофруктами, удобно расположившись в широком громоздком кресле, изобилующем пуховыми подушками и валиками, баронесса, мягко улыбнувшись графине, со вздохом сказала: – Ох уж эти мужчины! Одна политика у них на уме!

Женский разговор шел в основном о моде и домашнем хозяйстве, и тут, бесспорно, лидировала баронесса Катрин. Быстро осознав, что едущая из

провинции графиня в столице никогда не бывала и модными идеями поделиться не может, опытная хозяйка взялась сама поддерживать беседу.

Пожалуй, Николь была ей за это благодарна. Изрядно утомлённая дорогой, графиня почти с ужасом думала о том, что в доме её мужа ей самой придётся вот так же беседовать с гостями. Николь прекрасно понимала, что с такой задачей совершенно точно не справится. Поэтому, какой бы уставшей себя ни чувствовала, старалась не зевать, ну, или делать это незаметно, зато так же старательно запоминала дозволенные темы для беседы: всё, что касается одежды и моды, советы по домоводству и лечению слуг. Тут бедная графиня впервые услышала о том, что каждая хорошая хозяйка – ещё и медик для всего дома.

В разрешённые темы входили так же и сорта садовых деревьев, цветы, стихи и литература: баронесса похвасталась, что кто-то из соседей давал ей почитать книгу о трагической любви рыцаря Роландо к принцессе Мерилиз.

– Ах, госпожа графиня! Когда читаешь о возвышенных чувствах, что питали к своим избранницам герои прошлых веков, – на глаза невольно наворачиваются слезы! Так точно изображены страдания молодых влюблённых! А когда рыцарь подарил своей принцессе жёлтые розы****** – я разрыдалась! Язык цветов так тонко и прекрасно передаёт всю печаль и горечь предстоящей им разлуки!

«О господи! Мало этих странных названий ткани, так ещё и язык цветов!», – с ужасом подумала Николь, тщательно скрывая зевок.

__________________________ *Цвет голубиной шейки – оттенок серого.

**Цвет гортензии – оттенок нежно-розового.

***Цвет Иудина древа – ярко-розовый /у багряника – иудина дерева, цветы ярко-розовые/.

****Цвет Нильской воды – серовато-зелёный *****Цвет перванш – оттенок бледно-голубого с сиреневым.

****** Язык цветов очень многогранен и неточен. Он может сильно отличатся значениями в зависимости от страны и времени, так же меняется

и отношение к цвету цветка. Жёлтый – цвет разлуки, но в Китае жёлтый – это императорский цвет, цвет власти и богатства. В западных странах белый ассоциируется с чистотой, невинностью и миром. В восточной культуре, особенно в Индии и Китае, белый связан со смертью и трауром.Так что я беру удобные для этой книги, но не всегда правильные цветы и цвета.

Глава 17

Утром Николь прощалась с гостеприимными хозяевами и благодарила баронессу Катрин за заботу. От баронессы же она и получила настолько необычный подарок, что все дневные беседы графини и секретаря оказались связаны именно с ним.

Уже после завтрака, когда гости стояли в холле уютного дома, баронесса протянула Николь непонятную штучку на крепкой цепочке интересного плетения и с мягкой улыбкой сказала: – А это, госпожа графиня, мой вам подарок по случаю бракосочетания.

Николь улыбалась и благодарила, не слишком поняв, почему странный кулон из материала, похожего на пожелтевшую от времени пластмассу, прикреплён к такой короткой цепочке. Её, этой цепочки, не хватит не то что повесить на шею, но даже закрепить в качестве браслета на руке.

Однако, боясь вызвать вопросы своей неосведомлённостью, она просто рассыпалась в благодарностях, покидая баронскую чету. Уже в карете, с любопытством осматривая подарок, она сообразила, что это не пластмасса, а слоновая кость, пожелтевшая от времени.

Штучка была симпатичная, очень искусно вырезанная, отделанная посередине тонким золотым ободком и почти пустая внутри. Покрутив безделушку в руках, Николь с удивлением обнаружила, что её можно раскрутить на две половинки. Внутри нашлось что-то совершенно уж непонятное, что графиня долго рассматривала с интересом и непониманием.

Месье Шерпиньер, глядя, как девушка с недоумением крутит в руках блохоловку, только вздохнул, догадываясь, что селянка видит блохоловку первый раз в жизни. Он любезно улыбнулся графине и принялся пояснять:

– Вот там, в самом центре, вы видите отверстие, к которому ведут крошечные ходы, сделанные в поверхности блохоловки. Туда требуется добавить каплю мёда, и тогда зловредное насекомое останется там навсегда.

Слово блохоловка настолько потрясло Николь, что она брезгливо отложила безделушку на сиденье кареты, совершенно машинально потёрла кончики пальцев о юбку и принялась расспрашивать секретаря. Рассказ ей показался достаточно диким, и первое время она думала, что месье Шерпиньер шутит.

Однако к концу его рассказа пришлось признаться себе: никакая это не шутка.

Блохоловка – это модный аксессуар, который в обязательном порядке имела при себе каждая дама при дворе его величества. Бывают они нескольких типов. Самый распространённый вариант – это тот, что подарили графине: изделие из слоновой кости, фарфора, золота или серебра, служащее одновременно украшением и ловушкой.

– Ещё внутрь можно добавить капельку крови. На эту кровь с вашего платья сбегутся все злобные мелкие твари, – подробно расписывал месье Шерпиньер.

Следующий тип блохоловок изготавливали из меха. Женщины украшали свои плечи и шеи шкурками пушистых животных не для тепла, а для того, чтобы блоха, приняв эту шкурку за живое существо, кусала именно её, а не своего владельца. Самые дорогие блохоловки в таком варианте представляли собой полноценное чучело маленького зверька. На такого зверька могли надеть золотой ошейник с драгоценными камнями и золотой намордник, вставить ему в глазницы стеклянные глаза, полностью имитирующие настоящие, и даже добавить золотые зубы и когти.

– У графини де Рителье, фаворитки его величества, есть удивительной красоты горностай с такими вот зубками и когтями. Графиня почти всегда носит эту безделушку, подаренную ей королем, с собой.

Ну и последней по стоимости блохоловкой являлись настоящие живые зверюшки. Поскольку выдрессировать хорька или ласку было не так-то и просто, а главное – достаточно дорого, то большая часть дам предпочитала таскать с собой маленьких собачек. При дворе такие блохоловки служили почти верным признаком того, что владелица собачонки – дама не из богатых.

– Можете себе представить, госпожа графиня, что таких же точно собачек берут к себе в постель нищие крестьянки. Конечно, светские дамы стараются украшать животных: они шьют им атласные платья и камзолы, могут одарить животное золотыми сережками или богатым ошейником, но все же из всех блохоловок эти – самые непритязательные.

Все эти разглагольствования Николь слушала, находясь в некотором шоке.

До сих пор, живя в замке, она слишком мало общалась с людьми и практически не видела в реальности никого рядом с собой. Ни у баронессы, ни у Евы не было никаких блох или вшей. А сейчас, после рассказа секретаря, ей немедленно начало казаться, что по её ногам и телу кто-то бегает. Она нервно почесала плечо, потом потёрла коленку сквозь ткань платья и растерянно спросила: – Но ведь, наверно, есть какие-то травы, которые помогают избавиться от всей этой дряни?

– Возможно, и есть, – с лёгким недоумением пожал плечами месте Шерпиньер. – Только невозможно же ходить в гости, нося с собой пучок травы! Влюбленные при дворе, – его голос слегка смягчился, когда он рассказывал, – часто обмениваются такими блохоловками, когда внутри находится маленькое злобное существо. Ах, эти юные романтики! Им кажется, что так важно носить при себе нечто живое, что совсем недавно бегало по телу предмета обожания. Они считают, что это делает их ближе с объектом любви, – секретарь лукаво улыбнулся и со вздохом завершил свою речь: – Они даже подкармливают пленённое насекомое своей собственной кровью, чтобы продлить его жизнь.

Месье Шарпиньер прикрыл глаза и продекламировал: Взгляни и рассуди: вот блошка; Куснула, крови выпила немножко, Сперва моей, потом – твоей; И наша кровь перемешалась в ней...* После этого рассказа Николь начала почёсываться ещё более нервно.

***

Последующие дни путешествия не слишком сильно отличались от первых.

Ещё дважды они ночевали в замках знакомых графа и несколько раз на постоялых дворах.

На одном из таких дворов Николь зверски сожрали клопы, и она прямо среди ночи вернулась в карету, брезгливо отряхивая платье. Почему-то последние дни перед встречей с мужем она размышляла только о том, будет ли у него дома достаточно чисто для того, чтобы жить спокойно, без всевозможной мелкой гадости. Чем больше она об этом думала, тем больше нервничала.

Ей вспоминались ужасные рассказы из интернета о том, что европейские короли мылись два-три раза в жизни. О том, что принимать ванны запрещала церковь. О том, что в таких странах господствовали чума и прочие эпидемии. Чем ближе они были к столице, тем больше Николь хотелось спрятаться где-нибудь в провинции, где поддерживать чистоту тела и жилого помещения будет легче.

Однако чем ближе они подъезжали к Парижелю, тем чаще графиня смотрела в окно, разглядывая достаточно богатые села вдоль дороги, виднеющиеся вдалеке господские дома-усадьбы и огромные поля, где наливалась рожь или поднимались к солнцу головки подсолнухов.

Сама столица, мелькающая за окнами кареты, оказалась вовсе не такой и страшной. Не было никаких рек нечистот, текущих по улицам. Большая часть этих самых улиц оказалась мощёной и достаточно чистой. Конечно, местами валялись «шары», оставленные лошадьми, но, по крайней мере, свиньи в лужах не валялись. Кроме того, по пути им встретилась целая телега, дико воняющая и заваленная этими самыми конскими отходами.

Месье Шерпиньер поморщился, достал надушенный платочек и, приложив его к носу, глухо сказал: – Увы, госпожа графиня, золотарей вам придётся видеть часто. Приказом его величества этим смердам разрешено собирать навоз с мостовой в любое время суток.

Если первые дома за крепостной стеной города были малы и явно принадлежали беднякам, то ближе к центру, куда добираться пришлось более двух часов, появились достаточно роскошные особняки, окружённые красивыми коваными оградами и имеющие большие дворы, украшенные клумбами.

Даже улицы стали шире, и на каждой из них теперь свободно могли разъехаться две кареты. Правда, тротуаров практически не было, но и пешком по центру города мало кто ходил: все встречные мужчины ехали верхом, и только изредка с краю дороги мелькали женщины в нарядах служанок. Как правило, в руках у такой женщины находилась либо корзина с каким-либо грузом, прикрытым тряпкой или салфеткой, либо коробка, закрытая и запечатанная.

К одному из таких особняков и подъехала карета Николь.

– Ну вот, госпожа графиня, вы и дома! – Гаспар Шерпиньер распахнул перед ней дверцу кареты и протягивал руку, дабы помочь графине выйти.

*** Шесть широких ступеней перед входом вели к двойным резным дверям, в которых столбом застыл лакей.

Николь вышла, оглядывая дом, где ей предстояло жить, и удивляясь, почему муж не вышел встречать.

За её спиной шумели, спешиваясь, охранники. Какие-то слуги подхватывали уставших коней под уздцы и уводили за дом, а месье Шерпиньер со вздохом сказал: – Пойдёмте, госпожа графиня, я представлю вас вашему мужу.

_________________ *Джон Донн. «Блоха». Перевод Г. Кружкова

Глава 18

Уже поднявшись по ступеням и войдя в холл, Николь поняла разницу между провинциальным баронским домом и столичным особняком.

Зеркальный мраморный пол в крупную черно-белую клетку, позолоченные бра на стенах: без единой капельки воска, в каждое вставлена абсолютно новая восковая свеча с чистыми фитильком. Широкая резная лестница,

расходящаяся на две части и ведущая на второй этаж. Эти полированные перила создавал гений!

Столько труда и мастерства вложено было в точёные балясины, скульптуры вздыбленных львов, которые обрамляли первую ступень с левой и правой стороны, роскошную цветочную гирлянду, идущую по низу перил, что Николь невольно остановилась и залюбовалась. Первое ощущение от дома её мужа было таким: «Как в музее!» Стены до середины были покрыты широкими дубовыми панелями, которые завершала такая же цветочная гирлянда, как на перилах, а выше, до самого потолка, их затянули тканью с крупными золотыми медальонами, в которых переплетались буквы «К» и «М»: Клод де Монферан.

На широкой площадке между этажами месье Шерпиньер указал на правое крыло лестницы, и Николь, чувствуя робость от этой подавляющей роскоши, шагнула на ступени, застеленные бордовой ковровой дорожкой.

На площадке второго этажа паркетный пол встречал пришедших огромным цветочным «ковром», выложенным из разных пород дерева. Ступать на него было страшно – хотелось попросить бахилы. На площадку выходили несколько дверей, и одну из них предупредительно распахнул лакей в парчовой ливрее.

У Николь просто глаза разбегались, когда она пыталась рассмотреть все одновременно. Секретарь вёл её по широкому коридору молча, и девушка чувствовала напряжение, идущее от спутника: он то ли сильно волновался, то ли испытывал страх… Остановившись у двойных дверей, месье Шерпиньер перекрестился и тихо шепнул ей: – Подождите здесь, госпожа графиня… – он слегка приоткрыл створку и скользнул в образовавшуюся щель.

Ждать Николь пришлось достаточно долго, и с каждой минутой она недоумевала все больше: как-то не слишком вежливо держать людей после дороги, даже не предложив им кресло.

Наконец дверь распахнулась, и месье Шерпиньер торопливо проговорил:

– Входите, госпожа. Ваш муж ждёт вас.

Первая комната оказалась приёмной. Здесь были два огромных окна, сейчас наполовину задёрнутых богатыми портьерами, в углу – резная золочёная конторка на тонких изящных ножках и несколько кресел и банкеток, выставленных вдоль стены, на которой талантливый художник изобразил гуляющих в саду роскошно разодетых дам и кавалеров. Фреска была так велика, что фигуры людей были прописаны до мельчайших деталей, видны были даже мушки на нежных щеках красавиц.

Впрочем, рассмотреть всё это великолепие секретарь ей не дал: придерживая госпожу за локоть, он настойчиво вёл её к двойным дверям, которые торопливо распахнул перед ней лично, громко провозгласив: – Госпожа графиня Николь де Монферан!

Николь робко шагнула в залитую солнцем комнату, щурясь от света и не слишком понимая, куда идти. Здесь сияло и блестело все: картины в широких золочёных рамах на стенах; паркет, отражающий льющиеся в окно лучи, просто слепил глаза; под высоким потолком, расписанном облаками и пухленькими, восседающими на них амурами, от лёгкого сквознячка колыхались хрустальные подвески на огромной люстре, посылая в глаза солнечных зайчиков. Большой письменный стол стоял так, чтобы сидящий в высоком кресле человек оказался повернутым спиной к среднему из трёх окон. Николь двинулась к этому столу, чувствуя, как слезятся глаза от избытка света и блеска, и только дойдя до середины комнаты поняла, что кресло с высокой спинкой пустует. Она растерянно замерла посередине залы, и откуда-то слева услышала насмешливый голос: – Может быть, вы обратите на меня внимание, госпожа графиня?

Она на секунду застыла, затем развернулась на этот голос и наконец-то увидела своего мужа, сидящего в кресле и держащего в руках нечто, напоминающее газету. Он был молод, как и говорил секретарь, и, пожалуй, достаточно симпатичен. Портили его только очень тонкие губы, которые ещё и подчёркнуты были узкой полоской тёмных усов, тщательнейшим образом подбритых. Длинные волосы от ушей были свиты в тугие спирали, и эти колбаски симметрично свисали на широкую грудь.

Ярко-розовый с золотом жюстикор был распахнут, и под ним виднелись белоснежная рубашка с кружевным жабо и короткие, до колен, чёрные