Текст книги "Графиня де Монферан (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц)

Полина Ром
Графиня де Монферан

Пролог

Нотариус поправила очки и попросила Оксану: – Будьте добры, подождите, пожалуйста, в коридоре, я хочу поговорить с Вероникой Семёновной наедине.

Оксана вышла и села в лёгкое удобное креслице, испытывая какой-то потусторонний ужас. Мама… Её милая, мягкая и слабая сейчас мама делала и говорила то, на что не была способна в обычной жизни, раньше. Откуда у неё вдруг появилась решительность, даже какая-то резкость? Неужели болезнь так меняет людей?!

*** Созванивались они не так уж и часто, но хотя бы раз в неделю Оксана выбирала время и звонила домой сама, расспрашивая маму о делах. В общем-то, никаких особых изменений в жизни мамы в последние годы не было. Отец, которого Оксана лет с четырнадцати стала звать папашкой, все так же жил собственными интересами, не обращая внимания на жену.

Требовал чистые рубашки и отглаженный костюм, свежую еду дважды в день – обедал он на работе – и чистоту в доме. Остальное его не интересовало.

Оксана не могла понять, почему мать всю жизнь терпит этого захребетника и никчемушника. Московская двушка принадлежала маме, зарабатывала на жизнь себе и дочери она сама, тащила на себе полностью весь быт и терпела рядом это самодовольное ничтожество, которое в праздники, приняв пару стопочек хорошего коньяка, очень любило рассуждать на тему: «место женщины на кухне».

Самое поразительное, что даже денег он особенно в семью не приносил, оставляя себе большую часть зарплаты. Давал ровно столько, чтобы хватало ему же на продукты, отказываясь выполнять даже какие-то минимальные мужицкие функции. На редкие и слабые претензии жены всегда отвечал: – Что ты ко мне пристала с этой дверцей и обоями?! Тебе надо – ты и ремонтируй, и клей сама. Квартира не моя, и делать здесь я ничего не обязан!

Он погуливал от мамы, последнее время не слишком и скрываясь. Оксана не могла понять, кто клюёт на это ничтожество. Ладно бы внешностью был Ален Делон, но ведь ничего похожего. Обыкновенный офисный хомячок с залысинами и пузцом. Да и черт бы с ним, с его пузом и его бабами, но мама… Почему она всю жизнь это терпела?! И его, и его мерзкую мамашу, и даже собственную стервозную мать, которые любили приходить в гости незванно-нежданно и искать пыль на плинтусах и разводы на оконных стёклах, заглядывать в холодильник и хаять борщ или котлеты, объявляя маму безрукой лентяйкой, не берегущей собственного «мужука».

Хорошо, что обе старые вампирши уже отправились на погост. Честно говоря, после этого Оксана ждала, что мама подаст на развод. Однако на вопрос дочери Вероника Семёновна только вяло махнула рукой, и все осталось по-прежнему. Папашка, даже сдав комнату в коммуналке, оставшуюся после его матери в наследство, не добавил ни рубля к ежемесячному взносу в семейный бюджет.

Сколько раз Оксана уговаривала мать продать квартиру, бросить отца и переехать ближе к ней – не счесть. Но сперва болела её, Вероники Смёновны, собственная мать, Оксанина бабушка, и приходилось почти ежедневно мотаться по сорок минут в одну сторону, чтобы ухаживать за старой самодуркой. Ксюша как раз вышла замуж и уехала к месту службы мужа, а мама осталась одна с этими кровопийцами. Потом, после смерти первой, мама точно так же три года посещала коммуналку, где жила

свекровь. Папашка навещал собственную мать не чаще раза в месяц, объясняя это тем, что у него «много работы и нужно кормить семью».

Даже Ксюша, живя почти за тысячу километров от Москвы, вздохнула с облегчением, когда обе самодурки убрались с этого света. Однушка бабки по матери досталась пьющему брату Вероники Семёновны, а комнату в коммуналке за свекровью получил папашка.

Цены на московское жилье давным-давно стали для всей страны притчей во языцех. Если бы не беспокойство мамы о единственной дочери, Оксана, похоже, так бы и не узнала, какой диагноз ей поставили. Отпуск за свой счёт на работе ей дали, хоть и не слишком охотно, а только под угрозой немедленно уволиться, но все же дали.

Почему-то Ксюша ехала и искренне верила, что сейчас мама согласится уехать с ней. Просто для того, чтобы папашка не тянул из неё силы и нервы.

Но мама, оказывается, вызвала её по совершенно другому поводу.

– Ксюшенька, уезжать я никуда не собираюсь, а вот к нотариусу мы с тобой сходим. Я не хочу, чтобы потом были споры из-за завещания. Дарственная на квартиру избавит тебя от беготни. Справку у психиатра я уже взяла, даже две. В платной и бесплатной клиниках, так что завтра же и сходим.

– Мам, ты не о том говоришь! Черт бы с ней, с этой квартирой… – Не смей так говорить! Дедушка был бы тобой недоволен, – Вероника Семёновна нахмурилась и даже постучала пальцем по столу. – Квартира пригодится тебе и твоим детям. Можешь сдавать, можешь продать.

– Нет у меня никаких детей! Мам, лучше расскажи мне, что врачи говорят?

– Будут, – уверенно, даже как-то резко, ответила мама. Помолчала и тихо продолжила: – Шансов пятьдесят на пятьдесят, так что я ещё побарахтаюсь.

Но барахтаться я хочу со спокойной душой, – с мягкой улыбкой добавила Вероника Семёновна.

‍Когда Оксана летела домой, она почему-то больше всего боялась жуткой картины больничной койки, на которой будет лежать измождённое тело с бритой головой. Но мама выглядела так же, как обычно, разве что чуть

похудела, а вот в квартире поселился странный, совершенно незнакомый запах лекарств. Не противный, скорее – тревожащий.

– А где этот? Ну, папашка… – Он сказал, что временно поживёт в комнате матери, потому что не любит больничный запах. Его тошнит, – чуть усмехнулась мама.

– Ну да… Как же иначе… *** Как ни противно было, а с отцом пришлось встретиться. Старая московская коммуналка с широченным коридором, заставленным древними шкафами, висящими на стенах велосипедами и совершенно неуместным здесь почти неприлично ярким скейтом, встретила её привычным запахом вареной капусты и хозяйственного мыла.

Знакомая комната бабушки слегка преобразилась: на окне висели новые шторы с огромными цветами и люрексом, вместо древней кровати со скрипучей металлической сеткой и стопкой старых матрасов стоял новый диван, обтянутый фиолетовым велюром, а на полу перед ним лежал коврик, раскрашенный под леопарда.

На старом обшарпанном трюмо, где раньше стояли пустая бутылочка от духов «Красная Москва», грязная мраморная пудреница с трещиной на крышке и шкатулка, в которой хранились древние пуговицы, сломанное серебряное кольцо и порванные янтарные бусы, теперь батареей стояла дамская косметика. Пластиковые бутылочки различных размеров заняли почти все место. С краю лепилась уже потёртая косметичка из кожзама под зебру и валялись несколько использованных ватных дисков с грязно– рыжими и чёрными следами-разводами.

– Это что? – Оксана кивнула на заваленное дамским барахлом трюмо.

– Не твоё дело! Это мамаша твоя болеть вздумала, а я ещё мужчина молодой! – На роже папашки не отразилось даже тени стеснения.

– Ну, развёлся бы и потом гулял, как хочешь.

– Я что, на идиота похож?! – папашка от возмущения даже дёрнул пухлыми плечами, обтянутыми полосатым банным халатом. – Не буду же я всю жизнь в коммуналке жить! Ты мне всё-таки дочь, так что наследство поделим… Больше Оксана слушать это ничтожество просто не смогла и выскочила из его комнаты, не прощаясь: её трясло от ненависти и от того, что этот...

папашка в очередной раз растоптал крошку надежды, которая, как выяснилось, все ещё где-то жила в ней. Никакой благодарности к жене он не испытывал и помогать ей явно не собирался.

Больше дочь с мамой не спорила, и визит к нотариусу состоялся. Ехать к ней и Олегу домой Вероника Семеновна наотрез отказалась, пообещав звонить каждый день и предупредить, когда подойдёт время операции.

Оксана всегда считала, что мама её совершенно не умеет врать, и домой улетала со слабым чувством надежды: мама явно настроилась на длительное лечение и борьбу и обещала держать в курсе всех изменений.

*** Некоторое время звонки были довольно регулярными, а потом мама объявила, что есть улучшения, и пока можно не беспокоится. Ксюша всё равно собиралась приехать летом, потому чуть выдохнула и принялась ждать законного отпуска. Звонила маме чаще, чем раньше, и успокаивалась, слыша спокойный, даже бодрый тон.

Когда незнакомый мужской голос сообщил ей о смерти Вероники Семёновны Гореловой, просто не поверила и сочла это чьим-то злым розыгрышем. Однако телефон мамы молчал, и только когда Ксюша додумалась позвонить ей на работу, на склад металлоконструкций, где мама долгие годы работала товароведом, тётя Нина, мамина старая приятельница по работе, со слезами в голосе сообщила: – Так и есть, Ксюшенька… Ты не переживай, детка, с похоронами мы поможем. Мы тут и денег уже собрали, и… – Нина разрыдалась.

Похороны прошли тихо и спокойно, и даже папашка вёл себя достаточно прилично, так как ещё не знал о дарственной. В последний путь Веронику Семёновну провожали сотрудники с работы, соседка Марина, с которой они иногда выручали друг друга разными мелочами, и пара школьных подруг Оксаны, которые пришли помочь.

Сама Оксана запомнила все это не слишком хорошо, полностью полагаясь на своего мужа. Олег и занимался всем подряд: бегал по кабинетам и водил её, оглушённую горем, пальцем тыкая в лист, где нужно поставить подпись.

Олег же и пообещал в следующем году заменить деревянный крест на нормальный памятник: – Раньше нельзя, Ксюшенька, земля осесть должна.

*** Оксана с трудом воспринимала окружающий мир. Ей казалось, что люди, дома и деревья находятся где-то там, за толстым и мутным стеклом. Она плохо слышала и понимала, что именно ей говорят и чего от неё хотят.

Обеспокоенный Олег даже пригласил на дом какого-то медика, который пытался задавать вопросы и уехал, оставив на столе пачку голубеньких таблеток. В таком состоянии Ксюша находилась больше двух недель.

Заканчивался длинный северный отпуск, и Олег всерьёз подумывал о том, что, может, черт с ней, с работой, может быть, отправить жену в санаторий?

Спала Оксана не просто плохо, а отвратительно. Ей постоянно снилось, что она падает в какой-то туннель без дна, и от этого падения она вздрагивала и просыпалась. Даже днём, когда она от усталости задрёмывала в кресле, сон повторялся снова с отвратительной навязчивостью.

За четыре дня до выхода на работу кое-что изменилось. Вечером, ворочаясь рядом с мужем и боясь снова соскользнуть в бесконечный туннель, она вдруг испытала странное чувство – мама была рядом...

– Спи, моя девочка, спи… Фраза прозвучала где-то в голове, и Оксана, послушно закрыв глаза, провалилась в сон. Странный и ни на что не похожий сон.

Счастливая молодая девушка, которая почему-то казалась Оксане мамой, улыбаясь проговорила: – Если бы ты знала, Ксюшенька, как здесь интересно! Не надо плакать, детка моя. А ты должна быть спокойной и хорошо доносить беременность.

– Беременность?!

– Да! У меня будет внучка, – девушка улыбнулась совершенно маминой улыбкой. – Жаль, что я её не увижу, но она очень красивая и умненькая.

– Мама… мама, не уходи!

– Мне пора, детка. А ты должна жить собственную жизнь и не слишком часто оглядываться на прошлое.

– Ты ещё придёшь?!

– У каждого свой путь, Ксюшенька. Оставайся жить счастливо, моя девочка…

Глава 1

Вероника Семёновна проснулась, но глаза открывать не спешила, чтобы не сбить остатки воспоминаний о ярком и немного смутном, но необычном сне. Там, в этом самом сне, она разговаривала с дочерью и почему-то прощалась с ней. Ксюша была беременна, и Вероника Семёновна совершенно точно знала, что они ожидают девочку. Мысль о внучке настолько увлекла её, что к собственным реальным ощущениям прислушалась она далеко не сразу.

Обдумав несколько вариантов имён для малышки, Вероника Семёновна сама же себя и одёрнула: «Ой, да пусть назовут как хотят! Главное, что девочка будет здоровенькая и хорошенькая, а роды – лёгкими», – почему– то она была свято уверена, что именно так все и случится: и лёгкие роды, и появление на свет крепкой хорошенькой малышки.

Мысли, безусловно, были приятные, но через некоторое время в горле слегка запершило, и захотелось откашляться. Стало страшновато: скорее всего, с разрезанным и зашитым животом кашлять будет весьма некомфортно.

«А вообще – странно… операция же уже прошла? Ну да, я хорошо помню, как анестезиолог велел считать до десяти… и еще прищепку эту на палец

нацепили… но почему-то ни боли, никакого неудобства я не ощущаю.

Может, ещё от наркоза не отошла?», – после этого Вероника Семеновна почувствовала – затекло плечо, и совершенно естественным движением перелегла на спину. По-прежнему ничего и нигде не болело, но теперь открывать глаза стало страшно. Да и запах в комнате был совершенно не больничный.

Пахло дымом и почему-то – свежим сеном, ещё какой-то специфический резковатый запах горечи. Такой бывает, когда в банный веник добавляют стебли полыни. И вся эта коллекция ароматов совершенно точно не имела никакого отношения к больнице.

По-прежнему не открывая глаза, и все еще чуть вялая со сна, она протянула руку и, очень легко касаясь неожиданно плоского живота, испуганно подумала: «Никакого разреза… ведь если бы был разрез, я бы его чувствовала? Получается, операцию отменили? Надо позвать медсестру…».

Вероника Семёновна открыла глаза, растерянно оглядела наполненную солнечным светом совершенно чужую странную комнату, на мгновение задержалась взглядом на камине, в котором тихо догорали поленья, и снова зажмурилась. Галлюцинация была настолько яркой и реалистичной, что охватившая её растерянность стала почти пугающей.

«Это… это что за мираж? Неужели от наркоза такое мерещиться может? А где же тогда кнопка вызова медсестры… или я все ещё сплю?» Её раздирали совершенно противоречивые желания: хотелось открыть глаза и все рассмотреть внимательно, чтобы потом, когда она придёт в себя, вспоминать детали этого необычного яркого сна, и очень хотелось зажмуриться ещё сильнее и натянуть одеяло на голову, чтобы не видеть этих странных, но таких реалистичных вещей.

От шока сердце стучало так, что Вероника Семёновна невольно приложила ладонь к груди и тут же испуганно отдёрнула её: тело под ладонью было совершенно чужим! Чувствуя, что сходит с ума, и все ещё боясь открыть глаза, она затаила дыхание и, резко подняв обе руки, потрогала через плотную шероховатую ткань молодые и упругие груди.

«Господи, даже размер не мой…», – почему-то эта деталь показалась особенно обидной. Сама Вероника Семёновна была обладательницей крупного, даже массивного, бюста, которого всю жизнь немножечко

стеснялась. Сейчас, ощущая под руками скромную «двоечку», она ощущала накапливающуюся панику...

Очевидно, именно из-за этого странного состояния она и пропустила все звуки извне, потому сильно вздрогнула, когда кто-то дотронулся прохладной ладошкой до её плеча, и детский голосок спросил: – Николь, ты пришла в себя?! Ты правда пришла в себя? Ну, пожалуйста, открой глаза!

Голос был мягкий, детский и совершенно не опасный. Девочка очень-очень хотела, чтобы неведомая Николь открыла глаза, и Вероника Семёновна, не слишком соображая, почему она отзывается на этот голос, машинально послушалась.

Девочка действительно оказалась очень милой, и у Вероника Семёновны уголки губ сами собой начали приподниматься, формируя слабую улыбку.

– Я знала, что ты выздоровеешь! Подожди чуть-чуть, я сейчас позову маму!

– с этими словами девочка резко повернулась, подхватила длинную неудобную юбку и побежала куда-то, громко крича: – Мама! Николь очнулась! Мама… Казалось, малышка бежит по широкому гулкому коридору, дающему слабое эхо. Голос её отдалялся, а потом и вовсе пропал. Но буквально через пару минут откуда-то издалека послышалось невнятное бормотание и новые непонятные звуки. Через несколько мгновений Вероника Семёновна поняла: кто-то идёт сюда, к этой кровати. Кто-то незнакомый.

Совершенно не понимая, что делать, как реагировать на эту малышку с её радостью, как воспринять чужое тело, которое называют непривычным именем «Николь», и у кого спрашивать объяснение, Вероника Семёновна поступила по примеру всем известного жука притворяшки: крепко зажмурила глаза и отвернулась к стенке.

Буквально через минуту мягкий женский голос позвал её: – Николь… Николь, дорогая моя, тебе лучше?

Вера только крепче зажмурила глаза, испытывая странную панику. Одеяло чуть поползло с её плеча, и мягкая женская ладонь погладила по голове, приговаривая.

– Николь, милая, если ты пришла в себя, пожалуйста, дай нам знать!

Клементина очень волнуется и стала совсем плохо спать.

Чувствуя, что отлежаться и отмолчаться просто не получится, Вероника Семёновна медленно подобрала ноги, полубоком села на кровати, придерживая одеяло у горла и как бы отгораживаясь им от этого странного мира. Никаких внятных мыслей или объяснений в голове у неё не было: слишком уж странной и необычной оказалась ситуация.

Перед ней стояла миловидная блондинка лет тридцати пяти, чуть полноватая, но с таким мягким, почти безвольным лицом, что какой-то инстинктивный страх начал потихоньку отступать. Рядом с блондинкой нетерпеливо топталась та самая девочка, и только сейчас Вероника Семеновна рассмотрела её внимательно.

Лет десять-одиннадцать, худенькая, цвет волос идеально совпадает с материнским, но вот выражение лица – совсем другое. Нет слабости и вялости матери, зато есть яркий интерес к жизни, а нахмуренные светлые бровки говорят о некоторой доли упрямства. Девочка была миловидная, и понятно становилось, что вырастет она настоящей красавицей. Но даже по резковатым движениям тела становилось понятно, что сладить с маленькой егозой не так и просто. Малышка настороженно посмотрела на Веронику Семёновну и тонким голоском уточнила: – Ты больше не будешь в обморок падать? Знаешь, как сильно я испугалась!

Ты совсем-совсем белая была и ужасная… – Клементина, – блондинка огорчённо покачала головой, мягко добавив: – Нехорошо так говорить про сестру, моя девочка.

– А пусть она больше не падает!

Женщина перевела взгляд на Веронику Семёновну и спросила: – Ты чего-нибудь хочешь, Николь? Ева сейчас занята стиркой, но если тебе нужно попить или еды…

Прислушавшись к себе, Вероника Семёновна поняла, что больше всего она хочет в туалет. Совершенно не понимая, как объявить об этом непонятной блондинке, она неловко отвела взгляд, и женщина, похоже, догадалась: – Клементина, выйди, пожалуйста, и закрой за собой дверь.

– Но, мама, я же хочу… – Прошу тебя, душа моя, не капризничай, скоро я снова позову тебя.

Недовольная малышка чуть раздражённо фыркнула, вырвала свою ладошку из руки материи и ушла, хлопнув дверью. Женщина, чуть порозовев, тихо уточнила: – Ты хочешь облегчиться, Николь?

Вероника Семёновна молчала, и женщина, нагнувшись, вытянула из-под кровати большой глиняный горшок с неуклюжей ручкой и крышкой: – Давай я помогу тебе, дорогая моя, ты ещё слишком слаба, чтобы сделать это самой.

Зов организма был настолько сильный, что Вероника Семёновна только вздохнула, но не рискнула сопротивляться. Вставала она осторожно, почему-то опасаясь, что это молодое тело не будет её слушаться, но ничего похожего не произошло.

Напротив, воспользовавшись горшком, она с удивлением поняла, что больше нет привычной ноющей боли в коленях, и суставы не хрустят, когда она сгибает и разгибает ноги. Больше, похоже, ей не нужны очки для чтения, так как вблизи она видела просто великолепно. Некоторой неожиданностью стала толстая тёмная коса, упавшая на плечо – раньше Вероника Семёновна была обладательницей светлых, немного рыжеватых волос.

Блондинка деликатно отвернулась, словно не желая смущать девушку, потом, дождавшись шуршания одеяла на постели, подняла и закрыла горшок, и так же мягко и спокойно сказала:

– Сейчас я вынесу его, Николь, и скоро вернусь к тебе. Подумай, дорогая, может быть, ты хочешь чего-нибудь ещё?

Глава 2

Пожалуй, в России не найти ни одной женщины, которая бы хоть несколько раз в жизни не брала в руки любовный роман о всяческих попаданках.

Вероника Семёновна вовсе не была исключением. Разумеется, предпочитала она русскую и французскую классику, полюбив её ещё в школьные годы, обожала исторические романы и, под настроение, баловалась детективами, сильно выделяя Агату Кристи. Из современных же детективных персонажей предпочтение отдавала великолепной Насте Каменской, хотя другие книги Марининой любила не слишком. Но даже в весьма устойчивые литературные вкусы Вероники Семёновны иногда вмешивались случайные истории.

То она наткнулась на распродажу уценённых цветных томиков и, соблазнившись малыми тратами, утащила домой пяток книг. То в бухгалтерии дамы обсуждали новое произведение какого-нибудь сетевого автора, и Вероника Сёменовна, как будто загипнотизированная этими разговорами, брала телефон и покупала на известном литсайте нашумевший роман. Так что и суть термина «попаданка», и все проблемы, связанные с таким процессом, ей были известны. Другое дело, что воспринимала она их отнюдь не как инструкции к действию, а скорее – как забавные сказки для развлечения.

Сейчас, сворачиваясь клубком под одеялом, она совершенно не представляла, как нужно себя вести с чужими людьми. Как не выдать себя?

Как вообще разговаривать на этом языке, совершенно ей незнакомом? Нет, понимала-то она его прекрасно, но это и пугало больше всего. Кто вложил в её голову этот самый чужой язык?!

Пугало не только знание языка. Непривычная, совершенно чуждая обстановка комнаты и отсутствие электрических ламп, странная, даже несколько нелепая одежда девочки и её матери. Горшок под кроватью ярко сигнализировал об отсутствии элементарных удобств, вроде нормального туалета и бегущей из крана воды. Но даже не это было самым пугающим...

Почему-то Вероника Семеновна очень отчётливо себе представила лица приятельниц из бухгалтерии. Что, если бы секретарь директора, почтенная

Мария Анатольевна, зашла к ним в кабинет и сообщила, что она теперь вовсе не Мария Анатольевна, а крестьянка из пятнадцатого века? Она бы шарахалась от компьютеров и считала бы калькулятор дьявольским изобретением. Скорее всего, её пришлось бы отвести к психиатру.

В новом же мире попаданку, скорее всего, отправят на костер как ведьму.

Вероника Семеновна абсолютно чётко понимала, что никогда и никому сообщить о факте своего попаданства она не рискнет. Кто подшутил над бедным товароведом – неизвестно. Может быть – высшие силы, а может быть – какие-нибудь электромагнитные поля. Это не так уж и важно. Важно – не выдать себя!

Ничего лучше потери памяти Веронике Семеновне на ум не пришло.

Поэтому, когда женщина вернулась и, аккуратно спрятав горшок, подвинула к кровати облезлое деревянное кресло со слежавшейся подушечкой, Вероника Семеновна негромко сказала: – Я что, головой ударилась?

– Чем ты только не ударилась, девочка моя, – вздохнула женщина, усаживаясь в кресло. – Ты зачем-то захотела подняться в старую башню, а там же лестница совсем негожая… – Я упала?

– Ты упала и ударилась очень сильно, Николь. Когда Ева нашла тебя, мы думали, что ты умерла... – Женщина, очевидно вспомнив тот момент собственного испуга, тяжело вздохнула, перекрестилась и, стараясь сделать это незаметно, смахнула набежавшую слезу.

Незаметно вытереть не получилось, так как по второй щеке тоже сбежала прозрачная капля. Всхлипнув, женщина вытащила из плотного рукава блузки аккуратный носовой платочек и деликатно вытерла глаза.

– Если бы ты знала, родная, как мы все испугались… Ты была совершенно белая, и нам казалось, что даже не дышишь. Абель побежал в деревню и выпросил у кого-то коня, съездил в город и привёз лекаря.

– А потом? Что сказал лекарь?

– Ты же знаешь, они только и умеют оплату требовать! – Женщина даже слегка нахмурилась, вспоминая не угодившего ей лекаря. – Он осматривал тебя и сказал, что ты просто спишь. А какой же это сон, если мы тебя разбудить не смогли?!

– И долго я пролежала?

– Почти три дня, Николь. Мы дежурили у твоей постели по очереди и пытались хотя бы напоить тебя, но вся вода и даже вино стекали мимо… Клементина плакала, и я уже потеряла всякую надежду… Примерно что-то такое Вероника Семеновна и предполагала. Эта местная девушка, Николь, умерла после падения с лестницы. А её, Веронику, почему-то засунуло в это молодое тело. Значит нужно как-то осваиваться в этом мире и начать с того, с чего начинали все книжные героини: – Наверное, я сильно ударилась головой, когда падала.

– Скорее всего, да, девочка моя. Когда Абель взял тебя на руки, чтобы отнести в комнату, у тебя что-то так страшно хрустнуло в шее! – Женщина снова промокнула слезы, потом мягко улыбнулась, осторожно погладила одеяло в том месте, где были колени Вероники Семеновны, и, уже успокаиваясь, добавила: – Ты пришла в себя, а это главное. Скажи мне, у тебя что-нибудь болит?

Вероника Семеновна прислушалась к собственным ощущениям и неуверенно пожала плечами: – Нет, вроде бы ничего… Только вот с памятью у меня совсем плохо, – сообразила пожаловаться она. – Я имена некоторые забыла… И не только имена. Голова как будто совсем чужая... – она потёрла виски и жалобно посмотрела на блондинку.

– Я так и думала! Если бы этот лекарь что-нибудь понимал в лечении, он бы сразу сказал, что у тебя – сотрясение мозга*! Но ты не волнуйся, дорогая моя, в этом нет ничего страшного. Ещё до замужества, когда я жила в доме папеньки, я видела, как болеет сотрясением мозга садовник. Он упал с верхушки старой яблони и потом долго приходил в себя. Несколько дней даже ходить не мог – падал! А ещё его тошнило, и у него кружилась голова... а потом, когда он смог снова работать, он иногда делал очень

глупые вещи. Например, забывал, куда идёт, и путал имена других слуг.

Представляешь?!

Пожалуй, для Вероники Семеновны этот рассказ о «сотрясении мозга» был просто спасением. Она немедленно начала жаловаться: – И у меня тоже кружится голова. И я не помню вашего имени! Неужели я стану такой же глупой, как ваш садовник?!

– Нет-нет, Николь! Не придумывай таких ужасов! Когда Пауль упал, у него изо рта шла кровь. А у тебя не было ничего похожего! Даже если ты что-то забыла – и я, и Клементина – мы всё тебе расскажем и ответим на все вопросы. Для тебя же главное сейчас – лежать, пока ты полностью не выздоровеешь. А ещё я приготовлю тебе лечебный поссет по рецепту моей матушки. Он всегда помогал папеньке от головной боли! Не пугайся, моя дорогая, ты обязательно поправишься!

Веронике Семеновне стало немного легче, и она, мысленно напомнив себе, что теперь она – Николь, изобразила слабую улыбку и спросила: – Так все же, как вас зовут?

На лице женщины очень ярко промелькнуло огорчение, и она вместо ответа сама задала вопрос: – Ты совсем-совсем не узнаешь меня, милая?

– Совсем...

Огорчённо кивнув на эти слова, блондинка ненадолго задумалась, а потом заговорила: – Меня зовут Милена де Божель. Я твоя мачеха, а Клементина – твоя сестрёнка.

– А отец… – Николь мысленно одёрнула себя и тут же поправилась: – Папенька? Как зовут моего папеньку?

– Ты сирота, моя бедная девочка... – Блондинка снова утёрла слезы и тихо проговорила: – Мой дорогой муж, а твой отец, внезапно умер почти пять лет назад. Именно поэтому мы оказались в таком ужасном положении. А звали моего дорогого мужа Николя де Божель. Ты была его первенцем и единственным выжившим ребёнком от первого брака, и поэтому он дал тебе своё имя.

Женщина рассказывала все это тихим голосом, часто утирая слезы, и девушка, которая изо всех сил старалась привыкнуть к имени «Николь», внимательно слушала каждую фразу, попутно отмечая: «Похоже, у нее глаза постоянно на мокром месте… Кроме того, мачеха – не мать родная. По идее, она и должна оказаться главной злодейкой и всячески портить мне жизнь».

Потом Николь взглянула на мягкое, почти безвольное лицо женщины и усомнилась в собственных выводах.

_____________________ *Сотрясение мозга – лёгкая форма черепно-мозговой травмы с кратковременной потерей сознания.