Текст книги "Графиня де Монферан (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

Глава 3

Николь жила в этом мире уже больше недели, и с каждым днём на неё все сильнее и сильнее наваливались какое-то тупое безразличие и ощущение, что она тонет в болоте. И проблема была вовсе не в мачехе, потому что та оказалась безвольной, но мягкой и очень доброй женщиной, которая искренне жалела и Николь, и свою дочь, но при этом даже не пыталась что– то изменить.

Покойного «папеньку» Николь тоже не раз вспоминала и отнюдь не добрым словом. Похоже, Николя де Божель беспокоило в этом мире только одно: получение наследника. Больше ничем барон не занимался, и имущественные дела семьи ушли в такой глубокий минус, что сейчас любой крестьянин из деревни жил, пожалуй, лучше, чем баронская семья.

Приходилось экономить на всём, не только на дровах, но даже на еде!

Замок был велик, и от этого запустение, царившее в нем, казалось ещё более печальным. Единственная комната, в которой попытались сохранить былое великолепие, называлась трапезной. Там был сделан подиум для так называемого высокого стола. Там были относительно чистые белёные стены и несколько уцелевших стульев и кресел. Там даже лежали дрова в камине, поджигать которые не разрешалось.

– Что ты, Николь! А если вдруг кто-то заглянет в гости, то что мы будем делать?! – мачеха, кажется, действительно пришла в ужас от мысли воспользоваться этими дровами.

Благо, что сейчас за окном стояла поздняя весна, и морозы больше не грозили. Именно поэтому Николь очнулась в отдельной комнате, где остатками хвороста топили камин для больной. Но, со слов болтушки Клементины, которая искренне любила свою сестру и ходила за ней хвостиком, зимой все было гораздо печальнее. Для пресловутых гостей даже хранили отдельно десяток яиц и зарытый в слой соли кусок сала: блюдо можно приготовить быстро и подать на стол. Трогать эту еду запрещалось.

Вдовствующая баронесса с дочерью, её падчерица и горничная Ева жили и спали в одной, самой маленькой, комнате, чтобы не тратиться на дрова.

Единственный мужчина-работник в замке, Абель, не бросал баронскую семью только потому, что был женат на Еве, а та являлась кормилицей госпожи баронессы. Ночевать Абелю зимой приходилось в сене. Живности при замке давным-давно не было никакой, кроме четырёх старых кур, а топить ещё одну комнату для мужчины-слуги семейство не могло.

У каждой благородной жительницы замка было три платья. Одно – парадно-выходное, потёртое и заношенное, но все же из дорогой ткани.

Платья для будней выглядели так же, как и крестьянские: небелёное грубое льняное полотно, крашеное луковой шелухой и уже потерявшее цвет.

Больше всего фасоном платье Николь напоминало кроёную по прямой мужскую рубаху. Ворот затягивался шнурком, а чтобы не пачкать драгоценную одежду, сверху надевался серый фартук из совсем уж старой ткани, напоминающей мешковину. Коллекция неотстирываемых пятен на фартуке поражала воображение разнообразием – было даже розовое пятно от, как сообщила Клементина, цветов… Новая семья Николь откровенно бедствовала. После смерти мужа госпожа баронесса жила тем, что продавала обстановку замка, остатки хорошей посуды и одежды. Достаточно сказать, что на четверых взрослых и ребёнка, живущих под одной крышей, был единственный старый тулуп, в котором зимой можно выйти на улицу. В основном, конечно, тулуп этот носил Абель, на которого и падала честь всех сношений с внешним миром.

Многие вещи Николь просто не понимала, а разговоры с госпожой Миленой заканчивались или тяжёлыми вздохами, или, что ещё хуже, слезами баронессы. Довольно быстро девушка поняла, что мачеху лучше не тревожить расспросами, зато Клементина всегда отвечала очень подробно.

– Детка, я понимаю, что у нас нет денег, чтобы купить дрова. Но ведь ты говорила, что хворост разрешают собирать бесплатно.

– Конечно, разрешают! Если хворост не собирать, он начнёт гнить в лесу. А там, где гниёт старое дерево, будет плохо расти молодое! – важно пояснила сестра и тут же похвасталась: – Это мне господин лесничий рассказал!

– Значит мы можем завтра утром собраться все вместе, пойти в лес и принести домой сразу пять вязанок хвороста? Если топить аккуратно, то его, наверное, хватит, чтобы топить в комнате пару дней. – Николь не очень себе представляла, сколько дров нужно для отопления комнаты, но была твердо уверена, что пять вязанок лучше, чем ничего.

Однако маленькая Клементина, похоже, придерживалась совершенно другого мнения. Она высоко вздёрнула белесые бровки и, подражая матери, сообщила: – Мы не какие-нибудь крестьянки, Николь! Баронессы не могут себя унизить работой!

– Клементина, но ведь мы все равно немного работаем дома… – растерянно сказала Николь. – Твоя мама по утрам варит кашу, я помогаю Еве стирать, иногда кто-то из нас моет посуду.

– Вот ты смешная! Кто же увидит, что мама стоит на кухне? А чужим ни Абель, ни Ева никогда об этом не расскажут!

Николь оторопело помолчала, не зная, что ещё сказать, а сестрёнка важно пояснила: – Главное ведь, что никто не знает, что мы, баронессы, работаем.

При замке существовал небольшой огород, который обрабатывали Абель и Ева. Пустой земли рядом казалось достаточно, чтобы вырастить ещё столько же овощей, сколько снимали с возделанной. Но Абель и Ева были немолоды и просто не справились бы с таким наделом. Именно поэтому баронессе приходилось стоять у плиты, варя пустую кашу для всей семьи: слуги с утра до вечера возились на земле. Зимой, когда огорода не было, разумеется, баронесса не утруждала себя работой.

Замок был пуст и зарастал паутиной, только в трапезной раз в месяц обметали потолки и собирали пыль по углам. Когда-то в этой каменной махине могли спокойно разместиться около сотни человек. За вечерним пустым чаем – его пили, чтобы перебить чувство голода, так как крупу надо было экономить – баронесса рассказывала, как в детстве гостила здесь один раз.

– … только горничных и поварих было чуть не десяток! И кузница, и швейная мастерская, и ткацкая, и даже шорник в замке был! Конечно, когда я выходила замуж за твоего папу, бедная моя сиротка, – она погладила по светлым волосам притихшую Клементину, – от былого великолепия мало что осталось. Но все же тогда было ещё две деревни. К сожалению, в неурожайные годы их пришлось продать… – со слезами в голосе закончила она.

Глава 4

Первая же попытка поговорить с мачехой серьёзно закончилась для Николь весьма печально: баронесса расплакалась и успокоить женщину стоило больших трудов. А ведь Николь всего лишь предложила мачехе попробовать зарабатывать каким-нибудь женским рукоделием.

В прошлой жизни она не была слишком уж искусной мастерицей, но, как и многие, была научена мамой и бабушками самым простым вещам. Могла связать носки или симпатичные рукавички, сострочить на машинке какое– нибудь не слишком сложное изделие типа фартука или ночнушки, умела немного вышивать и разумеется, вполне прилично готовить. Однако услышав от Николь предложение купить ниток, навязать кучу рукавиц и по осени продать все это баронесса пришла в ужас.

– Как можно, дорогая моя! Твой покойный папенька не простит мне такого, когда мы встретимся у Престола Предвечного.

– Госпожа Милена, но ведь никто не узнает, что это сделали мы. Пусть думают, что это связала Ева… – Ева не обучена такому искусству, Николь. Пойдут разговоры… Нет-нет, дорогая, это решительно невозможно!

Николь, раздражённая нищетой и полуголодным существованием ответила, возможно, излишне резко: – Зато у нас появится какое-то количество дополнительной еды! Госпожа Милена, Клементина растёт и девочке нужно хорошо питаться. А зима? Что мы будем делать зимой?!

Милена де Божель разрыдалась и у Николь сжалось сердце – так жалко было беспомощную баронессу. Настаивать она больше не стала, но некоторая капля раздражения в душе все же сохранилась. Ей самой казалось, что ради здоровья и счастья собственной дочери можно наплевать на любые условности. Но Милена плакала тихо и беспомощно, жалобно всхлипывая и Николь уступила. Тем более, что прорыдавшись, госпожа де Божель сообщила весьма важную информацию, касающуюся её падчерицы непосредственно: – Пойми, детка моя, мы не можем заниматься ничем таким ещё и потому, что сплетники могут погубить твоё будущее. Как ты думаешь, милая, если такие разговоры дойдут до твоего жениха, то не потребует ли он расторжения… – Жениха?! – от неожиданности Николь перебила мачеху, но та лишь мягко качнула головой, выражая своё неодобрение и со вздохом пояснила: – Да, моя девочка. Мне жаль, что память пока ещё не вернулась к тебе, но у тебя есть жених! Это очень хорошая партия! Твой отец побеспокоился об этом, когда ты была ещё совсем малюткой.

Новость слегка огорошила Николь и совершенно точно не вызвала восторга. Она принялась аккуратно расспрашивать Милену. Женихом нищей баронессы Николь де Божель был граф Клод де Монферан. Богатый

и красивый молодой человек из графства Монфер расположенного в пяти днях пути от баронского замка.

– Госпожа Милена, а когда граф последний раз навещал меня?

– О, дитя моё, это было очень давно. Граф тогда был милым ребёнком и приезжал к нам в гости, когда тебе было лет десять. Да-да… У Клементины тогда был день ангела и покойный граф де Монферан, отец нынешнего, подарил ей отрез восхитительного алессинского шелка.

Дальше Милена принялась вспоминать роскошный рисунок золотом, который был вышит на этом самом отрезе в виде каймы, и рассказывать, сколько слез она пролила, когда пришлось продать эту роскошь.

– …это было такое горе, моя дорогая! Я всю ночь молилась Господу, чтобы он подсказал мне верный путь, но так ничего другого и не смогла придумать. Моя бедная малышка останется бесприданницей… – и госпожа Милена снова начала утирать слезы.

Дождавшись, пока мачеха хоть немного успокоится, Николь вышла на улицу, чтобы прийти в себя. Она и сама была чем-то похожа по характеру на вдовствующую баронессу и всю жизнь предпочитала плыть по течению, не споря со сложившимися обстоятельствами, но сейчас, когда они без малого голодали из-за устоявшихся представлений Милены, Николь была искренне возмущена такой покорностью.

Она не могла понять, почему мачеха отвергает даже такое крошечно нарушение правил приличия, и предпочитает жить впроголодь. Да ладно бы она жила так сама! Но ведь так же живёт её собственная дочь, маленькая Клементина! Хотя за столом Николь часто обращала внимание на то, что порция каши для младшей сестрёнки иногда даже больше материнской.

Грубо говоря, мачеха предпочитала голодать сама, отдавая лишнюю ложку еды в пользу дочери. То есть, своего ребёнка она любила. Но при этом не хотела шевельнуть даже пальцем, чтобы изменить судьбу девочки! Это было то, что Николь совсем уж не могла понять.

Всю прежнюю жизнь она провела работая. Заботы по дому начали падать на девочку лет с шести-семи, потом их количество только росло. Учёба и подработка, чтобы не сидеть у матери на шее, затем настоящая работа, замужество и рождение дочери и полный комплект обязанностей по дому.

Труд всегда был частью существования Вероники Семёновны и сейчас для Николь такое отвращение к самообслуживанию казалось чем-то диким.

Вечером, за пустым чаем, как только Ева увела Клементину спать, Николь вновь попыталась вернуться к вопросу заработка: – Госпожа Милена, но неужели вам не хочется, чтобы малышка Николь ложилась спать сытая? Мы с вами вдвоём вполне можем заработать хоть немного денег и купить еды дополнительно. Ведь малышка только растёт и голод может плохо сказаться на её здоровье.

В этот раз мачеха не плакала, но также твердо отказалась от подработки, сообщив, что осенью станет легче, потому что будут овощи со своего огорода, а кроме того… – …тебе уже исполнилось семнадцать лет, милая.

– И что?! Что это меняет, госпожа Милена?

– К осени должен приехать твой жених, дорогая, и я не могу допустить, чтобы ты сама испортила свою репутацию. Ты просто не понимаешь, каким последствиям это может привести!

Сердце Николь неприятно сжалось при мысли о том, что её, грубо говоря, продадут за кусок хлеба. А милая госпожа Милена ещё и добавила: – Граф довольно богат, дорогая, и я очень надеюсь, что ты поможешь своей сестре получить приличное приданое. Ты же всегда любила малышку Клементину и обязана позаботиться о ней.

С точки зрения Николь ситуация была не слишком приятная. Получается, что ей нужно будет выпрашивать деньги у своего мужа, чтобы поддержать мачеху и сестрёнку. Она утешила себя тем, что может быть на новом месте жительства ничего выпрашивать и не придётся: «В конце концов, я могу придумать там, в графстве, какую-нибудь не сложную работу вроде тех же носков и, продавая потом все это, буду отправлять деньги сюда. Нельзя допускать, чтобы малышка голодала, а раз уж Милена такая упертая… Главное – дожить до осени!»

Глава 5

Гаспар Шерпиньер служил личным секретарём их сиятельства графа Клода де Монферана уже много лет. Патрона он не любил, а моментами даже ненавидел, но был слишком мягкотел, чтобы уволиться с сытого места и потому терпел и дурное обращение графа, и его скотские привычки, и многое другое.

Сам Гаспар родился хоть и в дворянской семье, но был третьим сыном нищего и не титулованного отца, в детстве ему не раз пришлось голодать и унижаться ради куска хлеба в богатых домах и, когда двоюродная тётушка нашла ему это место – был счастлив и согласен мириться с любым свинством. Иногда господину Шерпиньеру даже приходилось сносить побои, зато в другой раз граф брал его в собутыльники и долго, со слезами на глазах, изливал душу молчаливому секретарю.

Вот и сегодня из светлость вернулся из королевского дворца в бешенстве и притихший Гаспар не знал, чем кончится день: пьянкой или побоями. С его точки зрения страдания графа выглядели довольно бестолковыми.

Месье Шарпиньер искренне не понимал, какая разница графу, обладающему такими богатствами, что о нем говорят придворные. В глазах Гаспара терзания графа представлялись сущей глупостью. Подумаешь – незаконнорождённый!

*** Сам граф Клод де Монферан крайне болезненно переносил шепотки и насмешки за спиной. Он был богат, молод, здоров и даже хорош собой. И все эти достоинства перечёркивались тем, что его королевское величество не дал вовремя разрешения на брак его, Клода, родителей. Он был незаконнорождённым. И об этом печальном факте окружающие ему никогда не позволяли забыть!

Разрешение на брак не было дано по вполне убедительной причине: король в это время находился при смерти. Он так и умер, практически не приходя в себя, и на его место заступил сын. Год при дворе держался строгий траур и, хотя покойный граф-отец лично ездил ко двору, попасть на приём к повелителю он не смог.

К ужасу матери, каждый день умолявшей жениха, с которым она согрешила, не ждать королевского разрешения, а обвенчаться тайно, покойный граф отказывал беременной невесте в этой малости – боялся королевского гнева. Благодаря столь нелепому стечению обстоятельств Клод родился за четырнадцать месяцев до того, как от нового короля было получено долгожданное разрешение и его родители, наконец-то, сочетались законным браком.

Сперва граф-отец не слишком то и расстраивался, утешая жену тем, что следующий сын будет законным и титул графа передадут ему, но и старшего сына он никогда не обидит. Но к великому огорчению Юбера де Монферана, жена подарила ему после сына только двух дочерей, скончавшись при последних родах.

Граф Юбер был ещё достаточно крепок телом в свои тридцать пять лет и через год привёл детям мачеху, которая не могла забеременеть долгие четыре года, а потом все же родила младенца. К великой горести Юбера де Монферана новорожденный сын умер вместе с матерью через сутки, даже не успев принять крещения.

Клоду, который тогда ещё не был удостоен чести носить фамилию Монферан, на тот момент стукнуло уже двенадцать лет. Он многое понимал в разговорах слуг и в шепотках за спиной. Да и родной отец относился к нему несколько пренебрежительно, искреннее не считая его достойным наследником славного имени.

Третью жену граф привёл в дом через два месяца после смерти второй, даже не озаботившись выждать приличный траур. Но и здесь его постигла неудача: как и обе предыдущие графини, семнадцатилетняя Этель де Монферан умерла родами спустя всего полтора года после свадьбы.

Рождённая ею девочка прожила почти две недели и, как крещённая носительница фамилии, была упокоена в семейном склепе.

Смерть третьей жены слегка надломила характер Юбера де Монферана, возраст которого уже давно перевалил за сорок, и он повез единственного сына в королевский дворец, чтобы припасть к ногам короля и молить его признать незаконного отпрыска наследником рода.

Именно там, во дворце, пятнадцатилетний Клод хоть и получил разрешение от его величества считаться наследником фамилии Монферан, сполна хлебнул насмешливых взглядов и шепотков за спиной от разодетых придворных. Больше всего юного наследника злило то, что отец

предпочитал не вступать в конфликты, а делать вид, что не слышит злых шуток.

Юбер де Монфран может и был не лучшим отцом, но прекрасно понимал, что наследника рода ждут большие сложности. Клод не знал, кто именно посоветовал отцу сделать этот дурацкий ход – заключить брачный контракт с каким-нибудь пусть не богатым, но старинным и уважаемым родом. Зато поездку из дворца в земли какого-то обедневшего баронишки юный наследник запомнил прекрасно.

Пусть в дороге папаша и расписывал ему, какие замечательные герои и военачальники были в роду баронов де Божель, с каким уважением умерший король относился к молодому Николя де Божелю, все это казалось Клоду совсем не важным. Он видел перед собой только нищее семейство, которое изо всех сил пыталось скрыть эту вопиющую нищету.

Дорогим гостям были предоставлены лучшие комнаты, которые неприятно поразили выросшего в сытости Клода своей убогостью. Юного наследника де Монферан познакомили с будущей женой. Тощая краснеющая десятилетняя девочка, одетая в чужое, не по возрасту большое бархатное платье, неуклюже подшитое на скорую руку, вызвала у него только пренебрежительное отвращение.

Зато отец девочки, тот самый нищий баронишка, получил искреннюю ненависть только потому, что не согласился сразу отдать свою дочь за подрастающего наследного и признанного графа. Клод беззастенчиво подслушал разговор, когда его отец почти унижался, уговаривая старого друга помочь ему и дать согласие на будущий брак.

– Николя, ты спас меня тогда, на поле боя… ты всегда был прекрасным воином и благородным человеком! Умоляю тебя, помоги моему сыну!

Трясущегося от ненависти Клода, прячущегося в пыльных ветхих драпировках у дверей, собеседники не замечали. А вот он прекрасно видел, как его отец, богатый и могущественный граф, выложил перед нищим бароном кошель с золотом, чтобы склонить его к нужному решению.

Гостить в замке барона пришлось достаточно долго. Сперва привезли из города законника и подписали бумаги, затем – на деньги графа – пышно отметили помолвку: с приглашением соседей и роскошным пиром. Потом ещё праздновали день ангела новорожденной дочери барона...

И каждый день юный наследник получал на завтра ненавистную овсянку, а на обед – постную и безвкусную похлёбку. И только ужин в замке подавался относительно нормальный, с куском мяса и вином. Разумеется, все эти «роскошества», и жилистое мясо, и кислое отвратительное вино, ставились на стол только перед мужчинами. Белокурая жена барона и тощая чернявая дочь обходились на ужин хлебом и сыром.

Глава 6

Колокольчик в кабинете барона серебристо звякнул, и месье Шерпиньер, перекрестившись, робко заглянул в дверь.

– Входи, Гаспар. У меня есть для тебя поручение.

Мелко закивав, секретарь подошёл к пустому письменному столу, за которым восседал граф, всем видом показывая, что готов исполнить любое поручение патрона. Граф злился, это было заметно, и хоть как-то выражать своё неудовольствие в этот момент Гаспар опасался. Стараясь не встречаться взглядом с хозяином, он терпеливо стоял и ждал, пока его сиятельство соизволит заговорить.

– Сегодня король напомнил мне о моем брачном договоре, – спокойно начал граф. – У меня нет желания ехать за баронессой. Я хочу, чтобы ты оформил все документы, а главное – доверенность на своё имя. Через неделю ты выезжаешь в баронство де Божель и там обвенчаешься вместо меня. Мою жену привезёшь сюда, в столицу. Я желаю сразу же представить её ко двору, чтобы показать его величеству. Ты все понял?

– Всё понял, господин граф, – почтительно поклонился Гаспар и робко уточнил: – Мне нужно будет взять с собой вашу карету, или же супруга ваша предпочтёт путешествовать в своей?

По совершенно непонятной причине этот вопрос окончательно выбесил графа, и тот, схватив со стола массивное пресс-папье, запустил в секретаря.

Месье Шерпиньер привычно увернулся, а граф, вскочив и тяжело опёршись руками о стол, принялся орать так, что вздулась вена на лбу:

– В своей карете?! В своей?! Да у этой девки нет своего платья, не то что кареты! Отец навязал мне нищенку из-за своей глупости!

Точно так же, как он мгновенно вспылил, граф мгновенно и успокоился, уселся на место и почти равнодушно сказал: – Возьмёшь дорожную карету и достаточное количество охраны, мне не нужны потом сплетни, что я даже не смог доставить жену ко двору. И спроси у Ингрид, у кого она заказывает бельё и платья. Закажи у этих мастериц всё, что может понадобиться бабе на первое время. Я не хочу позорится из-за её нищеты... Два платья попроще и бельё возьмешь с собой.

А два туалета потребуй сделать достойными и денег не жалеть. Пусть эти платья будут готовы к вашему возвращению. Мне еще эту самую жену королю показывать. Есть вопросы?

– Нет, господин граф, я все понял.

– Ступай… – граф раздражённо махнул рукой, знаком давая понять, что убраться секретарю требуется побыстрее.

*** Шведка по имени Ингрид, грудастая блондинка с потрясающе нежной кожей и красивым грудным голосом, жила в доме графа уже более двух лет.

Остальные любовницы, как правило, так надолго не задерживались.

Попользовавшись простолюдинкой или нищей дворянкой, граф де Монферан без зазрения совести выгонял их из дома, и это для девушек был ещё лучший исход. Одну не слишком покорную горожанку в своих землях он просто отдал для развлечения войскам. Желающих нашлось много, и девушка прожила меньше трёх месяцев.

Только Ингрид имела характер и могла изредка справляться с приступами бешенства графа. Она частенько бывала бита, и на её нежной бархатистой коже почти никогда полностью не сходили синяки, но чем-то она цепляла владетельного графа, и выгонять её он не торопился.

Между любовницей и секретарём графа существовал равнодушный нейтралитет. Пожалуй, даже можно сказать, что месье Шерпиньер относился к шведке с симпатией: она, в отличие от офицеров и даже капралов графского войска, никогда не пыталась унизить или оскорбить Гаспара.

Вот и сейчас, выслушав просьбу секретаря, Ингрид равнодушно продиктовала ему два адреса и только потом уточнила: – Он собирается завести новую девку?

Не слишком уверенный, что он вправе рассказать о данном поручении, Гаспар замялся. Эта заминка удивила блондинку настолько, что она встала со своего места и, подойдя к секретарю, подняла голову, вглядываясь ему в глаза.

– Что такое, месье Шерпиньер? Граф не велел вам говорить об этом?

Странно! Обычно он не слишком стесняется приводить в дом женщин.

Впрочем, не хотите – не говорите… Блондинка уже повернулась к нему спиной, когда месье Шерпиньер, сам не понимая почему, тихо сказал: – Господин граф отправляет меня за своей женой.

От резкого поворота взметнулись пышные юбки, и Игнрид, с удивлением глядя на секретаря, уточнила: – Женой?! Я думала, Клод холост… – Да, господин граф холост, но… это будет брак по доверенности, и я должен привезти госпожу графиню сюда, в столицу... Только умоляю, госпожа Ингрид, не выдавайте меня!

Последовала минутная пауза – казалось, блондинка обдумывает новость.

Затем она равнодушно кивнула и ответила: – Не стоит волноваться, месье Шерпиньер. Я не собираюсь задавать Клоду вопросы, да и мне, по большей части, все равно.

Секретарь вышел за дверь, в глубине души проклиная себя за болтливость и старательно успокаивая себя же тем, что госпожа Ингрид никогда не доставляла ему неприятностей, и вполне возможно, что и в этот раз все обойдётся.

***

Через шесть дней, краснея и смущаясь, Гаспар присутствовал в мастерской белошвейки, где при нем укладывали в сундук дамское нижнее бельё: – …чулки шёлковые – четыре пары, – перечисляла хозяйка. – Цвета: авроровый*, альмандиновый**, аполлон*** и блё-д-амур****. Сорочки нижние, четыре штуки, из блондового***** батиста. Панталоны дамские с кружевами арманд цвета берилл******… До сей поры месье Шерпиньеру не приходилось сталкиваться с такими роскошными женщинами, которые могли бы себе позволить всю эту одежду. Весь его любовный опыт сводился к встречам с крестьянками и обходился, обычно, в две-три мелких монеты. Но и такое развлечение он позволял себе крайне редко, так как копил деньги на собственный домик, мечтая когда-нибудь избавиться от своей службы.

Сейчас, разглядывая все эти удивительные изделия, щедро украшенные тончайшими кружевами, нежной вышивкой и атласными бантами, воздушные и лёгкие настолько, что к ним страшно было притронуться, Гаспар чувствовал не только смятение, но и огромное желание увидеть ту, кто будет носить всё это.

Уши его пылали, так же как и щеки, по виску сбежала капля пота, и одна из мастериц, совсем молоденькая девочка, не удержавшись, звонко рассмеялась, лукаво поглядывая на потеющего мужчину. Однако пощёчина хозяйки быстро привела нахалку в чувство.

– Месье Шерпиньер, должна ли я приложить счёт к этим вещам? – уточнила дородная хозяйка мастерской.

– Нет, госпожа Мадлен, присоедините его к счетам госпожи Ингрид и отправьте в дом господина графа. Расчёт будет производиться как обычно.

________________

авроровый* – светлый оранжево-розовый или жёлтый с красноватым отливом, устрично-розовый.

альмандиновый** – тёмно-вишнёвый, от названия разновидности граната – альмандина.

аполлон*** – светло-коричневый или телесного цвета с голубым или белым отливом.

блё-д-амур**** – голубовато-серый (от фр. bleu d’amour – «любовный синий»).

блондовый***** – светлый с золотистым отливом, по названию кружев «блонд».

берилл****** – зеленовато-голубой