Текст книги "Графиня де Монферан (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

Глава 7

Парижель Резиденция правящего дома отель Ля-Валуант Покои дофина Франциска де Валуанта В покои брата принцесса Евгения пришла после очередной стычки с мерзавкой Изабеллой. На глазах принцессы кипели злые слезы, но она сдерживалась до тех пор, пока лакей не закрыл за ней дверь.

– Франциск, это решительно невозможно!

– Опять младшая де Рителье? – дофин досадливо нахмурился и кивнул сестре на стоящее рядом кресло. – Садись.

– Да! Эта дрянь наступила мне на подол платья и чуть не содрала верхнюю юбку публично! А потом просила прощения с таким издевательским видом.

Прижимая ручки к тощей груди… – Успокойся, Евгения. Ты прекрасно знаешь, что жаловаться отцу бесполезно.

Принцесса отвернулась, стирая слезы и часто задышала, пытаясь успокоиться и не скатиться в истерику. Франциск был совершенно и абсолютно прав: жаловаться королю бесполезно…

***

Двадцать семь лет назад его величество Филипп VII сочетался законным браком с Анхель Джерманской, получив не только военную поддержку, но и приличный вклад золотом.

Королева, которую для удобства стали звать Анна Джерманская, была молода, но имела твёрдый и решительный характер. Потому с мужем общий язык находила с трудом, и придворные невзлюбили её за излишнюю педантичность и отсутствие гибкости. Впрочем, его королевское величество посещал покои жены достаточно часто для того, чтобы через полтора года после венчания королева Анна разродилась крупным и крепким мальчиком – дофином Франциском. Его величество был счастлив, так же, как и придворные и авторитет королевы некоторое время был весьма высок.

Через год её величество родила следующего наследника, прожившего всего две недели. Король был в печали, двор носил траур, но надежд пока не теряли...

Однако, дальнейшая жизнь Анны Джерманской год от года становилась все хуже и хуже: каждые год-полтора она рожала очередного младенца, который или рождался уже мёртвым, или жил всего несколько дней.

Придворные, вынужденные регулярно одеваться в траурные одежды и отказываться от приличных их титулам развлечений потихоньку шипели. А иногда, когда рядом не было короля, даже осмеливались дерзить.

Жизнь королевы в постоянных беременностях и родах протекала достаточно тяжело но она помнила свой долг перед Франкией и не отказывала мужу, каждый раз молясь и надеясь на лучшее. В общем-то, никто не удивился, когда через десять лет её величество скончалась очередными родами, произведя на свет девочку. Двор погрузился в траур, радуясь, что сможет относить этот траур по двоим сразу, но к вящему удивлению придворных и даже короля, малышка, крещённая Евгенией, не просто осталась жива, но и имела смелость быть достаточно здоровой.

Девочка прекрасно ела, набирала вес, и, по уверениям кормилицы и нянек, имела спокойный уравновешенный характер.

Года полтора его королевское величество Филипп VII вздрагивал от появления в своих покоях поздних визитёров, ожидая неминуемого конца дочери, а потом как-то привык к тому, что в королевской детской живёт девочка.

Безусловно, его королевское величество честно относил траур по королеве и почти год во дворце не было ни пиров, ни балов, ни театральных представлений. Но как только траурные одежды были сняты, официальной фавориткой его величество провозгласил девицу Марию де Аржален, даровав ей графский титул де Рителье.

Гулякой по характеру Филипп VII не был и на сторону от графини ходил крайне редко, всегда возвращаясь в её постель. Даже ночевать король часто предпочитал в покоях фаворитки и там же принимал по утрам визитёров.

В первые же два года графиня родила королю двух девочек, которых его величество признал. Мария де Рителье бдительно наблюдала за тем, чтобы венценосный отец не забывал уделять «бедным крошкам» внимание и одаривать девочек землями, титулами и драгоценностями. Обе малышки пошли в мать – красивую и статную полногрудую блондинку, были хороши собой, смешливы и почтительны к отцу.

Графиня мать оказалась достаточно умна, чтобы не препятствовать любовнику иметь маленькие левые слабости, бдительно следя только за тем, чтобы эти слабости не имели последствий. По двору ходила жутковатая сплетня о том, что после наступившей от связи с королём беременности у вдовствующей баронессы де Дюфле какая-то ужасная болезнь поразила весёлую вдовушку сразу после визита королевской фаворитки. Бедную баронессу так полоскало, что беременности закончилась выкидышем, а больную даму графиня попросила удалить из дворца, прикрываясь заботой о дочерях.

Конечно, никто прекрасную Марию прямо не обвинял. Напротив, многие дамы прикладывая украшенные перстнями ручки к полуобнажённой груди вздыхали и говорили:

– Ах, я так понимаю графиню де Рителье! Ради своих детей любая мать превращается в тигрицу!

***

Все это время принцесса Евгения росла брошенная на кормилиц, горничных и фрейлин, и король-отец месяцами забывал о существовании у него ещё одной дочери. Тем более, что прекрасная Мария де Рителье всегда держалась в присутствии принцессы вежливо и отстранённо, но потом тихо жаловалась королю, что в обществе маленькой принцессы чувствует себя скованно и не комфортно.

По отношению к наследнику, дофину Франциску, Мария была подчёркнуто почтительна и тому же учила своих дочерей, не забывая, впрочем, напоминать, что дофин – их единокровный брат. А вот принцессе Евгении приходилось достаточно сложно.

Сестры, которые были моложе её всего на полтора и два с половиной года, не то, чтобы сильно дружили между собой. По двору ходили различные сплетни и разговоры и из ссорах. Но прекрасно обученные матерью девочки на людях всегда держались так, как будто никого ближе и дороже друг друга у них не было. Придворные ими восхищались, отдельные дамы даже – вполне искренне.

При некотором равнодушном попустительстве его величества младшие девочки быстро научились женским премудростям: умению незаметно куснуть и зацепить за живое принцессу. Если же случалось так, что эти шалости видел дофин и пытался заступаться за сестру, малышки немедленно рассыпались в извинениях, глядя на отца изумительно прекрасными голубыми глазами, полными слез и раскаяния.

Время шло, девочки росли, и все чаще его величество Филипп VII на жалобы старшей дочери раздраженно отвечал: – Плоха та принцесса, которая не может постоять за себя! Я устал от твоих жалоб, Евгения, и ваших бесконечных стычек! Ты постоянно третируешь сестёр, забывая о том, что я люблю их не меньше тебя!

Глава 8

Мирно дожить до осени и толком привыкнуть к этому миру у Николь не получилось. В середине лета, когда урожай с огорода только-только сделал их жизнь чуть более сытной, в замке появился гонец.

Молодой мужчина на крепкой каурой лошади, уставший и запылённый, въехал на заросший травой двор и потребовал хозяйку замка.

Николь в вечернее учила Клементину счёту с помощью обычных деревянных щепок прямо на согретых заходящим солнцем ступенях крыльца. Правда, сидеть им приходилось в надвигающейся тени, так как выходить на солнце мачеха категорически запрещала: – Что ты, Николь! Невозможно допустить, чтобы ты была загорелой, как крестьянка!

Одеты были обе в домашние платья и никаких гостей, разумеется, не ждали. Именно поэтому, наверное, гонец и принял Николь за служанку. К ней приехавший и обратился: – Эй, красотка! Позови-ка хозяйку замка, у меня для неё сообщение. А ты, малышка, – мужчина перевёл взгляд на замершую от любопытства Клементину и потребовал: – Сбегай, принеси воды. А если хозяева твои щедры – то можно и глоток вина. Дорога пыльная и у меня в глотке все пересохло.

Понимая, что не знает, как справиться с ситуацией, Николь цепко схватила Клементину за руку и, не отпуская девочку, отправилась искать госпожу Милену. Несколько минут перепуганная мачеха ахала, вслух перебирая причины такого визита: – Может быть, какие-нибудь новости от моей сестры?! Она вышла замуж так далеко, что мы после ее свадьбы ни разу не виделись... Но вдруг она вспомнила про меня?! Или, может быть, господин граф узнал о нашем бедственном положении и решил оказать помощь?!

Проговаривая эти, и ещё какие-то не слишком понятные Николь поводы для визита гонца, Милена торопливо переодевалась в свой парадный туалет. И, продолжая взволнованно болтать, требовала от дочери и падчерицы: – Не стойте, девочки! Быстрее, быстрее! Какой ужас, что гонец видел вас в домашней одежде! Я же говорила тебе, Николь, что лучше вам сидеть в комнате! Ну зачем Клементине эта учёба?! Ах, если он окажется болтливым… Какой позор! Одевайтесь быстрее, девочки! – поторапливала их баронесса.

Собираться, доставать парадную одежду и бегать на кухню за водой, чтобы освежить лица, искать убранную обувь и двигать тяжёлый сундук с тряпками ближе к зеркалу, а так же и затягивать друг другу шнуровку на платье им пришлось самим, по очереди, так как Ева была на огороде, а Абель ещё днём ушёл в лес за хворостом и до сих пор не вернулся. Да и вряд ли слуга мог помочь им с переодеванием. Такого баронесса не допустила бы никогда, как бы не торопилась.

Нервное состояние матери передалось маленькой Клементине, которая испуганно таращилась на Николь, пока госпожа Милена торопливо укладывала волосы в более-менее приличную прическу. С точки зрения Николь, выглядеть богатыми барынями они отнюдь не стали. Платья были откровенно потёрты, серебряная парча на вставках давно и сильно потускнела, а потерявший цвет бархат смотрелся линялой тряпкой.

Хуже всех пришлось малышке Клементине. Её одежда явно предназначалась не ей самой, а досталась после кого-то. Платье было так велико, что подол лежал на полу и госпожа де Божель, поставив дочь на сундук, а сама опустившись на колени и чуть не плача, прихватывала ткань с изнанки крупными стежками прямо на малышке, чуть истерично выговаривая: – Клементина! Здесь же все было подколото булавками! Я же тебе запрещала вытаскивать их! Ах, Боже мой! Что подумают про нас люди!

Как ни странно, этот почти истерический настрой госпожи Милены почему– то совершенно не взволновал Николь. Она уже прекрасно понимала, что их нищету невозможно скрыть никаким переодеванием и потому, аккуратно переплетая растрепавшуюся косичку сестры, она попыталась успокоить мачеху:

– Госпожа Милена, ну какая разница, что подумает про нас гонец? Гораздо важнее решить, что можно предложить ему на ужин. Он просил воды, и наверняка голоден.

– Ах, Боже мой! Да ещё и Ева куда-то подевалась!

*** На крыльцо замка они вышли во всём возможном «великолепии». Николь, понимая, как нелепо и потёрто они выглядят, пытаясь предстать богатыми дамами, испытывала тот самый, пресловутый испанский стыд. Большая часть весны и начала лета прошли в небольших, но не слишком приятных конфликтах с мачехой. Та была страшно недовольна, когда Николь пыталась сделать хоть что-то для улучшения их бедственного положения.

Когда Николь набрала липового цвета, просто для того, чтобы делать потом питье от простуды, госпожа Милена чуть не плакала выговаривая ей: – А если бы тебя увидел кто-то из крестьян?!

– Госпожа Милена, какая разница, что подумают крестьяне! Думаю, они и так знают, что мы разорены.

Николь искренне недоумевала и не считала эту кучку чуть липких и душистых цветов, разложенных сушиться на мешковине, достойным поводом для какого-то серьёзного расстройства. Такие и похожие стычки случались между женщинами каждый раз, когда Николь приносила в дом хоть что-то. Даже небольшая корзинка спелой малины, которая только– только начала созревать, и которую с таким удовольствием съела Клементина, вызвала выговор.

Однако сейчас, стоя на крыльце почти заброшенного замка в потёртом платье за спиной мачехи и крепко держа за руку младшую сестрёнку, Николь начала понимать, о чем беспокоилась госпожа Милена.

Удивлённый взгляд гонца сказал ей многое.

Милена де Божель кивнула гонцу и назвала себя, затем протянула мужчине руку, а гонец, прождавший едва не час, наконец вручил баронессе письмо скреплённое восковой печатью. Все это заняло буквально минуту, но...

Если недавно, когда гонец принял их с Клементиной за прислугу, он держался чуть развязно, но вполне благодушно, то сейчас, поняв, что перед ним была не прислуга, а «барыни», мужчина изменил своё поведение. Нет, он не стал открыто грубить или хамить, но вручая письмо госпоже Милене имел такой надменный вид, и так пренебрежительно кривил губы, демонстративно оглядывая сестёр, что Николь кроме острого приступа неловкости от собственной бедности, испытывала ещё и возмущение: «Какой нахал! Судя по одежде – простолюдин, а смотрит на меня, как солдат на вошь!». Тем обиднее было, что одежда курьера была новой, хоть и запылённой.

Тем временем, госпожа баронесса с совершенно невозмутимым лицом приняла послание, и, не слишком церемонясь, развернула его тут же.

Читала она медленно, забавно пошевеливая губами и Николь показалось, что взрослая женщина читает по слогам.

Гонец все ещё стоял перед ними на крыльце, когда мачеха растерянно глянула на Николь и сообщила: – Через неделю состоится твоё бракосочетание, дитя моё.

– Это письмо от моего жениха?

– Нет, милая. О письмо от его секретаря, господина Гаспара Шерпиньера, который обвенчается с тобой по доверенности.

Николь растерянно уставилась на мачеху не слишком понимая, что это значит – по доверенности. В голове у неё метались десятки вопросов, но тут, на их счастье, с огорода вернулась Ева с корзинкой, заполненной редисом, зелёным луком и пучком салата. Она застыла, глядя на чужого человека и его переминающегося с ноги на ногу коня, а баронесса, кивнув ей, сказала: – Ты очень кстати, Ева. Покорми молодого человека на кухне и устрой его на ночлег.

Затем она развернулась и скомандовала: – Девочки, нам пора к вечерней молитве.

Глава 9

С гонцом Николь, слава богу, больше так и не встретилась. Однако презрительные взгляды и оценка мужчины достаточно чётко показали ей возможные будущие проблемы. Нищета в этом мире не приветствовалась, как, собственно, и при её первой жизни. Только вот раньше она могла работать и зарабатывать сама, а здесь будет целиком зависеть от милостей мужа. Осознавать это было очень неприятно, тем более что Николь сильно беспокоили мысли о малышке Клементине – к девочке она привязалась.

«Судя по одежде гонца, муж мой не беден. По крайней мере, еда и тепло у меня будут. А вот как собирается зимовать Милена, я просто не представляю. Их в замке четыре человека, и даже продать им больше нечего».

Однако господа де Божель о предстоящей зимовке, похоже, совершенно не думала. За ужином она взволнованно рассуждала о том, что завтра нужно обязательно проверить приданое Николь и убедиться, что там все в порядке. Радовалась, что свадьбы как таковой не будет, а венчание пройдёт в близлежащем городке, и сразу после обряда Николь сядет в присланный мужем экипаж и отправится в столицу.

– Как всё-таки хорошо, моя дорогая, что в твоей жизни появится богатый мужчина, который всё за тебя решит! Конечно, немножко обидно, что не будет пира, зато в письме граф указал, что отправляет тебе подходящую случаю одежду. Это очень любезно с его стороны! Не забудь поблагодарить его, милая. И я очень надеюсь, – тут голос мачехи стал несколько тише, – что, получив богатство, ты не забудешь про свою младшую сестру.

Младшая же сестра, малышка Клементина, была возбуждена и радовалась, похоже, больше всех. Как только госпожа Милена смолкала, сестрёнка тут же начинала заваливать Николь вопросами: – А у тебя будет новое платье? А меня тоже возьмут в церковь? Скажи, Николь, а ты уже любишь своего мужа? Очень интересно, какая у тебя будет карета?

Сама Николь особой радости по поводу бракосочетания не чувствовала.

Вырваться из нищеты, конечно, дело хорошее. Только вот ощущение, что она бросает малышку Клементину голодать и мёрзнуть, наваливалось все сильнее. Сейчас Николь сильно жалела, что не была более настойчива в

собирании припасов на зиму: «Господи, ну почему я боялась поскандалить с Миленой?! Что бы она смогла мне сделать? А я вполне успела бы хотя бы хворосту им на зиму запасти. Это же немыслимо – так рисковать жизнью ребёнка! Похоже, не зря тогда, в той жизни, муж считал меня тряпкой…», – мысленно грызла она себя.

Ночь прошла беспокойно. Николь все время мерещился засыпанный снегами замок, где не осталось никого живого, она вздрагивала и просыпалась… Утром госпожа баронесса велела всем надеть «гостевые» платья: – В любой момент могут приехать с вестью от господина Шерпиньера, и нас больше не должны застать столь небрежно одетыми! Ева, скажи Абелю, что днём нам понадобится горячая вода. Нужно искупать Николь и вымыть ей волосы. А мы с тобой, девочка моя, – она перевела взгляд на падчерицу, – сейчас откроем сундук и проверим твоё приданое. Надо убедиться, что там все в порядке.

Маленькая комната без окон, куда отвела её госпожа Милена, была Николь совершенно не знакома: здесь девушка ещё не бывала. В комнате находилось несколько сундуков: тяжёлых и массивных, но, к сожалению, большей частью пустых. На них даже были откинуты крышки, и можно было убедиться, что кроме паутины внутри ничего не содержится.

Сундук, который госпожа де Божель называла приданым Николь, Абель и Ева с трудом вытолкали в соседнюю комнату – поближе к окну. Госпожа Милена потребовала у Евы ключ и лично открыла крупный навесной замок.

Прежде чем откинуть крышку, она торжественно вручила чуть заржавевший ключ Николь со словами: – Я выполнила волю твоего отца, девочка моя! Всё, предназначенное тебе, хранится здесь. И поверь, я чиста перед памятью мужа.

Наконец, выпроводив Абеля из комнаты, крышку сундука подняли. Николь слабо себе представляла, что может составлять приданое совершенно обнищавшей дворянки. Увиденное её удивило.

В сундуке хранились несколько свёртков тканей, которые Ева аккуратно вынула и сложила на откинутую крышку, две пары шелковых чулок, непривычно коротких, достаточно толстых и с грубоватым швом сзади. К

чулкам полагались широкие ленты-подвязки и завёрнутые в новую холстину чуть примятые атласные туфельки.

Затем Ева вынула и встряхнула две тонких льняных сорочки, отделанных нежно-голубой вышивкой, и две пары широких и длинных панталон, сшитых крайне странным образом: половинки штанов не были скреплены между собой швом, объединяла их только лента, на которой висели части этой странной одежды и которую, судя по всему, нужно было завязывать на талии. От долгого лежания лен измялся, но госпожа Милена, со вздохом разглаживая пальцами ткань, сообщила: – Я помню, как твой папенька дал мне деньги и повелел заказать это бельё… Поверь, девочка моя, я выбрала самую тонкую ткань, какую только нашла на рынке… – похоже, для баронессы эти воспоминания о муже были и приятны, и трагичны одновременно. Госпожа Милена украдкой промокнула слезы и скомандовала Еве: – Доставай дальше.

В сундуке обнаружились ещё длинная батистовая сорочка с грубоватыми кружевами, некое подобие домашнего халата-пеньюара из ярко-розового сатина, отделанного белыми атласными лентами. На пеньюар пошло немереное количество метров ткани, так как весь он был в воланах, складках и сборках, но даже эта роскошная одёжка выглядела достаточно убого из-за глубоких заломов.

– Я думаю, Ева, это все нужно погладить! Срочно и прямо сегодня! – приказала баронесса.

Молчаливая Ева только кивнула, соглашаясь с хозяйкой, а Николь, сжимая в руке ключ от сундука, тоскливо подумала: «Господи, почему она не продала эти чертовы тряпки? Если мой муж так уж богат, то не отказался бы он от брака со мной из-за того, что у меня панталон не хватает!».

В сундуке нашлись домашние туфли, опушённые белым заячьим мехом, суконная пелерина, свёрнутая в рулон и отделанная тем же самым зайцем, а также два нелепых кружевных чепца, которые Милена назвала «ночными».

Больше всего Николь поразила шкатулка, в которой обнаружились две пары серебряных серёжек с голубыми и синими камушками, два перстенька с такими же камнями и бархатный мешочек, в котором лежали пять золотых монет.

Этот самый мешочек с деньгами просто добил Николь. «Какая бы она ни была… бестолковая и нехозяйственная, но она не тронула ни одной нитки из этого приданого. А ведь могла хоть немного улучшить условия для своей собственной дочери. Даже не знаю, как к этому относиться. Это порядочность или глупость?» Тем не менее, вслух возмущаться бесхозяйственностью мачехи Николь не стала, а напротив, взяв ту за руку, обняла и наговорила слов благодарности.

Растроганная и чуть расстроенная госпожа Милена отправилась в свою комнату, попросив Еву принести ей горячий взвар. Малышка Клементина, видя переживающую мать, тихонечко двинулась за ней, а Николь осталась возле сундука ожидать служанку с утюгом.

Дождавшись возвращения Евы, именно к ней Николь и подступилась разговорами. До сих пор их общение была весьма редким. Ева почти всё время была занята работой и обслуживанием семьи. Каждую свободную минуту проводила на огороде и никогда не позволяла себе игнорировать распоряжения баронессы, даже если они были бестолковы и добавляли служанке хлопот.