Текст книги "Графиня де Монферан (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Глава 39

Через несколько дней после возвращения гонцов граф собрался и отправился в Парижель, даже не вспомнив про Николь. Бог весть почему, но и свою пышногрудую Ингрид он тоже не стал брать с собой. С отъездом де Монферана, казалось, с облегчением вздохнули не только слуги, но и сами стены замка.

Началась затяжная солнечная осень с совершенно сказочной, тёплой и солнечной погодой. Без мух и комаров, а заодно – без дождей и слякоти.

Оживившаяся Николь часто и помногу гуляла, забирая с собой на улицу окрепшую и уже довольно вальяжную Мышку. Занялась разбором собственного гардероба и подарила несколько вещей своей Сюзанне и той самой поварихе, Мине, которая и разузнала для её сиятельства у гонцов куда именно служивые ездили.

Эти новые знания только подтвердили мысли Николь: курьеры, отправленные графом, ездили к тем самым дворянам, которым их светлость проиграл за карточным столом деньги.

«Получается, что он не только раздал четыреста с лишним золотых, но у него ещё осталось достаточно денег, чтобы отправиться на зимний сезон в столицу. То есть, сумма, которую привёз мэтр Баррен, не просто большая, а огромная! Самое непонятное, что Сюзанна уже успела опросить чуть ли не всех лакеев и те утверждают, что мэтр Баррен приезжает к графу раз в полгода уже несколько лет подряд. При этом мэтр никогда не остаётся на ночёвку и даже особо не разговаривает с их светлостью. То есть, этот самый мэтр – просто курьер, а не соучастник чего-то… Совершенно непонятно за что и откуда мой муж получает деньги, да ещё и такими огромным суммами. Прошлый сезон в Парижеле он совершенно не экономил и точно так же швырялся золотом, как и на свадьбе у герцога. Где бы выяснить, откуда падает на Монферана такой золотой дождь?» Такие мысли немного тревожили Николь, но уже само отсутствие мужа влияло на неё настолько благотворно, что возвращалась она к своим думам не так и часто. Пользуясь хорошей погодой, большую часть времени проводила в саду, а последние дни предпочитала там даже обедать.

Старая заросшая беседка, куда Сюзанна притащила из замка маленький стол и крепкий, но весьма потёртый стул, служила Николь этаким убежищем от чужих взглядов. Она привязывала поводок Мышки прямо у входа, и кошка с удовольствием грелась в ярком солнечном пятне, лениво

потягиваясь и так же лениво точа когти об посеревшее от времени дерево резных столбиков.

Это были очень тихие и спокойные дни, и когда погода испортилась и заморосил дождик, Николь расстроилась чуть не до слез. Два дня вынужденного сидения в замке показались ей почти вечностью. Когда на третье утро она проснулась от бьющих в окно лучей осеннего солнца, улыбка появилась на лице графини сама собой.

– Сюзанна, сегодня я буду завтракать в беседке! Принесёшь мне туда?

– Как скажете, госпожа. Оно и в самом деле так лучше будет. Последние денёчки солнечные – грех не попользоваться, – согласилась камеристка.

Дорожки в парке и трава ещё носили и следы дождя, и остатки утренней росы и потому Николь подхватила на руки брезгливо подбирающую лапки Мышку и, поглаживая питомицу по бархатной спинке, направилась в свою любимую беседку. Однако, к её удивлению, место оказалось занято.

За тем самым маленьким столиком, сидя на единственном стуле, возле щедро накрытого стола удобно расположилась любовница господина графа.

От растерянности Николь застыла на пороге беседки, не зная, что нужно сделать: уйти самой или потребовать, чтобы ушла блондинка?

Впрочем, визит графини и Ингрид застал врасплох.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, – блондинка вскочила со стула растерянно глядя на графиню. – Я не ожидала… просто вы всегда выходили на прогулку перед обедом и я подумала… Глядя, как волнуется молодая женщина, Николь вдруг почувствовала странное спокойствие.

«Судя по привычкам моего мужа, вряд ли у неё был выбор… Скорее всего эта скотина просто принудил девушку. Сама по себе она не сделала мне ничего плохого. И при этом – она постоянно чувствует себя виноватой передо мной…»

– Мы живём с вами в одном и том же замке, но как будто – в параллельных мирах. Вам не кажется, Ингрид, что нам давно уже пора познакомиться?

Пожалуй, я с удовольствием выпила бы с вами чаю и поболтала… – Николь и сама не могла себе объяснить, почему она решилась на такой необычный шаг, но… – Боюсь, ваше сиятельство, что прислуга в замке будет слишком шокирована этим чаепитием, – тихо ответила Ингрид.

Николь была молодая, здоровая и красивая женщина, волею судьбы на длительное время лишённая нормального общения. Графиня не могла себе позволить пойти на кухню и выпить чашечку чая в компании поварих и горничных. При виде их светлости слуги отходили в сторону, давая госпоже дорогу, но никаких дружеских бесед возникнуть просто не могло. Лишённая не только любых развлечений, но и обычного общения, Николь чувствовала себя изгоем.

Именно поэтому, нарушая все местные социальные нормы, она и заговорила с Ингрид, подсознательно считая её подругой по несчастью. Так началась эта странная, старательно скрываемая от посторонних глаз дружба.

*** Тогда, в первый раз, пить совместно чай женщины всё же не рискнули. Да и сама по себе ситуация была очень уж неловкая. Но Николь ухитрилась произнести фразу, которая зацепила Ингрид: – Да, пожалуй, вы правы. Пить чай на глазах у прислуги – слишком вызывающе. Но вряд ли кто-то заметит, если мы однажды столкнёмся в библиотеке… Например – сегодня после обеда… Больше давить на блондинку графиня не стала, предоставляя ей возможность самой выбрать. Но и приятный завтрак в беседке, и долгая прогулка до обеда сегодня казались графине удивительно скучными и даже тоскливыми. Почему-то Николь была уверена, что любовница графа так же скучает, как и она сама, и придёт после обеда в библиотеку.

Для Николь Ингрид являлась очень ценным источником сведений. Эта женщина, которая так же, как она терпела мерзопакостные выходки графа, живёт при его светлости гораздо дольше, чем законная жена. Любовница

должна знать многое, очень многое о Клоде де Монферане. Вряд ли граф посвящал Ингрид в свои дела, но и полностью спрятать тайны от человека, спящего в ним в одной постели – невозможно.

Может быть, со стороны графини, протянувшей руку дружбы любовнице мужа, и был некий расчёт. Графине требовалось информация, ей нужны были сведения и о жизни, и о тайнах мужа только для того, чтобы заполучить себе более приемлемые условия жизни. Николь, предлагая любовнице встретиться, даже не подумала о том, а что собственно движет этой самой женщиной. Тем неожиданнее для графини получилось начало разговора после обеда.

Внутри Николь всё подрагивало от какого-то странного, нервного волнения.

Старательно вживаясь в этот мир она понимала, что сейчас нарушает все мыслимые и не мыслимые правила и, если кто-то узнает о дружеских беседах жены и любовницы графа, это может повлиять на всю её дальнейшую жизнь. Но и отказываться от беседы с человеком, который вполне мог пролить свет на некоторые важные для Николь тайны, было глупо. Именно поэтому графиня перед уходом в библиотеку нашла для Сюзанны работу. Не обременительную, не слишком тяжёлую, но – на долгое время.

– Я хотела бы, Сюзанна, чтобы ты спорола отделку с атласного платья.

Признаться, оно мне надоело, да и цвет этот не слишком идёт. Но вот кружева на платье дорогие и красивые, а потому я предпочту оставить их себе. Платье же можно будет или разобрать на части и пустить на отделку нарядной одежды для тебя и Мины, или же просто продать и поделить деньги между вами.

То, что из широченных сосборенных юбок атласного платья можно сшить пару великолепных парадных блузок для камеристки и поварихи, Николь специально не стала упоминать. Пусть Сюзанна додумается до этого сама и у графини появится ещё один повод оставить девушку работать в комнате.

– Я, пожалуй, возьму Мышку с собой и прогуляюсь в библиотеку. Может быть – найду какой-нибудь интересный роман. Так что не волнуйся, если я немного задержусь.

Глава 40

Ждать в библиотеке Николь пришлось не слишком долго. Только-только забравшаяся на колени Мышка начала сворачиваться клубком, как дверь тихо приотворилась и в комнату проскользнула Ингрид.

Первая минута была неловким молчанием: ни та, ни другая женщины не знали, как обратиться друг к друг и что сказать. Но всё же Николь была намного старше, опытнее, да и по статусу находилась значительно выше любовницы графа и понимала, что первое слово в этой беседе – за ней.

– Возьмите стул, Ингрид, и садитесь.

Блондинка чуть вздрогнула от голоса графини и не поднимая глаз подхватила невысокую табуреточку. Села, аккуратно сложила руки на коленях и застыла.

Николь занервничала: «Вот что я сейчас должна сказать?! Она – совершенно чужой человек… С другой стороны – она сидит в той же яме, что и я. Только ей, пожалуй, даже хуже, чем мне…».

– Господи, Ингрид, как вы вляпались в это дерьмо? – фраза, вырвавшаяся у Николь почти непроизвольно, вызвала у блондинки довольно бурную реакцию – та разрыдалась. Сердце Николь стиснуло от жалости, и она, положив руку на плечо плачущей Ингрид, принялась её успокаивать… *** Отец Ингрид был не слишком богатым торговцем в графском городе. Мама, как водится, умерла родами, так и не произведя на свет наследника. Через пару лет отец женился и привёл мачеху, которая, пусть и не питала к Ингрид особой любви, обижать девочку никогда не стремилась. Ингрид было восемь лет, когда мачеха родила первого сына, а через пару лет и второго.

Может быть девочка была слишком мала, чтобы понимать некоторую сложность своего положения, но к маленьким братикам относилась со всей любовью и охотно проводила с ними время, освобождая мачеху. С рождением второго брата Ингрид была уже вполне опытной нянькой и могла хоть целый день присматривать за малышами: умела и кормить из рожка и перепеленать, и покачать люльку, чтобы уложить младенца.

Мачеха не забывала хвалить её и в маленькой семье сложились достаточно мирные отношения. Так продолжалось много лет, до тех пор, пока отец не решил, что девице уже пора замуж.

Первая попытка сватовства провалилась – слишком уж жених не нравился невесте. Засватали тогда Ингрид из семьи, живущей на соседней улице.

Семейка была богаче, дочерей там не было, а только два сына. Вот о судьбе младшенького и хлопотала тётка Полетт. Мужа она всегда держала под каблуком, а потому все переговоры с отцом Ингрид вела лично: – Девка то у вас хороша, да и младшенький у меня не плох. Комнату им на втором этаже выделю и пусть себе живут мирком да ладком, да внуков мне поскорее рожают! А уж я-то невестку не обижу, это вам кто хочешь скажет.

Старший вон привёл нищенку – живёт теперь, как сыр в масле катается, ни в чём не нуждается!

Именно слышанные ранее разговоры о том, как живёт жена старшего сына в семье Полетт, и заставила Ингрид рыдать и уговаривать отца не соглашаться на этот брак. Как только гости покинули дом, так Ингрид и принялась: – Батюшка, миленький, не отдавайте! Это сейчас тётка Полетт ровно соловей заливается. А ведь соседи всё равно всё-всё о них знают. И что бьёт жену Паскаль, что ни день, и что сама тётка Полетт колотушками награждает и за дело, и просто так… – Да может ты с мужем поладишь и будешь, как пирог в медовом сиропе жить! – вмешалась мачеха. – Первая-то невестка у них, почитай – бесприданница, а за тобой батюшка и три сундука с добром даст, и цельный кошель с серебром. От судьбы то, девка, всё одно не убежишь!

– Может, он вовсе и не моя судьба! Не отдавайте, батюшка! Ведь жена Паскаля от побоев ребёночка скинула!

Отец хоть и был строг, но, к неудовольствию мачехи, к Ингрид прислушался. Тётка Полетт, получив неожиданный для неё отказ, несколько месяцев базлала по соседям, обзывая Ингрид нищенкой и возмущаясь тем, что бедные соседи, по её словам, «нос дерут не по чину».

Но постепенно сплетня перестала быть новой, разговоры затихли и младшему своему сыну Полет сосватала невесту с другого края города.

А вот в дом Ингрид больше с предложениями почему-то никто не спешил.

Скорее всего – из-за тех самых сплетен, но мачеха теперь иногда тыкала падчерицу этим фактом: – Вот! Провыбиралась, теперь так и будешь у отца на шее сидеть! А пошла бы тогда замуж, как путняя, уже бы своего ребёнка носила!

Братцы были уже давным-давно вполне себе самостоятельными подростками, и отец брал их в лавку, понемногу приучая к делам, а мачеха становилась день ото дня всё менее ласковой, и даже приобрела привычку покрикивать на Николь. Особенно взъелась, когда забеменела третий раз.

Тут уж ей вообще ничем было не угодить. Что падчерица не сделает – всё не так. Тем временем возраст Ингрид приближался к роковой цифре девятнадцать, и мачеха уже пару раз в сердцах обозвала её старой девкой.

Потому, когда однажды к идущей с рынка Ингрид подошёл Мишель – единственный сын не слишком богатого соседа-лавочника, и предложил помочь донести тяжёлую корзину до дома, девушка приняла ухаживания благосклонно.

– Он и сам не плохой парень был, госпожа графиня, а больше мне нравилось, что отец у него вдовый. Года три уж, как вдовел и вроде бы жениться больше не собирался. Да и по характеру свёкор будущий мужик не скандальный был. Потому я даже и обрадовалась – всяко лучше своим домом жить, чем от мачехи разные обиды терпеть.

В этот раз не в восторге от жениха был отец Ингрид.

– Может сам он и не плохой парень, а только дела-то у его отца в лавке не больно хорошо идут. Смотри, Ингрид! За такого выйдешь – лишней ленточки в косе не будет, – отец не говорил «нет» резко, но как будто бы колебался.

– Батюшка, женихи-то вокруг меня роем не крутятся. Сами знаете – приданое у меня не слишком богатое, этак ведь можно и ещё сто лет просидеть в девках.

– Эвон, платье у ней на сиськах аж трещит! Девка созрела, восемнадцать годов уже, так что самое время. Приданое собрано давно. Я сама следила, чтобы сундук заполнялся вовремя. Так что ступайте-ка по лавкам завтра,

надобно на свадьбу платье побогаче справить, чтобы перед соседями не позориться, – как о деле решённом заговорила мачеха.

Сидела она на табуреточке, вывалив на колени огромный живот и ласково поглаживая его.

– Мне уж рожать скоро, а в доме и без неё тесно, – мачеха кивнула на Ингрид. – Да и не век же ей с нами куковать. Начнут соседи говорить, что больно мы переборчивые – и вовсе старой девкой останется. Нет-нет, ступайте завтра за тканью! – решительно завершила она свою речь.

Так и сделали. Следующий день был воскресеньем и сразу после церкви Ингрид с отцом отправились на рынок, чтобы подобрать ткань или готовый наряд. Народу было много, по случаю хорошей погоды особенно голосисто орали лоточники на подходе к рынку и Ингрид улыбалась, надеясь, что поладит с будущим свёкром и сможет обустроить всё в доме на свой вкус.

– Так я размечталась,госпожа графиня, что даже и не слышала, как люди кричат… А кричали люди совсем не просто так: несколько всадников пришпоривали коней, несясь по дороге и не обращая внимания на двигающихся к рынку людей: граф и его приятели устроили гонку, заспорив, чей конь быстрее.

Отца Ингрид сбили, как и ещё несколько человек рядом и, пока испуганная Ингрид пыталась вытереть батюшке кровь, сбегающую из разбитой головы прямо ему на глаза, кто-то из всадников уже доскакал до ворот рынка. Там мужчины некоторое время бурно обсуждали скачки, то ли споря, то ли ругаясь, а когда повернули обратно, один из них, дико ухмыльнувшись, рявкнул своей компании: – Стойте! Обратите внимание, господа, какие персики на моих землях произрастают!

Всадники засмеялись, а этот, назвавший Ингрид персиком, подъехал вплотную к ней и, нагнувшись с седла, схватил одной рукой Ингрид за кофту, а второй – за косу.

– Он так рванул меня, госпожа графиня, думала голову оторвёт. Конечно, я с перепугу заорала, но его это только развеселило. Кинул меня поперёк седла лицом вниз и коня пришпорил… Все, что было дальше, Николь и сама прекрасно представила: молодую девчонку привезли в замок и граф отвёл душеньку, сгоняя на неё раздражение за свой проигрыш.

– Я ведь на следующий день, с утра ранечко, он спал ещё… Я же ухитрилась сбежать! Нашла кухню, не иначе как чудом, прихватила там пустую корзину и вроде как прислугой прикинулась. Как раз из ворот две мастерицы выходили в город зачем-то, а я за ними и пристроилась.

Ингрид помолчала, вспоминая тот самый не весёлый день, вздохнула и закончила рассказ: – Дурочка была… Совсем не понимала… Я-то думала, батюшка меня куда спрячет или что-то придумает. А что тут придумаешь, если чуть не полгорода видело, как меня увезли? Отец может и сжалился бы, да куда– нибудь родственникам в деревню отправил, а только мачеха такую истерику устроила... Всё кричала, что я семью опозорила, и она дочку родит, а у младенца невинного этакая слава дурная будет. Ну и батюшка с удара того не больно-то в себе был. Так ничего решить и не могли, и всё сидела я на кухне, ожидала, что дпльшне будет... А через пару часов там же, на кухне, меня солдаты графа и нашли.

Глава 41

Парижель Резиденция правящего дома отель Ля-Валуант Покои королевской фаворитки графини Марии де Рителье Будуар графини блистал элегантной мебелью с позолоченными ножками, лёгкими креслицами и диванчиками, обитыми белым и голубым атласом. У окон, драпированных розовым бархатом, привольно расположился небольшой обеденный стол на двоих, покрытый драгоценной скатертью из

веницейских кружев, за которым частенько трапезничал король. Настенные трёхрожковые бра только недавно вспыхнули огоньками свечей из белого воска и мягко освещали комнату, по которой нервно ходила из угла в угол высокая красивая блондинка.

Одна из дверей, ведущих во внутренние помещения апартаментов графини, приотворилась и дама средних лет, украшенная парой бородавок на щеке и носу тихонько позвала: – Госпожа… он уже прибыл… Графиня на мгновение подошла к зеркалу в роскошной резной раме и принялась быстро и умело поправлять выпавший из причёски локон, даже не вызывая горничную.

*** Юность Марии де Аржален, бедной баронетты из провинции, была посвящена тому, чтобы скрыть собственное обнищание от окружающих.

Её мать, в молодости отличавшаяся редкостной красотой, любовью к пирам и балам, а также некоторой легкомысленностью, овдовев, обнаружила, что семейное состояние давным-давно пущено по ветру и кроме долгов барон не оставил жене и дочери ничего. Несколько дней красавица-вдова рыдала, не слишком понимая, как ей жить дальше и как поднимать дочь, которой исполнилось всего восемь лет. А потом, во время очередной заупокойной службы по мужу, поймала на себе похотливый взгляд старого барона Брюно и как-то успокоилась.

Разумеется, пусть барон Брюно и стал частым гостем в доме прекрасной вдовы, жениться он на красавице вовсе не торопился.

Маленькая Мария сперва с отвращением наблюдала, как вместо её красавца-папы в доме всё чаще появляется старый противный барон, чувствующий себя здесь хозяином. Он отдавал слугам приказы, после очередного его появления матушка долго плакала, но согласилась на продажу какой-то деревни, убавилось количество породистых коней на конюшне и больше не обновляли потёртую бархатную обивку внутри кареты. Зато в доме топили камины и стол щедро накрывался услужливыми лакеями.

Первое время Мария пробовала бунтовать и ругаться с матерью, но баронесса де Аржален быстро поставила зарвавшуюся малявку на место: – Ваш папенька, моя милая Мари, оставил нас не просто нищими. Если бы не визиты моего дорогого друга, барона Брюно, у вас не только не было бы этого прекрасного шёлкового платьица, – баронесса ощутимо дёрнула кружевной воротничок на платье так, что он на мгновение впился в шею девочки, – вам просто нечего было бы есть, дочь моя!

На глаза Мари навернулись слёзы злости и страха, а баронесса, смягчившись жалким видом ребёнка, присела на кресло, шурша атласными юбками и утирая слезинки на нежных детских щёчках, мягко выговаривала: – Вся сила этого мира, вся власть и все деньги принадлежат мужчинам, Мари. Но все эти несметные богатства мужчины готовы кинуть к ногам красивой женщины! А ты будешь очень красива, моя дорогая. Но ты должна помнить, что красота не вечна и не делать таких ошибок, как наделала твоя бедная несчастная матушка, – баронетта тяжело вздохнула, прижала к груди белокурую головку дочери и тихонько прошептала: – Ты будешь очень красива, моя девочка!

Хрупкая красота самой баронессы де Аржален после тридцати лет начала вянуть с какой-то фантастической скоростью. На нежной белой коже появились красноватые неровные пятна, по полупрозрачным голубоватым векам поползли весьма ощутимы морщины, уголки прекрасных губ как бы размылись по лицу и рот стал напоминать лягушачий. Да ещё и сильно поредевшие от краски брови и ресницы оголили лицо, которое теперь слабо спасала косметика.

К сожалению, здоровье старого барона оказалось не таким уж и крепким и к тридцати пяти годам баронесса де Аржален вполне искренне плакала на его похоронах, держа за руку тринадцатилетнюю Марию, одетую в роскошное траурное платье.

Пока баронесса отходила от свалившегося на неё горя, Мари с удивлением вспоминала, что вовсе не так сильно матушка убивалась по её родному отцу.

А баронесса рыдала в своей спальне, сама не слишком понимая, что её так расстраивает: смерть ли противного, но богатого любовника, или же собственная уходящая красота. Особенно обидно баронессе было то, что мерзкий старик, хоть и обещал упомянуть её в завещании, солгал и оставил всё своё немалое добро законным детям.