Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"

Автор книги: Ольга Горышина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 29 страниц)

Эпизод 7.6

На кексе вся подготовка к Рождеству и закончилась. Ни о каких свечах не шло даже речи. Ради чешского праздника надо было гостить у пани Дарины. И рождественское печенье тоже осталось у нее. Здесь же, кроме моей елки, не было никакого духа Рождества. Наверное, поэтому я заперлась в мастерской, чтобы вылепить для пана Драксния свинью-копилку как требовал того наступающий год и что-нибудь эдакое для Карличека… Тут я боялась невзначай обидеть маленького человечка. Подарив, например, гномика. В итоге сделала свинку чуть поменьше и без прорези для монет. Такой легко отыскать место на полке или же в мусорном ведре, незаметно для дарительницы. Упаковочной бумаги не было. Дарить буду в открытую – к тому же, карлик видел, что я делаю. И по-умному молчал.

А что мне было делать еще? Только караулить обсыпанный сахарной пудрой рождественский кекс. Игре в шахматы я училась вечерами и в канун Рождества уже неплохо двигала фигуры, но просчитать ходы, даже собственные, пока не могла. Как и время пробуждения барона.

Петер явился тенью. Бесплотной и бесшумной. Сел в свое кресло ближе к огню и принялся за старое: смотреть на меня, когда я этого не замечаю. К счастью, я не ругалась ни на шахматную доску с малым количеством клеток, ни на быстро заканчивающиеся фигуры, ни на забывшего обещание рассказать про аллергию дракона. Но на лице моем отражались не лучшие мои качества: злость, досада, недоумение… И все это вместе, когда пан Драксний, не отрывая взгляда от моих фигур, сказал:

– Добрый вечер, Милан.

Он не выказал никакого раздражения на своеволие пациента. Видимо, специально скрывал от меня приход барона. Ради сюрприза. И тот получился, я даже открыла для съедения свою королеву!

– Добрый вечер, – пролепетала я, не в силах отыскать более сильного голоса.

Барон поднялся и бодрым шагом приблизился к шахматному столику. Я не сводила с него глаз, напрасно ища следы болезни. Барон был прежним. Таким, которого я знала. Которого боялась. Которого ненавидела. По которому скучала. Но которого не любила. Я ведь точно его не любила…

– Пан Драксний, позвольте мне помочь жене отыграться!

Он особенно старательно выговорил слово «жена». Будто за неделю я могла забыть о своем новом статусе. Старик не поднял глаз.

– Это не игра, Милан. Это урок. Здесь можно и нужно ошибаться.

Он подцепил королеву ногтями и аккуратно перенес на свою сторону стола.

– Ваш ход, пани Вера.

Взгляд шахматного учителя так и не оторвался от моих остальных фигур.

– И все же… Верочка…

Петер скользнул мне под волосы, и я с трудом удержала вздох в воспламенившейся груди. Его пальцы нашли левую мочку, сдернули сережку, затем правую… Обе они легли на середину доски прямо под глаза пана Драксния.

– Играем?

Пан Драксний поднял на барона горящий желтым огнем взгляд. Да, драконы не могут отказаться от драгоценностей, даже если это какие-то жалкие пару граммов золота. Барон пошел с коня. Пан Драксний отдал ему пешку.

– Нет, так не пойдет… – Рука Петера сжимала мое плечо, оттого оно и не дрожало. – Играйте в полную силу, пан Драксний. Вере не жалко этих сережек. У нее теперь есть другие.

На стол легла знакомая бархатная шкатулка. Оказывается, черный бархат отливал синим. Барон достал те несчастные золотые серьги с гранатами в виде виноградной грозди и продел мне в уши. Я не знала, благодарят ли в таких случаях, ведь это был своеобразный обмен. Чтобы не молчать, я спросила:

– Не хотите ли присесть?

Приподняться со стула я не могла. Тяжелая, как и прежде, рука пригвоздила меня к стулу. Не прошла у барона лишь седина. Такие процессы от прилива жизненных сил, видимо, не зависят.

– Вера, я великолепно себя чувствую. Но даже падая, не заставил бы вас стоять…

– Вы мне это наглядно продемонстрировали в сугробе! – вспылила я нечаянно. – Простите…

– Ваш ход, пан барон! – спас меня старик от первой семейной ссоры.

Петер походил. И через два или три хода, а может и того меньше – я уже не следила за ходом игры, раскаленная до предела близостью воскресшего барона – поставил шах, но пан Драксний в считанные минуты закончил партию матом.

Барон подал мне руку. Я поднялась. Мы уже поужинали. Даже с Карличеком за одним столом. И наверх тот тоже успел отнести полный поднос. Что теперь… А?

– Милан, вы специально оставили шкатулку открытой?

Мы оба обернулись на скрипучий голос пана Драксния.

– Пытаетесь пристыдить меня? – он буравил барона желтым взглядом.

Петер улыбнулся. Очень добро. И погладил мой локоть.

– Пристыдить вас? Да боже упаси… Это невозможно!

Старик тут же поднялся, схватил когтями шкатулку и поплелся к двери.

– Господи боже ж мой! – барон даже отступил от меня на шаг и с полминуты смотрел в пустой дверной проем таким же пустым взглядом. – Я действительно ни на что не намекал, – прошептал он, обернувшись ко мне. – Просто навел порядок, чтобы ничего не напомнило тебе о пережитом ужасе…

Он закусил губу и опустил глаза к моей окольцованной руке.

– И нашел эту шкатулку. Я не забираю подарки. Твой подбородок, – Петер приподнял мою голову осторожно, двумя пальцами. – Почти не видно. Бедная… Мне безумно стыдно… Не знаю, сумеешь ли ты простить меня, но я буду упрямо стараться заслужить твое доверие…

Он убрал руку и снова спрятал взгляд в моем кольце. Я сжала ему пальцы.

– Простить или забыть? – я говорила тихо, хотя мне нечего было скрывать от Карличека, если тот вдруг снова стережет меня, спрятавшись за дверь. – Мне было страшно и больно. Так что не верю, что забуду ваш укус. Однако я сумела понять ваши действия и честно пыталась простить всю неделю, но пока… Пока у меня не получилось, буду с вами честной. Однако я скучала по вам, Петер. И проклинала стену между нашими комнатами.

Я специально не сказала «спальнями».

Барон стиснул в ответ мои пальцы, а свободной рукой тронул за щеку.

– А я все ждал, что ты постучишь. И все искал слова, которыми сумею убедить тебя остаться в коридоре. Но ты…

– Не пришла, – заполнила я паузу с грустной улыбкой. – Я не хотела вас смущать.

– Я знаю и благодарен за это. Но мне было грустно, очень грустно одному. Впервые я так остро ощутил одиночество.

– Вы были не одни, – я потерлась о его щеку, и он тут же сжал пальцы в кулак.

– Да мы не одни даже сейчас…

Он отпустил мою руку и взял под локоть, чтобы развернуть к двери. Пан Драксний еле передвигал ноги. Барон поспешил к нему, но тот, зло зыркнув на хозяина особняка, резко повернул к шахматному столу, на котором впервые оставил фигуры вразнобой.

– Считайте это свадебным подарком! – старик сунул в руки барона бархатную шкатулку и, когда тот тронул на ней замочек, хрипло прорычал: – Можете не проверять, у меня прекрасная память на вещи. Все, что принадлежало вашей матери, здесь, а это вот другое…

Карманы у пана Драксния оказались глубокими: он все выкладывал и выкладывал из них драгоценные металлы: не только разные колье, но даже серебряные ложки. Скоро посреди шахматной доски, завалив половину фигур, выросла довольно высокая гора из драгоценного барахла. Барон молча стоял над ней, прижимая к груди полученную шкатулку.

– Можете заложить, как все остальное, – выплюнул старик ему в лицо. – Женщина стоит дорого. Это веками не меняется, так что я все помню, не подумайте!

Он даже пальцем затряс перед носом барона, но тот не двинулся с места, вообще не пошевелился. Кажется, и губы остались в полном покое, когда выдавали слова:

– Вере не нужен ни титул, ни драгоценности, ни наряды…

– Вы так думаете? – старик аж зубами заскрежетал. – Или она вам это сказала? И вы верите в честность женщины, когда та говорит подобные вещи…

– Я верю не женщине…

В груди похолодело, и я жалела, что барон оставил меня у окна – ухватиться не за что, а от его слов упадет и здоровая, а я последнее время чувствую себя, да и действую, как не совсем здоровая… женщина.

– Я верю ее поступкам. Она трижды отказывалась выйти за меня замуж. Потом швырнула мне в лицо последнюю ценную для меня вещь – любимые серьги матери, которые я ни за что бы не поставил на кон. Ну, а что касается нарядов, то их, увы, больше нет. Вера! – он неожиданно обернулся ко мне, встав к старику спиной: – Вы ничего не хотите мне объяснить?

– Это не она, Милан! – пан Драксний не позволил мне даже ахнуть. – Это сделал я. И ключ вам не отдам, даже не просите!

– Это я! – громче него выкрикнула я. – Это сделала я, а пан Драксний только замок дал и затем спрятал куда-то сундук. И нечего меня выгораживать! Я сама собиралась рассказать это ба… мужу.

Я замолчала, но никто из этих двоих не заговорил. Тогда я сделала решительный шаг к шахматному столу и тронула барона за локоть:

– Я хочу с вами поговорить. Об этом. Наедине! – добавила я на пару октав выше.

– Пройдемте в библиотеку…

– Вам кофе туда подать? – донеслось у меня из-за спины.

И на счастье Карличека в моих руках в тот момент ничего не оказалось. Даже кочерги! Но в голосе моем нашлось достаточно острых ноток, когда я развернулась в полумрак, чтобы отыскать «пасынка».

– Мне кажется, я ошиблась с подарком – надо было подарить тебе часы!

– Ну так и скажите, что спать собираетесь, а не книги читать… – не смог не съязвить карлик и побежал прочь.

Да, да, у барона-то руки были полными… Хотя со шкатулкой он вряд ли расстанется подобным образом.

– Ты хотела поговорить, пойдем же!

Он вырвал свой локоть и схватил меня за мой. Сначала грубо, но почти сразу, после тяжелого вздоха, ослабил хватку и попросил следовать за ним. Я не обернулась. Так спиной и пожелала дракону доброй ночи. Моя собственная добрая ночь оказалась сейчас моими стараниями под большим вопросом.

Барон затворил дверь библиотеки и указал на диван. Я присела на самый край и стиснула пальцы между колен. Барон сел напротив. На столе так и осталась стоять вазочка с печеньем. Уже каменным. Хоть гвозди заколачивай. В крышу, которая довольно далеко отъехала от меня за этот декабрь!

– Вера, я теперь боюсь тебе что-то рассказывать! – то ли прошептал, то ли прошипел барон.

Я выдержала этот взгляд и даже расправила плечи.

– Вы просили простить? Прощать мне вам, в отличие от этих девушек, нечего. А вот понять я вас могу лучше, чем даже ваша милая Жизель! Все это сотворил Милан, ясно? А Петер прекратил все эти мерзости, только сундук отчего-то продолжал таскать с собой. Хотя я понимаю, отчего… От одиночества. Вы же только здесь приделали к куклам ваги. Они одинаковые. Их делали за один присест. Вам было скучно в особняке, одиноко… Без женского внимания и тепла, вот вы и оживили тех, кто в действительности давно мертв. Вашими или не вашими усилиями, не имеет значения. Этот сундук – ваше прошлое, его надо убрать. Не уничтожить, как предлагал дракон, а просто убрать. На время. До августа. Потому что сейчас у вас появилось настоящее. И это настоящее – я! И я не собираюсь выслушивать советы от кукол. И не собираюсь быть куклой в нарядах Александры. Я – Вера. Либо берите меня такой, какая я есть, либо…

Барон молчал. И я побоялась в этом молчании продолжить фразу…

– Я ведь взяла вас таким, какой вы есть, – вдруг выдала я, не подумав. Или думала про это уже долго, но не понимала. – Не молчите, Петер! Канун Рождества. Это время, когда сказки сбываются. Когда злые становятся добрыми. Это когда никто не злится и не ссорится. И если вы сейчас же не улыбнетесь, – я выдержала весомую паузу, – я снова назову вас Миланом. Потому что именно он жил этим шкафом. Он! Не вы! А вы… Вы пообещали жить эти полгода мною…

– Почти восемь месяцев, – пробормотал барон теперь уже точно шепотом. – Вера, простая математика, простая логика… Почти век и меньше года… Ты же понимаешь, какая именно чаша перевешивает в моей душе. Мне тяжело скинуть старую шкуру. Трус, живущий во мне, лелеял твой отказ… И я за эту неделю так и не вытравил его из себя до конца…

– А мне, думаете, не страшно?! – перебила я, действительно испугавшись услышать какое-нибудь очередное страшное признание. – Вдруг попасть в мир, где живут оборотни, драконы и… – Я не сумела произнести вслух слово «вампиры», я его просто подумала. Думаю, барон легко догадался о нем по моему взгляду. – И вы не желаете мне помогать, хотя и обещали… Вы обещали быть рядом и держать меня за руку. Меня, слышите?! Не вагу, а меня. За руку, а не дергать меня за нервы, на которые подвесил меня ваши… Знакомые… – закончила я и отвернулась к окну, за которым давно разлилась ночь.

Темная. А скоро будет снежная буря. Дракон разозлился. И за дело!

– Да поставьте уже эту шкатулку! – закричала я, наверное, так громко, что карлику даже не нужно было подслушивать под дверью, чтобы услышать меня.

Барон будто машинально протянул шкатулку через стол.

– Это твое. Драгоценности моей матери. Я дал слово никогда их не закладывать. Я проиграл их все за эту осень. Одну вещь за другой, чтобы они никогда не попали в руки Яна и Ондржея. Я не просил их назад, ты мне веришь?

Я кивнула и, взяв шкатулку, опустила ее рядом с печеньем и керосинкой. Барон теперь заботливый. Носит за мной лампу, не свечу.

– Верю. Может, надо вернуть их дракону?

Петер едва заметно улыбнулся.

– Вернуть? Ты же слышала, это свадебный подарок. Подарки не возвращают. И я рад… Буду рад, если эти камни вновь почувствуют женское тепло. Без него ужасно живется даже камням, уж поверь мне…

Петер опустил глаза, а я закусила губу. На дворе ночь. Ночь…

– Петер…

Я зря позвала. Он уже давно смотрел мне в лицо. С надеждой.

– Уже поздно. Пойдемте спать.

Я не дышала. Он, кажется, тоже. А лучше бы выдохнул и поднялся.

– Ты права…

Он затряс головой, и седая челка занавесила взгляд. Правда, глаза он уже прикрыл. Только бы не попросился спать на диван. Еще одной бессонной ночи я не выдержу…

– Возьми лампу. Шкатулку можешь оставить здесь. Ее никто не возьмет.

– И лампу можно оставить здесь, – проговорила я еще тише, чем раньше. – Потушите ее и… Мы ведь пойдем наверх вместе? Рука об руку. И я хочу считать шаги в полной темноте. Как в тот первый раз…

– Когда ты еще меня не боялась? – спросил барон и, не дождавшись ответа, потушил лампу.

Диван скрипнул. Барон с тяжелым вздохом протянул мне руку.

– Десять шагов до двери.

– Я знаю, – прохрипела я, вкладывая руку в его ладонь.

Больше между нашей горячей кожей нет никаких преград.

– Я высчитала все шаги, – продолжала я с рвущимся из груди сердцем. – Но все равно хочу, чтобы вели вы…

– А я хочу, чтобы это делала ты… Потому что боюсь сделать что-нибудь не так. Я забыл, как приносить женщине радость. Я так долго приносил ей лишь боль.

Десять шагов мы отшагали в полной тишине.

– Вера, не молчи. Не злись… Прошу тебя. Пойми, полвека прошло…

– Полвека? – я старалась говорить ровно, хотя в душе лопнул натянутый нерв. – Даже так… Но ведь вы хвалились замечательной памятью…

– Дальше тридцать шагов, – шепнул барон мне в ухо.

– Там их не тридцать, а всего восемнадцать и затем десять.

Я взяла барона за руку.

– Это смотря каким шагом идти? Женским или мужским. Или…

Пол ушел из-под ног. Я ухватилась за шею барона и спрятала голову у него на плече.

– А бегом сколько?

– Не считал, – усмехнулся Петер.

И рванул с места.

Эпизод 7.7

Рождественское утро наступило в полдень. Благодаря часам. Я даже села от неожиданности, потеряв с груди пуховое одеяло. Часы били внизу: мерно, гулко, сказочно. Удивительным было и тепло, пропитавшее вместе с розмарином воздух спальни. Мне даже не захотелось снова укрываться. Хотя и желания вылезти из кровати для того, чтобы отыскать источник тепла, не возникло. Что происходит?

Я повернула голову к мужу – барон спал сном младенца: его не то что часами, его пушкой теперь не разбудишь. После такой ночи… Мысленно я даже во сне порывалась уйти к себе в спальню и оставить Петера в покое. Вся его решимость осталась на предпоследней ступеньке лестницы.

Сначала я подумала, что барон испугался дежавю: последний раз, когда он бегом нес меня на руках в свою спальню, я наградила его тремя оплеухами. Я тоже вздрогнула от этого воспоминания и подумала тогда, что это даже неплохо, что барона мучает совесть. Значит, постарается не повторить ошибок… Но ошиблась я! С выводами. Барон решил не повторять ничего, даже поцелуев!

Он церемониально распахнул передо мной дверь. На столе горел подсвечник. Не керосинка. Горел довольно давно. Значит, барон надеялся, что мы вернемся сюда вдвоем. Я повернулась к нему с улыбкой. Ненатужной. Радостной, которая появилась сама собой. Но вот барон исчез от двери. Бочком прошел в угол и замер там в темноте. Не надо мне дежавю первой встречи! Не надо…

– Петер, вернитесь на свет! – проговорила я в приказном тоне, но барон приказу не подчинился. – Тогда я пойду к вам…

К концу фразы я засомневалась в интонации. Решимости брать эту ночь в свои руки не появилось – я боялась близости не меньше, чем до того боялась уксуса. Или больше… Намного больше. От моего неровного дыхания дрожали свечи!

– Вера, нет! – В возгласе барона слышался неподдельный ужас. – Останься у столика, прошу… Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты меня не видишь.

– Но я все равно вижу вас! – после небольшой паузы перекричала я обезумевшее сердце. – Петер, пожалуйста…

– Вера, пожалуйста… – в его голосе слышалась теперь неприкрытая мольба. – Я хочу просто на тебя смотреть…

Я прикрыла глаза и ухватилась за спинку стула. Пятьдесят лет, он ведь не просто так это сказал, а я дура… Идиотка, полная! Что делать, что делать… Мне с ним жить восемь месяцев под одной крышей и, вполне возможно, все же в одной кровати, хоть и по разные ее стороны. Что я нервничаю, точно невинная девочка в первую брачную ночь со стариком-мужем!

– Петер! – я умоляла голос не дрожать. – Хотите, я разденусь?

Я не могла открыть глаз, физически не могла. На ресницах проступили слезы, больше похожие на клей.

– Вера, да на тебе и так ничего нет…

О, господи! Как хорошо, что я не вижу его лица, а на моем играют отблески пламени, скрывая стыдливый румянец. Если бы со мной действительно говорил человек из начала прошлого века, я бы приняла его возглас за правду. Но со мной говорит вышибала из борделя, бросивший гнусные дела только в семидесятых! Из его уст это звучит издевкой! Мне никогда и в голову не приходило вытащить из чемодана единственное платье, которое Ленка сунула туда на случай королевского приема!

– Что мне тогда делать?

Надо было просто спросить разрешения лечь спать. Раздеться, спрятаться под одеяло и сделать вид, что действительно сплю… И тихо ждать, когда супруг поборет стеснительность и хотя бы обнимет меня, как в ту ночь в гостевом доме. Мне будет этого достаточно для того, чтобы спокойно уснуть.

– Присядь на стул…

От тихого голоса по спрятанной в теплый свитер спине пробежал холодок.

– На стул я точно не сяду! – выкрикнула я раньше, чем мозг приказал мне вести себя тихо.

– Господи!

Это не был вздох, это был рык раненого зверя. Барон шумно съехал на пол.

– Ты никогда меня не простишь…

Я с трудом разобрала слова. Барон явно прикрыл рот ладонью.

– Я и не обещала простить…

Холод сменился жаром, и я шагнула в темноту – к барону, прочь от огня!

– Петер!

Я почувствовала, как он забился в самый угол и подтянул ноги к груди. Я, плюхнувшись подле него на колени, сделала на них еще один шаг, чтобы уткнуться носом в скрытый за ладонями нос барона.

– Петер, я должна вам признаться в чем-то очень важном…

Он не убрал рук от лица, но я почувствовала, как напряглись его плечи.

– Тогда перед ужином… Вы обвинили меня зря. Меня не интересовало ваше лицо… – я непроизвольно сглотнула и сильнее прижала нос к пальцам барона. – Меня интересовали ваши губы… – Я сгорбилась, и вместо носа к пальцам барона прижимался теперь мой лоб. – Я хотела вас поцеловать, а вы… Вы не поняли этого… Господи, я впервые в жизни первая подошла к мужчине и…

Да вы не мужчина, барон! То есть не джентльмен! Скажите уже наконец хоть что– нибудь, ведь нельзя спокойно наблюдать или хотя бы слушать, как женщина выворачивает перед вами душу наизнанку. Садист! Настоящий неисправимый садист!

– Вы хотите получить от меня второй шанс?

Он не убрал рук. И в этом было его счастье – словесная оплеуха могла бы вернуться звонким бумерангом. И чем бы тогда все закончилось, лучше даже не думать… Но мы выдержали паузу. И я поднялась на ноги.

– Нет, я просто хотела сделать признание. А теперь я пойду спать. Доброй ночи, пан барон.

Я хотела сказать «Петер», но в самый последний момент передумала. Ему не нужны никакие ласковые обращения и уси-пуси, для него нет большей ласки, чем слышать из чужих уст свое настоящее имя. И вот этой ласки он от меня не дождется, пока не станет вести себя достойно взрослого – не буду говорить, старого – мужчины.

Один шаг, два, три… Ни одного слова, ни одного вздоха не полетело мне в спину. Я уже почти коснулась ручки на двери в коридор.

– Наши комнаты смежные, – проговорил вдруг барон своим обычным голосом. – На стене не зеркало, это дверь. В витиеватой раме сделана ручка в виде грозди винограда, а здесь стоит шкаф. Его можно подвинуть в сторону…

Я отдернула руку. Черт возьми! Он что, трясется за свою мужскую репутацию? В коридоре есть дежурные? Ничего, я буду играть роль примерной жены.

– Не надо ничего двигать. Меня ваша кровать вполне устраивает.

Я вернулась к подсвечнику и начала медленно раздеваться. Так медленно, что меня заколотило от холода. Но надо хотя бы раз в жизни устроить стриптиз. Пусть и без танцев. И в конце-то концов не перед посторонним же человеком, а перед мужем… Который повидал таких девочек, которых мне и на луне не переплюнуть! И все же, я младше их всех на полвека. У меня хорошая фора!

– То есть с кроватью у тебя не связано никаких плохих воспоминаний?

Я поняла, что барон поднялся, и поспешила спрятать колготки под висевший на спинке стула свитер. Но барон стремительно прошел мимо и уперся о шкаф с явным намерением сдвинуть его с места.

– Зачем?! Не надо!

– Надо! – буркнул барон. – Чтобы ты в любой момент могла уйти… К себе, – добавил он быстро, но так и не обернулся.

Затем подналег на шкаф и сдвинул в сторону. За ним действительно оказалось такое же зеркало, увитое виноградом. Барон схватился за гроздь и распахнул дверь настежь. С минуту постоял в черном проеме и обернулся.

– Я обещаю… Обещаю постараться никогда не переступать порога твоей спальни. Моя же для тебя всегда открыта. И я… – барон громко сглотнул, – могу спокойно спать в кресле. Ты это знаешь…

– Я не хочу, чтобы вы спали в кресле, – проговорила я вкрадчиво, пытаясь поставить точку в предыдущей беседе.

Мы оба перенервничали. Нас обоих следовало напоить валерьянкой. Но мы же взрослые люди. Мы можем взять себя в руки… И друг друга – в объятья.

Я сделала шаг к двери. Барон посторонился. Боковина шкафа оказалась ровно у него за спиной – падать некуда. Тогда можно взять предложенный второй шанс. Я повернула от порога прямо на него, подняла руку, но он успел перехватить ее у щеки. Стиснул мне пальцы и прижал к губам. Уже таким знакомым: горячим и влажным. Но я отдернула руку, не отдавая барону свой шанс… Нет, сейчас я кукловод, а он пусть примерит на себя роль марионетки. Пускай… Я сама привязывала к его рукам нити и знаю, что глаза горят только при нажатии кнопки и пугаться их нечего!

– Вера! Вера…

Да какая разница, что вы решили мне сказать… Я не позволю вам придумать очередное оправдание, не сегодня, не сейчас…

– Вера!

Как жаль, что я не могу прикусить вам язык! Меньше бы вы говорили, мне было бы намного спокойнее подле вас…

– Вера…

Может, ему нечего было сказать. Ему просто не нравились большие паузы в поцелуях? А у меня не хватало дыхания и смелости отдать ему губы… Я прятала язык, я целовалась, как школьница, одними губами…

И все же молила барона взять все в свои руки, но он даже не обнял меня – одной рукой барон держался за стену, а другой все пытался отыскать узел в моих волосах. Получается, мы так и простоим на пороге спален, на пороге новой жизни… Кто должен сделать шаг, чтобы я сумела наконец почувствовать себя настоящей баронессой? Я?.. А кто же… Марионетки не умеют ни ходить, ни говорить без кукловода.

Я с трудом расцепила пальцы за шеей барона и скользнула ему на плечи, чтобы избавить их от пиджака, но тот оказался застегнут на все пуговицы, и когда мои пальцы скользнули в петельки, барон с гулким стуком шарахнулся головой о шкаф. Только поздно попытался сбежать – я успела почувствовать его желание и понять, что удерживает его от близости со мной вовсе не мужская немощь.

– Петер, в чем дело?

Мои руки остались на лацканах пиджака, я не собиралась отступать. Пусть молчит. Ему нечего сказать… А мне есть, что делать. Руки, пусть и судорожно, но освободили плечи от самой толстой одежды. Теперь, через шелк рубашки, я чувствовала жар его кожи.

– Вера, не надо, девочка моя, не надо…

Пиджак повис на его сомкнутых перед собой руках.

– Мне хорошо просто видеть тебя, чувствовать рядом. Я не хочу, Вера, не хочу разрушить эту сказку… Ты трясешься не от холода, не от желания, а от страха… И я понимаю твой страх и разделяю его… Я могу сорваться… Нет, – он схватил меня за плечи, когда я невольно отступила от него на шаг, – я не причиню тебе вреда, но… Я могу не подарить радости, и это будет еще худшая боль, чем ту, что я тебе уже нанес. Я не умею, не умею быть нежным… Я не умею давать. Я умею только брать. Брать то, что мне кидали из жалости… И то, что я десять раз брал безжалостной силой. Пожалей себя, не меня… Я не стою твоей жалости. Ты уже подарила мне больше, чем такой, как я, в состоянии принять. И я молю тебя, моя девочка, – барон резко упал на колени и ткнулся лбом в мой дрожащий живот, – не ищи со мной этой близости. И не ищи ее ни с кем, пока я рядом, пока я жив… Ведь это возможно? Скажи мне, что это возможно?

Я кивнула, а потом сказала:

– Хорошо. Пусть будет по-вашему, – я вцепилась ему в щеки, чтобы отодрать его голову от моего тела. – Как в той дурацкой книге, верно… Супружество было учреждено в первую очередь для совместного времяпрепровождения… Так и у нас будет, верно? Вы мне что-нибудь из прошлого века расскажете, я вам – из своего нынешнего… Так и будем…

Я уже глотала слезы. Даже не соленые. Горькие. Обжигающие. Тошнотворные.

– Верочка, – барон потянулся к моему лицу, но я вывернулась, и его пальцы поймали лишь воздух. – Ты не должна злиться… Это все во благо тебе… Во благо…

Он не поймал моего лица, но удержал подле себя за руку.

– У тебя будет музей, будет море работы… Тебе некогда будет думать о таких мелочах… Время пролетит незаметно, и ты забудешь обо мне, как о ночном кошмаре… И тебе станет легче… Ты поймешь, что это правильно… Не привязываться друг к другу… Восемь месяцев, Вера… Господи, почему всего восемь месяцев за всю мою длинную никому ненужную жизнь…

Я сумела вырвать руку и поймать его голову. Теперь она нашла успокоение в ложбинке на моей груди. Я переступала с ноги на ногу, раскачивалась из стороны в сторону, точно укачивала младенца. А это младенец вдруг подскочил на ноги, схватил меня на руки и за секунду уложил в кровать.

– Спи! – барон наклонился, и его поцелуй вновь пришелся мне на лоб. Совсем стариковский поцелуй. – Я скоро приду к тебе.

Он дунул на свечи, но и по слуху я поняла, что костюм сменился на пижаму, потому в кровати я не позволила себе протянуть к нему даже руки, а сам он не обнял меня. Только я долго, пока наконец не уснула, слышала его тяжелые вздохи.

Сейчас я смотрела на него спящего, и в душе вновь поднималась жалость. Почему тогда рядом не оказалось человека, который сказал бы мальчику, что он все равно красив. Особенно во сне, когда лицо утрачивает дневную мешковатость и текстуру рогожи. Он сделал несчастными сразу двух человек: и себя, и Александру. За что? За чужую войну…