Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)
Эпизод 3.8
Особняк не утонул пока в кромешной тьме, и я могла бы вовсе не держаться за руку барона, но мне хотелось чувствовать его рядом. Вспомнить подобные ощущения с Толиком у меня не получилось – букетно-конфетный период у нас вышел скомканный из-за экономии времени с моей стороны и бережливости с его, или же он просто не умел ухаживать или я не умела испытывать подле него этого странного трепета. Да и перед кем трепетать – перед банальностью, возведенной в куб? А здесь подле меня шла тайна, страшная и потому безумно манящая, и я липла к барону, точно иголка к магниту, и ему потребуется теперь вся его сила, чтобы оторвать меня от себя. Ничего. Справится… В крайнем случае, призовет на помощь карлика.
Однако Милану оказалось достаточно остановиться и дернуть локтем, чтобы я замерла подле него на почтительном расстоянии. Барон не смотрел на меня даже лишней секунды, потому что возился с замком, а я глядела в пол, чтобы не раздражать его так называемым разглядыванием. Ключ от мастерской холодил ладонь, и я наконец сообразила сунуть его в карман джинсов. Когда дверь открылась, барон пригласил меня войти первой. В темноту. Полнейшую.
– Я открою окна.
Надеюсь, только портьеры, потому что мне вдруг сделалось безумно холодно, как днем в склепе. Это всего в двух шагах от моей спальни, а точно на северном полюсе очутилась!
В комнате не добавилось света. За окнами за доли секунды успела разлиться ночная тьма. Барон немного постоял в нерешительности, а затем попросил меня подождать и ушел, снова слетев с лестницы со скоростью мальчишки. Я потерла плечи, но согреться особо не получилось. Зато глаза привыкли к темноте, и я поняла, что комната довольно просторная, а вот ее предназначение осталось для меня загадкой – стол и два кресла недалеко от пустого камина и шкаф. Большой, четырехстворчатый. Это не спальня. Здесь отсутствует кровать, хотя она могла здесь когда-то быть. Или же она за дверью, скрытой пологом, подвязанным золотой лентой с кисточками. Почему золотой? Да потому что другие в данных интерьерах не использовали. Пары шагов к потайной двери хватило, чтобы
остановиться – пол скрипел еще ужаснее, чем в моей спальне, а меня с детства пробирал холодок от этого звука. Вдруг сделалось светлее – я вновь не заметила возвращения барона. Пол внизу почти не скрипит, а здесь, наверное, надо просто уметь ходить не как слон.
Я взяла протянутую лампу, а вторую Милан оставил себе и двинулся к огромному шкафу. Нет, под ним пол тоже поскрипывает, не так сильно и не так противно, как подо мной, но все же. Хотя, возможно, скрип страшен лишь в одиночестве и в темноте. Сейчас я не поморщилась, даже когда заскрипели створки шкафа. Увы, они не открылись должным образом, чтобы я увидела нутро. Барон обернулся в последний момент и захлопнул шкаф.
– Почему вы не сказали, что замерзли?!
To ли крик, то ли стон. Если я и не дрожала до возгласа барона, то сейчас меня пробила дрожь. Милан тут же опустил лампу на пол и открыл крайнюю створку шкафа. Женского. Света моей лампы хватило, чтобы увидеть длинные полотнища всевозможных цветов и фактур. Он сдернул одно с вешалки и шагнул ко мне. С халатом в руках. Халатом, отороченным мехом, точно пальто.
Я не смогла сдержать улыбки, когда уткнулась подбородком в мех, который заботливо похоронил мой смешок. Но Милан, хотя и стоял у меня за спиной, должно быть услышал его и отреагировал довольно странно – стянул с моих волос резинку, аккуратно, не больно, и принялся укладывать их поверх мехового воротника.
– Зачем вы портите волосы? Они у вас такие красивые, и нынешняя мода не обязывает убирать их наверх бесчисленными шпильками.
– Они мешают мне в работе, – проговорила я, смотря на оставленную у шкафа лампу.
Говорить спиной скоро войдет у меня в привычку. Я ведь даже не дернулась, чтобы обернуться. Хотя, возможно, в теле сработал режим самосохранения, и я испугалась за волосы, в которых продолжала скользить на манер гребня пятерня барона.
– Вы же сейчас не работаете…
Его губы снова были рядом, прямо у моего уха, но между нами, к счастью или к несчастью, лежал огромный мягкий воротник, совершенно не пахнущий затхлостью. Возможно, барон иногда проветривает одежду. Чья она? И как могла сохраниться в годы запустения? Хотя… С чего я решила, что на мне раритеты старых времен? В современной моде куча подражаний старине. И потом, его покойная жена могла увлекаться дорогими нарядами и всякими косплеями, даже если они назывались тогда немного иначе.
– Конечно, – попыталась я развеять атмосферу романтической близости глупой шуткой. – Вы специально обрядили меня в халат, чтобы возвестить о конце рабочего дня…
– Халат?!
Милан выплыл передо мной и взял за грудки, вернее за меховой воротник, пытаясь вновь сократить между нами расстояние, как в гостиной, но я успела поднять лампу
– пусть смотрит на меня при свете с расстояния вытянутой руки. Мне так спокойнее – целоваться с ним мне вдруг расхотелось. Надо до конца сыграть роль невесты Яна и кукольника. Главное, кукольника мужского рода.
Пламя дрожало вместе с моей рукой. Милану ничего не стоило отвести лампу в сторону, но он, сжав губы, явно недовольный моим жестом, отступил от меня и сунул руки в карманы пиджака, забавно их оттопырив. Если он не смотрится в зеркало, то как умудряется так опрятно одеваться? Или это ложь? Или ему во всем помогает Карличек, мальчик-всезнайка и мальчик-всеумейка?
– Вы совершенно не разбираетесь в моде, дорогая Вера, – заговорил барон с усмешкой. И сейчас его издевательский ток меня не покоробил. – Это зимнее домашнее платье, в котором хозяйка могла спокойно спуститься к ужину даже в присутствии гостей, хотя гостей в имении во время первой мировой не было. В связи с трауром и не только. Но это платье Александры. Она запечатлена в нем на другой фотографии, которую я вам пока не показал. В один небольшой чемодан мало что поместилось из ее богатого гардероба. После баронесса запаковала все наряды своей несостоявшейся невестки, чтобы не раздражать теперь уже единственного сына, оттого все так хорошо и сохранилось.
Я невольно расправила плечи, будто могла хоть на секунду принять на себя роль Александры, но тут же опустила – собственно, чем эта девушка лучше меня? Тем, что осталась верной первой любви? Так, может, ее первая любовь была достойна этой верности. От моей меня, увы, сейчас просто тошнит. И я очень жалею, что судьба не предоставила мне возможности хоть как-то уколоть Толика, чтобы этот козел хотя бы на секунду осознал, что вел себя со мной по-свински. Впрочем, очень может быть, я его никогда и не любила. Во всяком случае, не так, как Александра любила Петре. Возможно, моя первая и пока единственная любовь, малость постаревшая, стоит сейчас передо мной и не сводит с меня взгляда. Какого-то уж слишком обеспокоенного.
– Простите, – заговорила я, испугавшись, что снова молчу непростительно долго.
– Мне даже в голову не пришло, что вы вот так взяли из шкафа вещь столетней давности.
– Отчего же… Этому платью без разницы, на каких плечиках висеть, верно? А мне есть разница, – добавил Милан быстро, чтобы я не вздумала добавить к его глупости какую-нибудь свою. – Мне мой кукольник нужен здоровым, а то снова потеряю вас дня на три… И мне придется нарушить еще одно данное вам обещание и снова переступить порог вашей спальни.
Барон сделался еще бледнее и все щурился, больше не на меня, а на свет от лампы. Потом резко развернулся и распахнул шкаф. Я схватилась за меха обеими руками и чуть не прижгла себе раскаленным стеклом лампы нос! Но ахнула я явно не от боли, и Милан знал это, но из врожденной или воспитанной в себе деликатности не обернулся.
В середине шкафа, аккуратно, точно платья, висели марионетки. Много марионеток
– дюжина уж точно, а может и вся чертова… Метровые, как и та, что сделала я в подарок барону, о котором он еще ничего не знал. А я теперь знала, почему пан Ондржей попросил меня сделать куклу именно такой и никакой другой. В шкафу, в цветастом гареме, действительно не хватало мужчины.
– Вера, подойдите ближе, если желаете их рассмотреть, а я отойду…
– Не надо! – я быстро преодолела между нами расстояние и позволила себе тронуть барона за локоть. – Я боюсь к ним прикасаться, но мне бы хотелось рассмотреть их поближе…
– Зачем? – барон глядел в пол, на лампу, словно олень, загипнотизированный автомобильными фарами. – Они похожи одна на другую.
– Ну не скажите, пан барон! Не скажите… Вы правы, я не разбираюсь в моде, но по вашим куклам я могла бы ее изучить…
Действительно наряды девушек соответствовали их прическам – здесь были и тонкие кружева начала двадцатого века, и знаменитый британский тренч-коут с рукавом-регланом, вошедший в моду после войны, и юная автомобилистка в шелковом пыльнике в подвязанной шарфом шляпке и в очках. К аксессуарам Милан тоже подошел с трепетом – вышитый веер и вышитая сумочка к нему времен Александры, она могла бы сослужить неплохую службу какой-нибудь из куколок ее детства. И даже если эти аксессуары действительно были фабричными, то круглая кожаная сумка-футляр, модная в шестидесятые, которая шла к шерстяному английскому костюму – приталенный пиджак и чуть расширенная юбка ниже колен – явно была сшита специально для марионетки. Как и аляски, дутые сапоги на синтепоне, которые, кажется, были тут самыми современные вместе со свитером с воротником-гольфом. И на машинке, и на спицах, и с вышивальной иголочкой молодец, и на дуде игрец… А я еще проклинала машинку, когда шила простой мужской костюм на свою марионетку. Вот ведь рукастый дядька!
– Знаете, как я выбрала для себя профессию кукольника?
Я снова осторожно тронула Милана за локоть, и тот, вздрогнув, поднял наконец голову и уставился на меня немигающим взглядом филина.
– В Праге, куда мы ездили со школой, я увидела марионеток, сказочных принцесс, принцев, ведьм… Они были как живые, а какие на них были наряды… Их создатели казались мне тогда небожителями. Потом-то я поняла, что не боги горшки обжигают. И все же я ничуть не жалею о выбранном пути. Я люблю свою профессию и… – я непроизвольно сглотнула набежавшую слюну. – Хорошо, что я не увидела тогда ваших кукол. У меня была бы тогда другая, возможно, более финансово-выгодная профессия, но ни капли не творческая, потому что я бы подумала, что никогда не смогу сделать подобное… А я люблю театр, очень сильно, больше всего на свете. Возможно, это единственное, что я действительно люблю.
Я запуталась в своем дифирамбе и замолчала. Барон продолжал глядеть на меня неподвижным взглядом, и я вдруг поняла, что говорю что-то не то. Совсем не то.
– Ну… – протянул неожиданно Милан. – To, что вы не любите Яна, я понял сразу…
Мое сердце сжалось. Господи, только не это…
– Вы обещали не касаться наших с Яном отношений.
– Я не держу обещаний, черт возьми! Уясните уже это себе раз и навсегда!
Милан лягнул створку шкафа, и та с треском захлопнулась.
– Да, мне нужна была работа! – проговорила я полукриком. – Да, мы познакомились с Яном в театре. Да, я похвасталась перед ним своей марионеткой– вампиром, за которую получила на экзамене отлично! Да, да, да! Я люблю кукол и больше никого.
– Я тоже люблю кукол и больше никого, – перебил меня Милан шепотом. – Мне кажется, это в любом случае лучше безответной любви. Верно, Вера? – и не позволив мне даже вздохнуть перед ответом, продолжил: – Ян же не умеет любить вообще. Никого и ничего. И это ужаснее нашей с вами страсти к куклам. Никого и ничего. Человек без любви становится зверем.
– Волком! – перебила я. – Вы не правы, Яну нравятся куклы-волки. Хотите, я сделаю волка…
– Волка? – в голос расхохотался Милан. – Для Яна? Или для меня? Летучая мышь у меня уже имеется. От волка я тоже не откажусь. Ручного. Пока у нас имеется живой и не очень домашний. Как говорится, сколько волка не корми…
Я выпрямилась, и между нами стало больше расстояния на целую мою грудь.
– Вы о Яне сейчас?
– Вы невыносима, Вера, невыносима в своем желании постоянно меня перебивать! – взвился барон. – Я не привык к этому. Я привык, что меня дослушивают до конца. Хотя бы в этом доме. Я говорю про настоящих волков, а не про Яна. Этот мальчик полон бредовых идей. К гроту с летучими мышами он предложил добавить волчье логово и водить в него людей. Он свято верит, что его волки никогда не тронут человека. Вы в это верите, Вера, что волк никогда не тронет человека?
Милан вновь держал меня за меховой воротник, но у меня уже не было в руках лампы, а сами руки я спрятала в отороченные мехом карманы. Как же он близко и как же мне страшно! Я даже поднялась на носки, испугавшись за сохранность векового платья.
– Я видела волка только в клетке в зоопарке.
Барон усмехнулся, сильнее притягивая меня к себе, и теперь я едва касалась подогнутыми пальцами пола и мысленно молила Милана не отпускать воротника – таранить ему носом грудь мне не хотелось.
– Ян вернется, тогда и увидите живого волка!
– А когда он вернется? – спросила я осторожно.
– Дорогая Вера, – Наши носы соприкоснулись, и мое тело превратилось в мрамор, такой же твердый, только не холодный. – Не сочтите меня грубым, но я не хочу, чтобы он вообще возвращался.
– Я не понимаю вас, пан барон, – проговорила я, едва приоткрывая губы, на которых сейчас покоился по-прежнему стеклянный взгляд Милана.
– Я сам себя не понимаю, Вера!
Он оттолкнул меня, но не сильно, а точно вернул в вертикальное положение хрупкую статую: задержал на мгновение руки на моих плечах и, удостоверившись, что я уже не упаду, убрал их.
– Надеюсь, он не вернется раньше того дня, когда вы закончите для меня куклу.
– Какую?
Я с трудом переводила дыхание и радовалась возможности законно смотреть в оставшуюся открытой створку шкафа. Только не на Милана, только не в его пугающие больные глаза.
– Вот такую, – он махнул рукой на свои творения. – Здесь не хватает одной куклы. И я не могу ее сделать сам.
Да, почти вслепую такого результата не добиться, но мне и мое стопроцентное зрение не поможет. Да, мои интерьерные куклы походят на людей, но они и близко не стоят рядом с этими почти что живыми куклами.
– У меня тоже вряд ли это получится. Я плохой скульптор. Я училась делать театральные куклы, а мои интерьерные в большой степени все шаблонные…
– Всяко ж вы лучший скульптор, чем я, Вера.
– Чем вы? Смеетесь… Да они как живые…
– А они и есть живые, – выдохнул барон и возложил руку на створку шкафа, точно намеревался его закрыть, но не закрыл: – У них у всех настоящие имена. Вот эта, с бантом на груди, Жизель. Мне очень тяжело дались ее глаза. Такие невинные… Я и рисовать-то, Вера, толком не умею. Лица кукол сделаны с посмертных масок. А налепить папье-маше очень просто, как вы прекрасно понимаете…
О, да, еще как понимаю… Я почувствовала в руках дрожь, хотя те не могли замерзнуть в меховых карманах.
– Откуда у вас столько масок…
Это не было вопросом. Скорее мысли вслух. Но барон решил ответить:
– Я их лично снимал с трупов этих девушек.
Теперь у меня задрожали даже плечи.
– Все эти девушки служили в одном очень веселом доме. Вы понимаете, о чем я говорю, Вера?
Я кивнула.
– А там всякое случалось. Наркотики, алкоголь, пьяные разборки, неудачные аборты, венерические болезни, да и клиенты иногда распускали руки…
Барон уткнулся лбом в створку шкафа.
– Я их по-своему любил, Вера. Не только их тела, но и душу, ту часть, что еще оставалась на свету. Я думал, что таким образом продлеваю им жизнь. Эти куклы, точно египетские мумии, держат душу несчастных и не отпускают в ад, где этих грешниц ждет котел. Или что там было для таких по Данте?
– Я не помню, – ответила я честно, сжимая в карманах кулаки, чтобы не поддаться желанию погладить сгорбленную спину барона. В его безумии столько доброты!
– Мне нужна еще одна кукла, но у меня не было возможности снять с ее лица посмертную маску.
– Тогда у вас есть фотография? – решилась я задать вопрос, когда пауза слишком затянулась даже для театра. – Это Александра?
Барон не повернулся ко мне, но я увидела, как он отрицательно затряс головой.
– С душой Александры, думаю, все в порядке. Во всяком случае, она не преследует меня.
Я вновь вытянулась в струнку, пытаясь дышать, как можно тише, чтобы не напугать безумца.
– Сделайте куклу моей жены и заточите в нее мечущуюся душу Элишки, чтобы это чудовище наконец оставило меня в покое!
Барон продолжал горбиться у кукольного шкафа, а я кутаться в платье-халат, понимая, что если простою вот так истуканом еще хотя бы с минуту, меня не согреет никакой мех.
– Оставьте мне у зеркала ее фотографию, и я сделаю все, что в моих силах.
– У меня нет фотографии. Я все уничтожил, – покачал головой Милан, так и не обернувшись, даже на краткое мгновение.
Вот и отлично, не хочу видеть его лица, когда он вспоминает свое преступление. А вот то, что фотографии нет, плохо. Художник на то и художник, чтобы видоизменять природу. К тому же, если художник из Милана никакой, тогда…
– Вы дадите мне рисунок? – спросила я тихим вкрадчивым голосом, как разговаривает доктор с душевнобольным пациентом.
– Я же сказал вам, что не умею рисовать! – вскричал Милан и обернулся.
Сейчас его лицо выглядело ужасно. Точно распухло. Шрамы превратились в бугры и покраснели. Я с большим трудом в первое мгновение не зажмурилась.
– Вы мне ее опишете? Возможно, она похожа на одну из ваших… – я чуть не сказала "девушек". – Кукол?
Милан покачал головой и пробормотал:
– Я женился на ней как раз потому, что она ни на кого из них не была похожа, – Лицо барона постепенно начало белеть. – Но если мои девочки продавали лишь тело, то она продала душу. Я купил ее у брата, чтобы тот мог оплатить свой карточный долг, понимаете, Вера? Как вещь, и она… Она не была против такой сделки. Не плакала, не умоляла пощадить ее, ничего… И я, как дурак, поверил, что после стольких лет одиночества у меня может быть семья… Понимаете, Вера?
Я замотала головой и, если бы барон сам не замолчал, заткнула бы уши.
– Вы правы, Вера. Это не имеет к делу никакого отношения. Вы профессионал, уж это-то верно?
– У меня есть диплом, – отчеканила я. – А о моем профессионализме будете судить по факту моей работы. Но из ничего я могу создать только ничего. Давайте сядем к столу, я возьму альбом и сделаю с ваших слов пару набросков. Вдруг я сумею уловить ее образ?
– Вам не надо ничего улавливать, – проговорил барон теперь очень сухо, выпрямившись и став на две головы выше меня. – У вас прекрасная память и развитое художественное воображение. Вы видели ее брата. Они очень похожи. Немного смягчить его черты, и будет Элишка.
– Это Ян? – чуть ли не с придыханием выдала я. Вот она, тайна нашего волка: сестропродавец!
– Нет, Ондржей.
У меня на мгновение отлегло от сердца, а потом оно камнем свалилось к ногам: господи ты ж боже мой, какая мерзость… Делать бизнес с убийцей собственной сестры. Я никогда не понимала людей, а после этого уж точно не пойму.
– Она была очень красивая, – зачем-то выдала я и поймала злой взгляд Милана.
Ох, прикусить бы мне язык, и не открывать больше рта.
– Я не особо разглядывала пана Ондржея, но могу постараться сделать наброски и потом…
– Работайте сразу в глине, не тяните время… И так мне легче будет проверить вашу работу, – он вытянул вперед руки, и я непроизвольно сделала шаг назад. – На ощупь, – зло усмехнулся барон. – Дайте ключ.
Он опустил одну руку, оставив вторую вытянутой. Я сунула руку в карман и едва не обронила ключ, вкладывая его в ладонь Милана, а потом с такой быстротой отдернула руку, точно боялась, что барон схватит меня вместе с ключом. И он заметил мою дрожь.
– Я же говорил вам, Вера, что с мужчиной мне было бы работать гораздо легче.
Он пошел к потайной двери, захватив по дороге кресло, чтобы заложить им дверь.
– Там мастерская, – проговорил барон, вернув мне ключ, который я тут же спрятала обратно в карман. – Я ночью все для вас приготовлю. Там будет свет и тепло. Прикажу Карличеку подключить генератор. Если я даже буду волком рыскать вокруг, можете меня игнорировать. И я даже разрешаю вам швырнуть в меня куском сухой глины, если я ввалюсь к вам в мастерскую.
Он не улыбался, и я испугалась такой перспективе. Милан не в себе. У него галлюцинации. Ему мерещится покойница. И эти девушки… Кто даст гарантию, что не лично он приложил руку к их смертям? Может, он все-таки не совсем безосновательно называет себя чудовищем? Но я не должна об этом думать, не должна…
– А теперь поговорим, как мужчина с мужчиной, – сказал барон жестко, стоя от меня в двух шагах. – Сколько будет стоить ваша работа?
Я сглотнула громко, как женщина. Руки чесались, ко не в предвкушении денег, а от чувства брезгливости.
– Давайте, вы сами решите, сколько стоит моя работа, когда она будет завершена. Если я сумею ее закончить… Если вы останетесь довольны результатом… – замялась я.
– Ах, Вера, Вера! Вы обещали быть мужчиной. Так будьте им хотя бы в финансовых вопросах. Поучитесь у пана Ондржея, – почти расхохотался барон прямо мне в лицо, и я вздрогнула.
Сколько лет прошло с убийства Элишки? Допустим, той было восемнадцать, когда она вышла за Милана. Сколько у них разница с братом? Не думаю, что больше пяти лет? А он должен был успеть проиграться в пух и прах. Десять лет. Скорее всего с ее смерти прошло не более десяти лет. И похоже именно десять лет барон находится на грани безумия. Выходит, он не такой уж и плохой человек, если не сумел простить себе убийства по неосторожности. Убийства из ревности…
Нет, я не должна искать ему оправданий. Я должна просто почувствовать себя на время врачом. Если моя кукла способна вылечить этого несчастного преступника, то я сделаю ее ему бесплатно. Да, да, я сделаю ее бесплатно.
– Пан барон, мне не нужны деньги. Скоро Рождество. Это будет мой подарок для вас.
Теперь настал черед сглотнуть Милану. Но сделал он это намного тише меня.
– Несносная вы женщина, Вера! Не путайте бизнес с дружбой. Дружить с вами я не собираюсь ни при каких обстоятельствах, – барон выдержал паузу, давая мне время проглотить обиду. – Раз вы не озвучили цену, я заплачу вам столько, сколько посчитаю нужным, – и он снова улыбнулся. Зло. – Когда увижу вашу работу. А сейчас, думаю, надо использовать это платье по назначению. Так что я приглашаю вас отужинать со мной, пани Вера.
Рука снова была передо мной, и мне впервые не захотелось вкладывать пальцы в ладонь барона, но я переступила через себя: заказчик всегда прав. Я чуть не сказала про себя – клиент. Бедные девочки… Он от ваших призраков тоже вот так кукольно спасался?
Барон сжал мои пальцы и поднес к губам. Теперь надо постараться не вытереть руку о штаны или сделать это незаметно в темноте. Но барон, точно чувствуя такое мое желание, поднял с пола лампы. Одну вручил мне, оставшиеся две взял свободной рукой. Теперь даже слепой увидит каждое мое движение. Ох, дура, дура… Куда ты притащилась!
