Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)
Эпизод 6.2
Барон вдруг моргнул, и я заморгала вслед за ним… Чтобы сдержать слезы. Мои колени тут же получили свободу. В плен попала спина. Я ткнулась носом ему в плечо не для того, чтобы приглушить рыдания, а потому что барон захотел прижать меня к себе. Я на диване, он перед диваном на коленях. Мы одного роста, но в разном положении: он подчиняет, а я подчиняюсь. Безропотно.
– Вера, пожалуйста… Не разрывай мне сердце. Дождись двадцать первого августа, и оно остановится само.
Я чувствовала его губы на волосах и молила каждой клеточкой своего несчастного тела, чтобы его клыки не нашли мой язык. Ранки снова ныли, безумно… И этот импульс не мог не передаться чудовищу, стоящему передо мной на коленях.
– Сейчас глупо просить тебя об этом, но я буду хвататься за соломинку, даже видя, что та надломлена. Вера…
Я могла задохнуться – так сильно барон стиснул меня в объятьях.
– Вера, останься со мной! Понимаю, что теперь, когда ты знаешь, кто я…
– Кто вы?
Я хотела вопросом оттолкнуть его от себя, чтобы получить глоток воздуха. Запах розмарина душил… Что он прикрывает? Запах тлена?
– Я – Петер, – ответил барон, привалившись спиной к кофейному столику.
Колени врозь. И между ними я. Сжавшаяся до размеров палки, которую проглотила.
– И все? – с трудом выдохнула я, не в силах унять разбушевавшееся в груди сердце.
– Не все… Но, наверное, самое важное. Ты – вторая женщина, которой я с разницей почти в сто лет, называю свое настоящее имя. Первой была моя мать.
Я ничего не спрашивала. Я с трудом разбирала слова. Его голос заглушала клокочущая в ушах кровь. Одно я знала точно – барон, как бы его ни звали на самом деле, говорит сейчас со мной по-русски.
– Что такое двадцать первое августа? – спросила я, утомленная своей вынужденной прямой позой и невыносимо пристальным взглядом барона.
– День смерти моей матери. День, когда она прокляла меня и обрекла на сто лет ада. Любя. Да, Вера. Женщина, безумно любившая, ненавидит еще сильнее. Но я ее не виню. Уверен, она не понимала, что последние слова умирающего Господь воспринимает буквально.
Барон замолчал. Всего на мгновение. Чтобы стиснуть в больших ладонях мои, сделавшиеся вдруг чужими, руки.
– Ты больше ничего не хочешь знать, Верочка?
Я молчала. И взгляд мой тоже молчал.
– Я мечтал никогда не сказать тебе этого. Только твое неведение могло служить залогом моего счастья. Со всеми ними я сумел до конца оставаться человеком, тем и горше для меня был итог. Но прошлая ночь все перевернула. Мой последний шанс получить тебя – сказать всю правду до конца. Ты готова меня выслушать?
Я ни к чему не была готова.
– Если только это не займет много времени. Вам необходимо лечь спать.
Я молчала. Говорил кто-то другой, поселившийся без разрешения в моем теле. И это ему, этим странным словам, так тепло улыбался барон.
– Я ведь почти все уже рассказал тебе, Верочка. Остается только переставить нас с братом местами.
Я не мигая смотрела в горящие глаза того, кто назвался Петером.
– У меня ничего не сходится, – честно призналась я. – Петер был гордостью семьи, любимцем матери, женихом Александры и погиб на войне. Выходит, это был Милан?
– Нет, – губы говорящего искривились в злобной усмешке. – Это был я. С одной лишь разницей, что я не погиб, а пропал без вести. Для семьи под именем Милана. Помнишь же, что я взял на себя вину за его выстрел. А остальное… Да, я чуть приврал. Мы стрелялись накануне войны. Мы не знали о ней еще целую неделю и пытались построить дальнейшую жизнь с новой ложью. Мы уже договорились о тайном венчании, когда нас с братом призвали в строй, и я сказал Александре, что не имею права оставлять ее вдовой. Нам с Миланом только что исполнилось восемнадцать, но мы все равно не верили, что вернемся живыми. Александра осталась ухаживать за нашей больной матерью. Руку удалось сохранить, но пользоваться ей мать больше не могла. Брат действительно через год перешел на сторону русских, а я попал к вашим в полевой госпиталь живым трупом. Домой сообщили, что я пропал без вести, а лучше бы сказали, что погиб. Я хотел, чтобы так считали моя мать и моя невеста. Показаться с подобным лицом Александре я не мог, и был бы действительно счастлив, если бы та стала женой Милана, но Александра предпочла уехать. Даже если бы я захотел отыскать ее за океаном, мои поиски не увенчались бы успехом, но я не хотел. Я надеюсь, что она вышла замуж и была счастлива, храня мой прежний образ где-нибудь на самом дне ее святого сердца. А меня ждала жизнь изгоя…
– Почему? – прервала я нескончаемый поток речи барона Сметаны.
– Почему? – Снова эта жуткая ухмылка. – Да потому что я жалел мать. Она поплакала по своему Милану, но рядом остался ее якобы любимый Петер. Он женился, родил сына, все было хорошо… Какое-то время я радовался их счастью. У меня тоже было все хорошо. Я устроился смотрителем в публичный дом. Мое чудовищное лицо должно было пугать посетителей. Война меня закалила, и я мог легко скрутить что пьяного, что трезвого. Хотя прибегать к силе требовалось редко. Хозяйка была еще той стервой и слишком многое позволяла клиентам за хорошую плату. Ее девицы были смертницами. Одну из них я тайно любил. Она смутно напоминала мне Александру. Найдя ее как-то утром наглотавшуюся мышьяку, я не смог отпустить ее из памяти насовсем и снял с нее первую маску, отрезал бедной волосы и создал куклу. Хозяйка простила мне такую прихоть. Теперь у меня была моя Александра, и я сшил кукле свадебное платье.
Голос барона не менялся. Он будто читал набившую оскомину лекцию, хотя я на сто процентов была уверена, что являюсь его первой слушательницей. А если и не первой, то те девочки давно сгнили в могиле.
– Вторую задушили по пьяни два приятеля. Она обожала автомобили и всегда подвязывала шляпку шарфом. С нее я сделал вторую куклу. Шить было привычно. Я чинил девочкам одежду. За то меня иногда одаривали лаской. Но любила меня только Жизель и, поверь, не знаю за что… После десяти лет в притоне я не мог уже ничего чувствовать. Но вот ее убил уже я. В свой день рождения. Это был единственный день в году, когда я позволял себе с дозволения хозяйки напиться до потери сознания. Я толкнул девочку, гоня прочь. Слишком сильно толкнул. Это был несчастный случай. Его замяли. Я же долго плакал над третьей куклой. А потом узнал, что мать тяжело заболела и понял, что не смогу отпустить ее в другой мир, не повидавши. Только своим появлением, как и своим признанием, я ускорил ее уход. Не знаю, как она поняла, что я ее любимый Петер, не знаю. Последними ее словами стали такие: чтобы за все ее страдания я, кровопийца, век не находил себе покоя.
Барон замолчал и потер мне плечи, точно вытирал об меня влажные ладони.
– Сразу после похорон я ушел, хотя брат просил остаться, но я сказал, что привык жить самостоятельно. Я не сказал, где и как. И Милан, насколько мне известно, не предпринимал никаких попыток разыскать меня. К счастью, мы больше не виделись. Во мне что-то поменялось. Сначала я не обращал на это внимания, списывая подвешенное состояние на отголоски с фронта и тоску по матери, а потом… Потом я вдруг стал есть мясо недожаренным. И не только диета поменялась, я часто начал ловить себя на мысли, что мне хочется не приласкать девочек, а причинить им боль. На прокусанные губы они не обращали внимания. Это было привычно. Я пошел дальше – прикусил одной из них язык. Сначала мне довольно было почувствовать одну каплю крови, чтобы успокоиться. Но это продлилось недолго. Когда я в очередной раз выгнал разбушевавшегося самца, то вместо того, чтобы подать девице платок, припал к ее разбитому носу губами. Человеческая кровь имела совсем другой вкус, чем коровья или свиная, которую я тайком таскал с кухни. Но не это было самое страшное. Ужасно было то, что мне нравилось видеть в глазах этих девиц ужас. А добиться этого от тех, кто привык к жестокости со стороны мужчин, довольно сложно. Я боялся вместе с ними. Еще десять лет я продержался в заведении, а потом началась новая война. В меня стреляли, но я выжил, хотя по всем человеческим законам должен был умереть. Недостатка в крови тогда не было. Я жевал бинты. Следующее смертельное ранение тоже не принесло мне смерти. Постепенно я понял, что не безумен. Вернее, безумен, но не только. Меня будто заморозили. Я перестал стареть. Закончилась война, и я вернулся к старой хозяйке и ее девицам. Она сберегла трех моих кукол, и я обнимал их, как другие выжившие обнимали своих любимых. При новом режиме работать стало сложнее, но клиентов не уменьшилось. Я сдерживался так долго, как только мог, а потом выбирал самую обреченную из девиц и утолял жажду крови, становясь на время нормальным человеком. На время, Вера. Мое проклятье прогрессировало. Я делал новых кукол и складывал их в сундук, ключ от которого носил на шее, точно нательный крест. На десятой я остановился. Хочешь знать как? Или скорее, почему?
Я кивнула.
– Тогда позволь мне прилечь. И сядь у меня в ногах. Пожалуйста.
Я вскочила. Мы сделали это одновременно. Теперь я смотрела вверх, а он вниз. На мои губы. Только бы не поцеловал. Его рука уже запуталась в моих волосах, но… Барон только отстранил меня от дивана, чтобы лечь самому. Я машинально стянула куртку и укрыла ей барона.
– На стуле твоя шаль. В ней ты напоминаешь мне мать. Надень, пожалуйста…
На ватных ногах я дошла до стула и обратно. Положила куртку на подлокотник и закуталась в шаль. Барон согнул ноги в коленях, и я смогла опуститься подле него и даже облокотиться на спинку дивана. Мои руки судорожно сцепили края шали под самым горлом, минуя кожаное колье.
– Милан… Ой, простите… Петер. Но ваши сто лет не истекают этим летом…
Я специально не смотрела в сторону барона. Он распрямил ногу и придавил ею мою коленку, чтобы я не могла встать.
– Истекают, Вера. Я умею считать. Я просто не умею понятно рассказывать. Я пережил свою смерть на сто лет. Я должен был умереть в девятнадцатом году в возрасте двадцати двух лет, когда Милан, вернувшись домой, не открыл матери правду, и она обняла его с моим именем на устах. В этот момент Петер во мне умер. Я окончательно стал Миланом. И этот Милан не знал ни любви, ни жалости. Петер иногда высовывал голову, но с каждым годом все реже и реже, пока не встретил в притоне…
Барон поджал ногу и вытянул ее у меня за спиной.
– Об этом вечером, ладно? Мне безумно хочется спать. Если можешь, посиди со мной, пока я не усну. Если можешь…
Это он сказал уже с закрытыми глазами.
– Петер…
Барон не открыл глаз, но я поняла, что он меня слушает.
– Зачем вы сняли маску с брата?
Барон тут же сел. Рука его скользнула мне за спину. Я проглотила вторую палку, перекрывшую мне второе горло.
– Так я и думал, так я и думал… Это ведь не праздное любопытство, Вера? Успокойся только. Я его не убивал. Он слишком много пил. Сама понимаешь, на то были веские причины. Он умер еще до второй мировой войны, не намного пережив мать. Потому, без мужчины в доме, семья быстро потеряла особняк. Но это вечером, Верочка. Я не могу больше…
Однако ж он не лег, а развернул меня к себе:
– У кого кукла?
– Не знаю, – ответила я шепотом. – Возможно, у пана Ондржея. А, может, у Яна. Я не знаю, как долго тот отсутствовал, если вообще ездил в Польшу… Он был все время здесь, верно?
Барон не ответил. Тогда я спросила другое: – Эта кукла не для музея, верно?
Барон опустил глаза и погладил мне пальцы, которые сжимали теперь кисти шали, прикрывающие колени.
– Я бы хотел увидеть куклу. Эти руки должны были создать чудо.
Я постаралась не покраснеть.
– Потерпите, Петер. Это подарок к Рождеству. Я проговорилась, простите. Не знаю, вы перетрясли рассказом мне душу, – Вдруг действительно захотелось его успокоить. – Спите, Петер, спите. Я никуда не уйду. Куда мне уходить…
Барон продолжал наглаживать мне пальцы, и предательское тепло беспощадно захлестнуло мое тело и подожгло щеки.
– Неужели до сих пор не поняла, что никакой это не подарок? Они приберегут куклу к августу, чтобы поймать в нее мою душу. Не из любви ко мне, а из страха за себя. Но ты, Верочка, отбрось весь свой страх. Ты заставила меня вспомнить, что я Петер. И я хочу стать им для тебя. Но для остальных я должен остаться Миланом, слышишь?
Я кивнула. Я не собираюсь трепаться. У меня тут нет ни друзей, ни единомышленников.
– Мне не нравится, что ты молчишь. Скажи мне хоть что-нибудь, Верочка!
Он чуть повысил голос, и я поспешила повернуться к нему лицом.
– Пусть вам приснится добрый сон, – пролепетала я, видя губы барона в миллиметре от своего лица.
– Пусть в этом сне будешь ты. И пусть вновь в этом сне ты поцелуешь меня без отвращения.
Барон резко отстранился и откинулся на подлокотник дивана.
– Я знаю, что наяву это больше невозможно, – закончил он уже с закрытыми глазами.
Я укрыла барона шалью. Мои плечи дрожали, но Петер не протянул к ним руки. Он уже спал.
Эпизод 6.3
Я не знала, как долго просижу в ногах барона – скорее всего, пока тот не проснется. Какая разница, по какую сторону баррикады находиться. В особняке у меня нет ни одного союзника, кроме дракона… Я зажмурилась, чтобы сдержать поток нецензурных мыслей. Трезво смотреть на ситуацию не получалось – хотелось верить, что я стала жертвой какого-то психологического эксперимента, полного галлюцинаций. В существование иного мира в рамках привычного верить не хотелось.
Допустим, я действительно видела волка – это полбеды. Видела дракона – и его наколдовать довольно легко, если стоять за спиной у жертвы. Недаром пан Ондржей слывет за колдуна, а такая круговерть фантазии и здравого смысла началась именно с его возвращения. Про говорящую куклу в рамках профессионального сумасшествия я знала давно, так что мои кошмары не в счет! Да и вообще с учетом того, что вино, кроме меня, никто не пил, подмешать в него наркотик не составляло карлику никакого труда.
Настоящей проблемой являлось другое – я болталась на крючке у вампира и радовалась этому с фанатизмом офигевшей жертвы. Никаких попыток сбежать, никаких попыток даже просто убедиться в наличии двери в мир нормальных людей мое тело не предпринимало. Оно оберегало непонятно чей сон и ждало пробуждения мучителя или же прихода тюремщика.
Однако Карличек не приходил. Какие он получил распоряжения от хозяина, можно только гадать, да и то осторожно, не включая буйную фантазию. Через четверть часа тело уже невыносимо ныло от напряжения. Размять плечи оказалось мало, я вытянула ноги и немного покачала ими в воздухе. Удивительно, но такая мизерная физическая нагрузка помогла разгрузить не только тело, но и мозг.
Барон Сметана ни разу не назвал себя вампиром. Да и как можно было извратить все вампирские каноны причислением себя к миру не мертвых! Сердце у барона билось, тут уж меня не проведешь, я его наслушалась вместе со своим. Руки у барона теплые, как и губы… Остаются зубы… Но они были не всегда. Я чуть повернула голову к спящему – даже в полумраке барон не выглядел бледным. Вся синюшность ушла вместе с нелепым гримом. И барон умел краснеть и делал это довольно часто. Дневного света он не боялся, а остальное… Остальное умещалось в обширное понятие "псих".
Барон называл себя чудовищем, но в реальности был обыкновенным сумасшедшим! Это если исключить наличие у кукол живых прототипов, умерщвленных маньяком. Пусть все его россказни останутся вымыслом в рамках больной фантазии! Да, барон Сметана – псих, от которого человеку разумному надо держаться подальше всеми силами души и тела. Особенно тела. Особенно женского, которого ему явно не хватает. И которое, черт бы его побрал, не противится близости.
Да и душу барон умудрился тронуть даже вымышленным рассказом. Наверное, в собственной жизни у него было не меньше потрясений и терзаний, чем те, что несли с собой многочисленные семейные хроники, но они, видимо, были лишены необходимого романтического налета, который позволил бы барону вскружить мне голову до полного умопомрачения. До частичного он довел меня своими действиями даже с закрытым ртом. И лучше бы дальше держал рот на замке. Вместе с острыми зубами!
Полчаса прошло или уже час? Уйти? Нет, там за дверью библиотеки собрались отнюдь не несчастные психи, а беспринципные дельцы, что намного страшнее. Поняв, что с владельцем особняка по-деловому не справиться, они подключились к игре его больного мозга. Тут даже неясно, где и когда я буду подвергать себя большой опасности: в период фиктивного брака с бароном или во время вдовства? У пана Ондржея уже и документ, небось, составлен о передаче собственности, на котором не хватает лишь моей подписи. И я ее поставлю с закрытыми глазами и уйду без требования вознаграждения за моральный ущерб, чтобы остаться живой и здоровой.
Пан колдун предсказуем. И потому не опасен. В опасные игры я играю сейчас, находясь за закрытыми дверьми библиотеки. Вот барон уж точно непредсказуем. Даже для всех остальных участников заговора. И спящим выглядел куда привлекательнее, чем бодрствующим. С того ракурса, что я сейчас смотрела, шрамы сливались друг с другом, и лицо, пусть и выглядело по-прежнему припухшим, не походило больше на маску из мятой бумаги. Нет, будь он психически устойчивым и не будь рядом поляка и чеха, я могла бы стать барону женой. Даже не ради денег, а ради интереса. Пусть моя жизнь пуста, но в ней все равно нет места для обыкновенного мужика. Наелась, хватит!
Только барон Сметана психически неустойчив. Очень. Я могу пострадать от его рук. Возможно, убийства эта четверка и не допустит, но мои маленькие страдания их не волнуют. Им нужна подпись барона. Любой ценой. Цинично, но факт. И в их успешной команде действительно не хватало дуры из России. Раз барон так любит русских. Как же я лоханулась! Господи…
Я закрыла лицо ладонями. Стало темно, хотя глаза оставались открытыми. Нельзя бездействовать, когда действуют другие. Это опаснее любой глупости, которую я могу выкинуть, делая самостоятельно первый шаг.
Барон больше не касается меня ногой и потому не заметит моего ухода. Я спокойно поднимусь и… Но я не сделала к двери и двух шагов, как со спящего свалилась шаль. Фу, не проснулся. Еще шаг к двери. И разворот… Я не смогла уйти, оставив материнскую вещь на полу. Я подняла шаль и вновь укрыла барона. И… Что это? Ключ на груди… А я и не заметила, что барон расстегнул ворот рубахи. Кожаный шнурок перевернулся, и висевший на нем ключ, оказался на ключице. Да, да, тот самый, якобы от кукольного сундука… Ага, барон носит его по привычке вместо нательного креста… Или? Или барон более практичен, чем я думаю. И предсказуем. На моей шее еще вчера болтался ключ от мастерской, который барон повесил на меня, чтобы тот не потерялся.
Я на цыпочках подошла к двери в конце библиотеки, которая в прошлый раз была закрыта. Ничего не изменилось. Я попыталась оценить размер замочной скважины. Вполне вероятно, что это каморка Синей Бороды. Вполне… Но любопытство сейчас не порок. Пороком было то, что в России я не навела никаких справок о месте и людях, к которым еду.
Барон дышал довольно глубоко и ровно. Не спал же почти сутки! Я тихо присела на корточки подле дивана. Снять ключ через голову не получится. Только если развязать на шнурке узел. Вот бы бабушкина булавка пригодилась сейчас, но она, увы… Какое увы! Я, кажется, забыла снять ее с крыла летучей мыши. А куклу барон не спрятал. Положил на стол прямо тут в библиотеке. Я вернулась к окну. Так и есть. Забывчивость мне в помощь! И умение распутывать незапланированные узлы на нитях.
Приказав рукам не дрожать, я вернулась к дивану, встала на колени и ткнула острием в сердцевину узла. Эдна, два, три… Ключ упал мне в ладонь. Шнурок я оставила на шее барона, а булавку приколола на кофту. Только сзади, чтобы та не попалась психу на глаза. Колющее оружие как-никак!
Ключ вошел в замочную скважину легко и свободно и впустил мне в душу страх. А вдруг замок скрипнет, или петли запоют, или я найду за дверью то, что лучше бы не видела, и заору? Но Рубикон перейден. Тихо, тихо, тихо… И я очутилась вовсе не в кромешной тьме. Портьеры на окнах были раздвинуты. Кабинет. Рабочий. Полумрак ничего не скрыл от беглого взгляда. Пара стеллажей, два кресла, стол. Ничего необычного и страшного пока не попалось мне на глаза. Я осторожно прикрыла дверь. Мне было стыдно, но я шла вперед. К столу. Пустому. Чтобы открыть ящики.
В первом оказались фотографии. В основном Александры. Среди них была и та самая, где девушка запечатлена в моем меховом халатике. Штук десять одноформатных карточек, перевязанных ленточкой. Здесь нашелся портрет еще одной женщины. Скорее всего матери. Братьев не было. Если они вообще существовали. Чуть глубже в ящике лежала коробочка с письмами. Ее я только приоткрыла. Читать не позволяла совесть. Я искала другое – что-то связанное с бароном. С его жизнью, а не с прошлым семьи.
Приведя все в прежний идеальный порядок, я закрыла первый ящик и открыла второй: здесь нашлось всего несколько бумаг, придавленных бархатной коробочкой. Я не удержалась. Открыла – кольцо. Не такое массивное, как предыдущее, но такое же дорогое. Его, скорее всего, и порывался подарить мне барон. А что там за бумаги?
Мне потребовалось пару раз проморгаться, чтобы понять, что я не ошиблась. В трех документах значилось мое имя и мои паспортные данные. Не хватало лишь подписи, чтобы стать женой и наследницей Милана Сметаны. Почерк барона. Видимо, он заполнил документы ночью и потом велел пану Ондржею вернуть мне паспорт, потому что паспорта здесь не было, зато было… Я схватила свидетельство о рождении. Черт… Вот удача! Милан Сметана. Дата рождения: семнадцатое сентября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Ему пятьдесят девять лет. Выглядит барон, правда, лет на десять моложе. А вот ведет себя совсем как младенец!
Дальше я обнаружила свидетельство о браке и выписку о разводе с Элишкой Северовой. Свидетельства об ее смерти в ящике не нашлось. Зато были документы на дом, банковские выписки и, главное – паспорт Милана. Сделанный три года назад.
Руки больше не тряслись. Я навела в ящике порядок и задвинула его абсолютно бесшумно. Вот дела… Дела на самом деле очень даже хорошие. Если моя романтическая часть души, в тайне от нормальной, жаждала поверить в знакомство со сверхъестественным существом, то вторая сейчас била в барабаны в знак победы над зачатками сумасшествия.
Что мы имеем? Настоящего барона Сметану, владеющего каким-то там состоянием и разваливающимся особняком. Это есть гуд! Идем дальше. Этот барон, пятидесяти девяти лет от роду, имеющий за плечами опыт неудачного брака, решил на старости лет жениться. Это не есть гуд. В глазах невесты, то есть меня. Теорию вселенского заговора отметаем сразу – меня не могли притащить сюда по его личной просьбе. Скорее всего, паны поняли, что дело пахнет керосином, и решили действовать наверняка, то есть через женщину. В любой ситуации "шерше ля фам", вот меня и нашли. И все пошло, как по маслу. С одним лишь маленьким исключением – барон-то псих, потому смешал им карты, напугав меня до полусмерти своим укусом!
Во всей этой белиберде оставалось неясным одно – как они мной управляют? И зачем? Хотят, чтобы я осталась здесь из страха перед сверхъестественными силами? Или чтобы я действительно свихнулась и меня могли признать мало того, что недееспособной, так еще засунуть в дурдом. Сразу же после смерти барона, которую они точно организуют ему в августе. По заказу. Это не будет убийством. Это будет самоубийством. Запланированным. Они уже очень хорошо обработали барона – бедняга каждой клеточкой мозга уверовал в собственный конец света!
Бред, бред, бред… Это же латиноамериканский сериал получается. А мы в Чехии! Черт возьми, в Чехии! У меня нет рабочей визы. Чтобы получить ее, еще до августа мне надо попасть в официальные органы. И там… Там же меня никто не остановит… Верно… Как Ивана Бездомного, звонящего в милицию из сумасшедшего дома. Нет, у моих панов все продумано. Кроме одного, я не из пугливых! Зря они с русской связались…
На второй беглый взгляд, в кабинете осталось все на прежних местах. Хотя, возможно, пристальный взгляд барона все же сумеет обнаружить мое вторжение. Но сейчас надо закрыть дверь и попытаться вернуть ключ ему на шею.
Спит, как убитый. К счастью! Затаив дыхание, я приподняла концы шнурка и, продев один конец в дырку на ключе, завязала узел. Теперь надо было нагнуться к шее барона, чтобы, схватив шнурок зубами, затянуть узел потуже. У меня это получилось: ключ лежал на ключице барона в первозданном виде. Я почти выпрямилась и тут… Барон открыл глаза. Сердце сразу перестало биться. А вот колени не затряслись, но только лишь потому, что я прижимала их к полу.
– Что ты делаешь, Верочка?
Трудный вопрос. Ответ, к счастью, не очевиден. И губы, и пальцы уже далеки от шеи барона. Если он их действительно проспал…
– Я хотела вас разбудить, – отыскала я нейтральный пока ответ, не слыша свой голос за гудящим в ушах сердцем.
– Поцелуем?
Барон улыбнулся, но у меня не отлегло от души. Наоборот на ней заскребли кошки. Лучше молчать, когда любое слово может быть использовано против тебя.
– Или поцелуй мне приснился?
Я зажмурилась и зачем-то опустилась к лицу барона. С губами я, к счастью, промахнулась и наградила поцелуем его подбородок. От неожиданности барон не успел даже поднять руки, чтобы удержать меня за спину. Я отскочила от дивана, чуть не кувырнувшись через журнальный столик. Барон сел и уставился на меня уже совсем не сонным взглядом. Ключ теперь небрежно лежал на вороте рубашки.
– Вера, что случилось?
Я сцепила руки перед собой. На манер нашкодившей девочки.
– У меня к вам просьба…
Я не знала, что просить. Ключи от машины просить нельзя. Хозяин Шкоды здесь и за руль меня не пустит, даже если барон вдруг расщедрится на ключи. А ничего другого на ум не приходило. Но молчать нельзя.
– Я боюсь выйти отсюда одна. Проводите меня до моей гостиной. Я хотела бы порисовать.
– Почему ты боишься? Кого? Здесь лишь одно чудовище – я, и ты просишь меня о помощи? – барон усмехнулся и покачал головой. – Конечно, я провожу тебя, если тебе так будет спокойнее.
Он поднялся и протянул руку. Я стиснула пальцы барона, отметив про себя, что они теплые. Даже, можно сказать, горячие. Барон подтянул мою руку к своим губам.
– Я, кажется, выспался, – сказал он после краткого поцелуя. – Позволишь остаться подле тебя?
Я кивнула – пусть остается. У него я хотя бы видела паспорт. А остальные здесь вообще непонятно кто такие!
