Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)
Фу! Точно экзамен по риторике сдала! Или провалила, потому что барон зло усмехнулся и отпустил мою руку, которая плетью упала вдоль тела, и я еле успела стиснуть кулак, чтобы удержать кольцо на пальце.
– Теперь вы обвиняете меня в краже вашего женского счастья! Браво, пани Вера!
– Я ни в чем не обвиняю вас, пан барон! – в моем голосе против воли появились противные визгливые бабские нотки. – Я не собиралась обсуждать с вами мои отношения с Яном, но раз вы потребовали откровенности, то извольте ответить, насколько вас раздражает мое общество? Я готова дождаться Яна в гостевом доме пана Лукаша, если вы будете из-за меня изводить ночными бдениями бедного пана Драксния!
– Продолжайте, пани Вера. Мне очень нравится выслушивать обвинения от незнакомой женщины. Это у вас в крови. У всех. Чтобы получить оплеуху, мужчине даже не надо ничего делать. Достаточно просто появиться в жизни женщины.
Он стукнул каблуком, но движения воздуха я не почувствовала. Барон не отвернулся и не собирался уходить. Может, конечно, и хотел, но чего-то ждал. Моего ответа?
– Вы знаете, почему у нас с вами такое недопонимание? – спросила я жестко, почувствовав вдруг на мгновение свободу от лжи. – Потому что мы не видим лиц друг друга. Даже глаз.
– Сомневаюсь, что вы хотите увидеть мое лицо, – чуть ли не рявкнул барон, оборвав меня на полуслове.
– Тут дело не в моем желании, а в вашем нежелании! – поразилась я собственной резкости. – Это вы не хотите его мне показывать.
– Мне нечего показывать, – барон больше не кричал. Сейчас в его голосе чувствовалась дрожь, и я поспешила его успокоить.
– Ваше лицо – это лицо человека, а природа, даже если ее чуть-чуть видоизменить, не создает того, что не в силах вынести человеческий глаз. К тому же, простите, но я знаю, что на вас сейчас грим. Если он даже не шибко удачный, то для меня это не имеет значения. Я работала в театре и насмотрелась на таких монстров, которые вам и не снились… И вообще, вы же не пытаетесь произвести на меня впечатление?
Я попыталась сказать это со смехом, но вместо звонкой речь моя сделалась хриплой, и я, чтобы сгладить неловкость, чуть наигранно покашляла, сообщив, что здесь ужасно холодно, и я даже в свитере не могу столько времени стоять на одном месте.
– Тогда танцуйте! – нет, не зло, а непонятно как бросил мне в лицо барон.
Слова обожгли, и мне даже захотелось смахнуть их с лица, но рука с кольцом не дошла до моего лба, вновь оказавшись в ладони барона.
– Я приглашаю вас на танец, пани Вера. Боюсь, это моя последняя возможность. Потом вы не подпустите меня ближе, чем на метр.
– Когда потом? – с трудом выдавила я, почувствовав вторую руку барона у себя на талии.
– Когда я покажу вам то, что с таким трудом прятал, – он усмехнулся совсем близко, и теперь мне захотелось стереть с лица уже смешок, но он поймал мою вторую руку плечом.
Мы стояли вплотную друг к другу, на совсем неподобающем для скромного танца расстоянии. Поняв оплошность, барон отступил на шаг, и я громко выдохнула, делая первый па. Вернее, следуя за ногами и руками барона.
– Я не умею танцевать классические танцы, – поспешила я оправдать свою неловкость до того, как оттопчу в темноте барону все ноги.
Впрочем, свет бы не помог. Я не танцевала с тех пор, как перестала быть студенткой. Несколько лет! Толик не любил клубы или экономил деньги, не важно… Он никогда бы не пригласил меня на вальс.
– Без музыки так непривычно, – пролепетала я очередное оправдание, когда все же оставила отпечаток на сапоге партнера. – И без света…
Барон обязан был понять, что я танцую в первый раз, но повел себя настоящим джентльменом:
– А зачем свет? В вальсе не принято смотреть друг другу в глаза. Вы смотрите вправо, а я влево, и наши взгляды никогда не встречаются. Это очень деликатный танец, – барон вдруг перегнул меня назад, и я почти повисла на его руке, не чувствуя спины. – Когда вы отклоняетесь назад, я не следую за вашей шеей, как бы мне этого ни хотелось. Мне предписано танцем держать спину прямо и смотреть только вперед. Ну что, попробуем не сбиться со счета?
Теперь я видела его глаза, но не могла пока определить их цвет. Ах да, о чем я… Серо-синие… Я же так долго смешивала этот цвет для марионетки.
– Эдна, два, три… – барон не стоял на месте. – Опускайтесь с носка на пятку… Вот так… Зачем вам свет, свет вам не нужен… Вам нужна практика… Впрочем, Ян не умеет танцевать… Давайте, вот так – эдна, два, три, два, два, три…
У меня кружилась голова, а ноги что-то там перебирали по паркету – что это за комната, что у ней нет ни конца, ни края – ни одной стены, никакой мебели…
– А теперь пройдемся по квадрату, – не унимался мой учитель. – И прошу, считайте вместе со мной, иначе вальса мы сегодня не станцуем, а завтра, как я уже сказал, вы меня на пушечный выстрел к себе не подпустите…
Я считала, постоянно сбиваясь и со счета, и с невидимого квадрата. Я не чувствовала ни ног, ни рук, только крепкое рукопожатие. Камень прочно засел между кожаными пальцами барона, и я не боялась больше потерять кольцо. Неожиданно танец кончился, и взметнувшийся было платок упал мне на спину.
– В чем дело, Карличек? – проговорил барон, будто у самого моего уха.
Карлик ответил издалека. Или просто говорил тихо.
– Я только хотел спросить про ужин.
– Накрой в столовой на три персоны…
– Пан Драксний выпил литр молока…
– Все равно поставь три прибора и подсвечник на одну свечу. Сколько времени тебе потребуется, чтобы приготовить для нашей гостьи что-нибудь вкусное?
– Полчаса. За четверть часа я не управлюсь со всем.
– Тогда принеси нам вина. Сюда. И побыстрее.
Карлик не ответил. Видимо, "слушаюсь" было здесь лишним.
Эпизод 3.3
Карлик исчез довольно тихо, и мы с бароном остались в кромешной тьме на расстоянии вытянутого пальца друг от друга. Если подняться на носок, то я без всякого сомнения дотянусь до его губ. И к безумному своему ужасу я поняла, что не просто могу, но и хочу это сделать. Может, это мне передалось его желание?
Чего он медлит? Не знает, как я отреагирую… В ночных клубах, где тоже никого толком не видишь и тем более не знаешь, никто не размышляет, просто целует… Или дает поцеловать себя. Но здесь не клуб, здесь на кону не смазанная помада, а честь невесты. Я буду безвозвратно потеряна для барона как порядочная женщина, если позволю себе этот поцелуй… А если не позволю, потеряю себя, свой покой…
Во сне я уже целовала эти губы. Белые, холодные, мертвые губы маски. В одинокие ночи они стали моим наваждением, и я списывала подобные желания на безумный темп работы над куклой и осознание факта того, что эти губы принадлежали когда– то живому человеку. И эти губы, на расстоянии вставания на носочки, сейчас принадлежат живому. И идентичны губам мертвого брата.
Какими же дурацкими могут быть условности: мы оба жаждем этого поцелуя, и ни один из нас никогда не решится на него. Хотя между нашими желаниями существенная разница: Милан всего-навсего хочет поцеловать женщину, потому что давно не целовал, а я… Я – безумный творец Пигмалион, влюбленный в свою Галатею…
Бред… Нечего тут думать, надо просто действовать. Темнота не выдаст нашего секрета. Я коснусь сейчас живых губ и скажу, что молодежь так нынче благодарит за танец. Это не будет даже поцелуй. Только секундное соприкосновение губ. Только бы не промахнуться…
Рука с плеча барона скользнула ему на щеку, и большой палец сразу же утонул в ямочке на подбородке. Губы на два сантиметра к центру – это я точно знаю. Носки на вытяжку, как у балерины. И…
Меня обдало ледяным воздухом. Барон резко отвернулся и стиснул запястье своевольной руки. Мой бешеный пульс ударил ему в палец.
– Какая же вы нетерпеливая, Вера! Как все женщины! Я пообещал зажечь свечу. Зачем же сейчас ощупывать мое несчастное лицо?!
Барон отпустил мою руку, вложив в брезгливый жест столько силы, что я пошатнулась. Господи… Он не понял, что это было началом поцелуя… Он не допускал даже мысли, что я хочу и могу его поцеловать… Как объяснить теперь мое истинное желание? И не разверзнется ли после моего признания между нами еще большая пропасть, чем та, которую я создала своей дурацкой попыткой поцеловать барона?
– Ваше вино!
Карлик вынырнул из темноты прямо между нами, будто подбирался по-пластунски. Возможно, он предотвратил ссору. От стыда мне вдруг безумно захотелось пить, и я еле дождалась от барона тоста:
– За ваше здоровье и долгую счастливую жизнь, – произнес он слишком сухо, отчего-то не добавив – с Яном.
Буду думать, что его тоже мучила жажда. И правда, барон осушил бокал чуть ли не залпом и звякнул им о поднос так громко, будто жаждал разбить на счастье. Карлик виртуоз: не расплескать вино по дороге уже искусство, а пробираться с подносом во тьме – вообще высший пилотаж! Я справилась с вином за два глотка и с благодарностью вернула карлику пустой бокал.
– Хотите еще?
В голосе барона издевка? Принял меня за алкоголичку? Сам-то он явно закладывает в одиночестве и не по одной, судя по сноровке слуги.
– Я подожду до ужина со вторым тостом, – отозвалась я предельно нейтрально и вежливо.
– Как вам будет угодно, – в голосе чувствовались остатки гнева, которые барон даже не попытался скрыть. – А мне пока угодно взглянуть на ваши сегодняшние рисунки.
Только не это! Да еще в приказной форме. Нет уж – сначала трудовой договор, а потом уже требования.
– Я не хочу вам их показывать, – ответила я и, чтобы не казаться слишком уж грубой, тут же добавила: – Если уж вы хотите оценить мое искусство, то я покажу вам перчаточную куклу. Если, конечно, одной свечи будет достаточно для того, чтобы разглядеть мое искусство…
Ну кто же за язык меня тянул! Я даже услышала скрежет, с которым растянулись в саркастической усмешке губы барона:
– А я справлюсь на ощупь!
Теперь понятно, в кого слуга такой злой на язык. В хозяина!
– Тогда я сейчас на ощупь поднимусь к себе за куклой.
– Пятнадцать шагов, затем двадцать и потом тридцать ступенек, – выдал все так же сухо барон. – А дальше будет трудно заблудиться…
Как малые дети, право! И я решила быть взрослой и первой протянуть руку. Со словами:
– Это ваш последний шанс, пан барон. Завтра я не подойду к вам и на пушечный выстрел.
Барон молниеносно стиснул мои пальцы и сделал шаг вперед. Темнота рука об руку с таким проводником не казалась уже слишком плотной. Я даже начала различать очертания предметов и профиль барона, в котором не нашла ни одного несоответствия моей марионетке. Милан принялся считать шаги, и я присоединилась к нему, но на пяти шагах от лестницы он вдруг оборвал счет и встал, как вкопанный.
– Да что же это в самом деле, Вера! – барон до хруста стиснул мне пальцы. – Неужели вы ничего не чувствуете подле меня?
Кислый комок подпрыгнул к горлу и, перекрыв его, спас меня от необдуманного ответа. Нет, барон говорит вовсе не про влечение. Его тревожит он сам, не более того.
– А что именно я должна чувствовать подле вас? – спросила я, намеренно отступая от барона на крохотный шаг, чтобы выпрямить руку, не разбивая рукопожатия.
– Страх, – выдохнул Милан неестественно низким голосом. – Страх, Вера, нечеловеческий страх… Я чудовище. И пусть между нами сейчас темнота, но вы, женщины, слишком чуткие создания, чтобы обмануться, просто закрыв глаза…
– Именно так женщины всегда и поступают, пан барон. Закрывают глаза на проблему, и та мгновенно исчезает.
Я попыталась улыбнуться, но уголки губ склеились, и я испытала физическую боль, открывая рот для того, чтобы произнести каждое последующее слово. Все мое тело напряглось, и я даже не поняла сначала, что руки мои теперь свободны, потому что пальцы в перчатках сомкнулись на моей талии. Они не побежали вверх по позвоночнику, они погнали туда стадо мурашек. Наши лбы соприкоснулись, но я не испытала ни малейшего желания отстраниться. Вблизи все расплывалось, но я по памяти восстанавливала черты Милана. Неужели поцелует? Неужели…
– Я твержу вам, что страшен, что я чудовище, что вы пожалеете, что зажгли свечу, а вы смеясь протягиваете мне руку… Как можно… Как можно быть такой наивной и верить мужчине, которого вы не знаете в сумме даже двадцати четырех часов…
Я боялась сглотнуть слюну слишком громко, и во рту у меня началось наводнение. О ком Милан говорит сейчас: о себе или об Яне? Какой же пан директор дурак с этим кольцом… Барон в курсе, что я совершенно не знаю его протеже… Или барон все же говорит о себе?
– Простите, пан барон, – даже если бы я захотела отодвинуться, все равно не смогла бы даже дернуться, так крепки были путы, приковавшие меня к темному телу, но я и не хотела отступать от барона. – Ян сказал, что в вашем доме мне нечего опасаться…
Барон замотал головой, но лба от моего не отнял.
– Ах, Ян, Ян… Наивный мальчик… Я болен, Вера. Я не всегда понимаю, кто передо мной… И если я хоть на секунду спутаю вас с другой женщиной…
– To что? – чуть ли не пробулькала я, захлебываясь слюной.
– Я могу убить вас, – Милан обжог мне нос своим дыханием. – Убить! И это правда. Именно поэтому я не пускаю в дом ни одну женщину. Именно поэтому я отказался от идеи театра. Моя болезнь прогрессирует… Я хочу, чтобы вы уехали и понимаю, что не в силах отпустить вас… Мне безумно не хватает женского общества. Безумно… Вера, вам честно не страшно рядом со мной? – голос его сделался мягким, почти мальчишеским. – Только правду, Вера, говорите мне только правду…
– Мне не страшно, – выдохнула я. – Но мне больно. Отпустите меня, пожалуйста.
Барон отпустил и привалился к перилам, закрыв лицо белоснежными манжетами, которые двумя нечеткими силуэтами птиц взметнулись перед моим затуманенным взором в темноту.
– Если только почувствуете страх, кричите, бегите… Я велел Карличеку всегда быть начеку… Я постараюсь с вами не встречаться. Я думал об этом весь день. Так будет лучше для нас обоих. Я не прощу себе, если причиню хоть какой-то вред невесте Яна. Ступайте наверх. Я буду ждать вас внизу. Мы поужинаем и думаю… На этом наше общение закончится. До приезда Яна мой особняк в вашем распоряжении. Но меня в нем не ищите…
Я подняла голову и нашла глаза барона, но во тьме их выражение осталось для меня тайной.
– Я могу обойтись без ужина, – сказала я твердо, давая барону шанс уйти прямо сейчас, не причиняя себе большего дискомфорта, чем тот, который он уже испытал за два вечера скудного общения со мной.
Барон усмехнулся и, кажется, даже покачал головой.
– Я не настолько безнадежен, Вера. На столе три прибора. Пан Драксний ни на секунду не оставит нас наедине, а уж Карличек, тот точно будет шнырять взад– вперед. Мальчишка вообще не умеет сидеть на месте… И потом я действительно хочу показать вам себя, чтобы вы не испытывали больше никаких сожалений по поводу того, что наше знакомство не состоялось. А сейчас поднимайтесь наверх и отбросьте на этот вечер все страхи. Даже те, что я нагнал на вас только что…
Он усмехнулся, но на этот раз вовсе не зло, а скорее горько.
Я не ступала на ступеньки, я скакала по ним, я летела, удирала, но не от барона, а от себя. Я не боялась его, я боялась того, что чуть не сотворила с ним, науськанная безжалостным музейщиком. Для пана Ондржея барон не более чем спесивый поехавший крышей старик, даже если возрастом Милан и не так стар, как пану директору того бы хотелось. Для меня же барон вдруг стал сильнейшим из людей, с которыми когда-либо сталкивала меня жизнь. Он осознал свою тягу к насилию и желает уберечь от него и себя, и мир… В Молдавии, в глуши степей, вдали Италии своей… Конечно, Пушкин сказал это не про него, как и Грибоедов, но барон нашел свою глушь, свой Саратов, здесь и замуровал себя заживо, чтобы не замарать руки еще одним убийством. Ревность… Это жуткое чувство, смертоносное… И он спрятался от женщин, чтобы никогда вновь не испытать его…
Мысли путались, как и ноги, которые еле-еле внесли меня в комнату. Я не стала искать фонарь. Я срослась с темнотой. И сейчас просто кинула на пол чемодан и расстегнула молнию. Вот она, моя летучая мышь. Сейчас я отнесу тебя хозяину. Ты не нужна мне больше. Ты не нужна музею. Останься же с бароном как память обо мне.
Я поднялась с холодного пола, сделала шаг в сторону двери, вытянула руку… Путь свободен. Сколько шагов? Пять? Вот и лестница, а внизу меня ждет Милан в первый и в последний раз.
Барон не хочет света не потому, что боится испугать меня изуродованным лицом, а потому, что сам боится увидеть меня настоящую… Боится, что я ему приглянусь, боится сделать то, что запретил себе делать – влюбиться. Да, да, да! Он боится влюбиться в невесту Яна. И эта мысль почему-то наградила меня крыльями, и я вспорхнула вниз к барону, точно скользила по воздуху. Сейчас, не видя моего лица, он может нарисовать самый нелюбимый им женский образ… Но отказаться сейчас от свечи, значит, признать за собой трусость и оскорбить барона еще больше.
– Это летучая мышь.
Наши пальцы встретились, и я убрала руки, возложив куклу на протянутые ладони. Барон попытался надеть ее, и тут… О, нет! Из надорванного крыла, о котором я напрочь забыла, через булавку, посыпалась крупа… Тук, тук, тук… Барон мгновенно рухнул к моим ногам.
– Что вы делаете? – почти закричала я.
– Прохожу вашу проверку, – прорычал барон у моих ног. – Ждете, что я назову вам точное число крупинок? Не дождетесь!
И тут он дико расхохотался, и я впервые действительно испугалась за его рассудок, а когда он ухватил меня за ноги, едва сдержала крик.
– Какая же вы на самом деле трусиха, пани Вера, – рассмеялся уже более человечно барон. – А все туда же! Вампирский музей! Особняк страха! И все же Ян прав. Из меня мог бы получиться отменный вампир, но дудки!
Барон резко поднялся и легонько толкнул меня в грудь подушечками пальцев.
– Я не уверен, что собрал все, но старался. В детстве это долгое время было моим излюбленным развлечением.
Я машинально подняла руку и нащупала на ладони горстку крупы.
– Мать запирала меня за любую провинность, потому что, разозлившись, я обычно вымещал злость на брате, идеально воспитанном в смирении. Запирала в кладовке своей мастерской, чтобы находиться за стенкой и стеречь меня. Там хранился бисер, которым она вышивала картины. Я рассыпал его и собирал, ползая из угла в угол, так время наказания проходило быстрее. Но я никогда его не пересчитывал. Как-то в голову даже не приходило, – закончил барон уже зло. – Хотите, сделаем это вместе, как настоящие фольклорные вампиры? Так и ожидание ужина пройдет незаметно.
Ладонь теперь тряслась перед моим носом, и я окончательно уверилась в начинающемся приступе безумия и испугалась.
– Давайте лучше запихнем крупу обратно в крыло, – проговорила я чужим хриплым голосом. – Я не верю в существование вампиров. И не знаю ровным счетом ничего из преданий про кровососов, кроме кинематографической ерунды. И уж точно никогда не мечтала работать над созданием вампирского музея. Я отнеслась к предложению Яна как к обыкновенной работе. Мне, как художнику, без разницы над чем трудиться. И если вам не нравятся летучие мыши, можете смело выбросить мою куклу. Мне она не нужна. Я сделала ее для вас. Она ваша.
Повисла тяжелая пауза и потом кирпичом упала мне на ногу. Это барон, шагнув ко мне, случайно отдавил мне сапогом пальцы. Заметив оплошность, Милан тихо извинился и отступил, но не от меня, а чуть в сторону. И даже не на расстояние вытянутой руки. Ткань зашуршала слишком громко – барон умело засыпал наполнитель в крохотную дырку на крыле.
– Сейчас попросим Карличека принести шкатулку моей матери. Там непременно будут черные нитки, и вы почините куклу, прежде чем подарите ее мне. Не зря же мы зажжем свечу…
Он опустился передо мной на колени, чтобы осторожно положить куклу на ступеньку. Зачем? Барон предлагает мне шить прямо здесь? Но вот он выпрямился и дотронулся до моей щеки. Точно так, как сделала до того я сама. Только, в отличие от него, я не дернулась, и пальцы барона с минуту лежали в ямочке у моих губ – неподвижно, выжидающе…
– Вера, я очень люблю… – барон замер, и я замерла вместе с ним, – летучих мышей, – продолжил он со смешком. – В парке, в гроте, зимует сейчас целое семейство. Если вы попросите, Карличек отведет вас в пещеру. Пугать светом их нельзя, но если светить в пол крохотным фонариком, можно разглядеть висящие под потолком силуэты.
– А почему вы не отведете меня туда сами?
В ответ я услышала тяжелый вздох.
– Вера, я же сказал, что это наш с вами последний вечер. И я хочу взять с него по максимуму.
По моей спине вновь побежали мурашки, хотя барон продолжал держать руку у меня на щеке, а другую – у себя за спиной.
– У настоящего художника, всегда при себе имеются карандаш и бумага. Вера, вы настоящий художник или нет?
Я сунула руку в карман – там действительно жил огрызок карандаша, а в другом – скомканный лист с моим ночным кошмаром. И я на ощупь сумела отыскать оборотную сторону листа и протянула барону вместе с карандашом.
– Благодарю, Вера. Сделайте шаг назад и сядьте на ступеньку. За куклу не тревожьтесь, она лежит на ступеньку выше.
– Для чего я должна сесть? – спросила я, вдруг испугавшись, что он сейчас придавит меня вниз распростертой на моей щеке ладонью.
– Я хочу сыграть с вами в детскую игру. Я попытаюсь нарисовать ваше лицо… – он сделал паузу. – На ощупь. Раз вы находите возможным прикасаться к постороннему вам человеку, то и сами не можете быть недотрогой…
Я шумно сглотнула и, выскользнув из-под руки Милана, села на лестницу. Я позволила себе непростительную вольность и теперь платила за нее. Барон опустился на пол и расправил на ступеньке лист бумаги. Взял в руку карандаш. Он левша, потому что правая рука вернулась ко мне на лицо. Прикосновения были удивительно нежными, а вот карандаш скрипел по бумаге довольно жестко. Что он мог там нарисовать не знаю, если только эллипсы, которые барон без остановки чертил пальцами на моем лице. Если это даже проявление сумасшествия, то пока безобидное – а то, что у меня скрутило живот, это мои проблемы, а никак не Милана.
– Вот и все, – он убрал с моего лица руку, поднял с бумаги карандаш и вернул мне, а рисунок оставил при себе. – Вы очень терпеливая модель, пани Вера
Мне очень хотелось в подробностях расспросить его про эту детскую забаву, но я решила дождаться зажженной свечи и смело вложила руку в протянутую ладонь, не забыв поблагодарить за комплимент.
