Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)
Барон достал из внутреннего кармана пиджака конверт, и через секунду я приняла его из рук старика, но тут же положила на стол по другую сторону пустой тарелки на расстоянии вытянутой руки.
– Берите, берите, Вера! – улыбнулся барон. – Вы заработали эти деньги. Мне нужна была от вас только маска. Остальное я могу сделать сам.
– Я не выполнила заказ, – ответила я спокойно, хотя сердце уже заткнуло мне горло. – Денег я не возьму, а вот уехать могу хоть сию же минуту. Если только вы дадите мне ключи от машины Яна. Я оставлю ее у пана Лукаша и вызову такси. Барон покачал головой.
– Увы, Вера, идти вам придется пешком. По колено в снегу. Много километров. Пан Ондржей забрал машину. А приедет он через два дня. Но за эти два дня может произойти несчастье. С вами, – добавил барон уже без улыбки. – Если вы не будете мне помогать.
Он замолчал, но я не думала что-то говорить.
– Выбор у вас, Вера, довольно простой. Не понимаю, чего вы так долго думаете?
Чего уж тут думать, барон?! Либо замерзнуть в снегах, либо быть удушенной вами. Вы явно не спали этой ночью. Ни минуты! Пан Драксний? Я повернула к нему голову – кто бы сомневался, он самозабвенно потягивал из кружки молоко, а барон, через глаза, вытягивал из меня душу.
– Пойду соберу вещи, – я поднялась из-за стола, но барон остался сидеть. – Мне было очень приятно с вами познакомиться, Милан, – добавила я довольно громко
его имя.
Так, что барон даже дернулся, а потом процедил сквозь зубы:
– Возьмите деньги, Вера!
– Не возьму! Я ничего не сделала, чтобы получить их. До свиданья, пан барон, на тот случай, если вы не выйдете проводить меня до дверей.
Милан вцепился в скатерть. Пан Драксний медленно, точно со скрипом, повернул ко мне голову:
– Возьмите конверт, пани Вера.
Я схватила его и смяла в кулаке на манер бантика. Барон уставился в пустую тарелку. Пан Драксний наконец опустил на стол кружку. Тоже пустую, тут и гадать нечего. Не сказав этим двоим больше ни слова, я бодрым шагом миновала гостиную и начала подниматься к себе. Конверт жег руку, но бросить его здесь было бы очень некрасиво. Я оставлю его на застеленной кровати. Аккуратно по центру.
Эпизод 4.7
Собирать мне было нечего – рюкзак лежал собранным еще с моей невоплощенной в жизнь попытки к бегству. Чемодан не взять – не дотащу. Самой бы дотащиться! Если повезет, пан Ондржей привезет его через два дня. А нет так нет. Шмотки не стоят ни одного моего седого волоса, а они точно появятся, если я поддамся на очередную провокацию барона.
Застегнув куртку под самое горло и замотав на шее шарф, я заплела волосы в косу и спрятала под шапку. В окно смотреть не понадобилось – я слышала, как снежные комья стучали по карнизу. Ничего, русские люди в церковь в любую погоду ходили, а к свободе – еще дальше. Я прижала конверт гребнем, закинула за плечи рюкзак и повернулась к двери. Я точно ее закрывала, но сейчас она была открыта, и на пороге моей бывшей комнаты стоял барон. Выражение его лица понять было сложно. Впрочем, в нем что-либо понять вообще не представлялось возможным. Во всяком случае, человеку с твердой психикой. Хотя в твердости своей я уже немного сомневалась.
– Вера, – голос такой тихий, что пробирает до мурашек. – Вы читали мою записку?
– Нет, не читала. Она была в конверте? Я его не открывала. Вот он.
И я отступила от кровати, чтобы барон увидел и деньги, и гребень.
– Откройте, пожалуйста.
– Не буду, – ответила я тихо, но твердо.
– Пожалуйста, – повторил барон упрямо. – Неужели вам неинтересно, что я вам написал?
Как же мне осточертела его гадкая усмешка! Именно она обезображивает его лицо, а не шрамы!
– Совсем не интересно. Как не интересно и то, в какую сумму вы оценили мою работу.
– Вера…
Я не позволила ему говорить:
– Я не нуждаюсь в рекомендательных письмах! Они устарели, понимаете? Да вы вообще ничего не понимаете! – сорвалась я на крик, хотя так хотелось уйти спокойно. – Дайте мне уже уйти. Я давно не гуляла под снегом. Настоящим!
Барон не двинулся с места.
– Это не рекомендательное письмо. Не хотите денег, не берите. Но я не выпущу вас из комнаты, пока вы не прочитаете то, что я вам написал.
Я поняла, что так оно и будет, потому схватила конверт и вытащила вместе с пятидесятиевровой купюрой аккуратно сложенный листик. Запихнув банкноту к остальным деньгам, я бросила увесистый конверт к гребню и сжала листок между пальцев. Акварельная бумага. Оторвана по линейке. Так быстрее, чем резать ножницами, и ровнее. Барон писал записку в мастерской, когда принес туда платье. Карандашом, это я поняла, когда отвернула край листа и увидела свое имя, а дальше слова разбежались перед моими глазами, хотя были написаны буковка к буковке, с красивым наклоном и ровнехонько-ровнехонько, точно по линейке: "Вера, будьте моей женой" и никакого знака препинания.
Первым желанием было обернуться, но я поборола его и аккуратно засунула записку обратно в конверт. Игры закончились. Второй части Марлезонского балета не будет! Я медленно повернулась к барону. Губы стиснуты, но не закушены. Глаза пусть и прищурены, но он не моргает, как недавно в купальне.
– Милан, – я вложила в голос все спокойствие, которое во мне пока еще оставалось. – Вам не жена нужна, а хороший врач.
Надеюсь, барон понял, какого профиля – психиатр. Я вытащила из кармана перчатки и натянула на руки, чтобы Милан не вздумал сорвать с меня кольцо пана Ондржея. С него станется… А мне потом отвечать за чужой бриллиант!
– У меня есть пан Драксний. Другого доктора мне не надо.
Я не стала возражать и сделала шаг к барону, но он не отступил от двери. Тогда я громко и четко сказала "нет". Он сразу отошел к балясинам, а я вышла по стеночке, ступая осторожно, как по канату.
– А ваши вещи? – услышала я посланный мне в спину вопрос.
– Мне чемоданы не нужны, – ответила я, решив без нужды не называть ненавистное барону имя.
Если даже пан Ондржей не привезет мои вещи, я как-нибудь без них обойдусь. А барон явно чокнутый, если думает, что в снегопад через сугробы хрупкая девушка, пусть и из России, может допереть даже один чемодан!
– Вера, сегодня снегопад. Жуткий. Не уходите, – закончил барон уже у самого моего уха, и я обернулась, заблаговременно сделав очень длинный шаг, позволивший мне поднырнуть в дверной проем следующей двери. – Давайте поговорим. В библиотеке.
Хотя обсуждать нам было нечего, я не рискнула перечить барону. Однако, бросив взгляд на лестницу, сказала:
– Хорошо. Только вы спуститесь первым.
Барон согласно кивнул и пошел вниз. Господи, как в страшном кино… Но, увы, хэппи-энд пока под большим вопросом. Барон остановился у окна – только бы не оступиться под его взглядом! Но вот уже и последняя ступенька. И рука барона. Пришлось принять ее. На время, а сердце пусть оставляет себе навсегда.
В гостиной пахло табаком, но дыма не наблюдалось. Доктор Драксний дремал на диване. Барон шел впереди, что позволяло мне даже здесь дышать полной грудью.
– Прошу!
Милан открыл дверь и, пропустив меня в библиотеку, закрыл ее. Это меня не напугало – закрытые двери ему в помощь не нужны. Сейчас он скорее о чистоте воздуха печется и о романтике. Посреди библиотеки, подле кожаных диванов, на низком столике стояли две чашки с кофе и стеклянное блюдо с тостами. Барон, видимо, испугался, как бы по дороге я не умерла голодной смертью и не вернулась к нему привидением.
Я села. Молча. Не выказывая ни радости, ни грусти. Но моей прямой посадки хватило лишь на мгновение, потом я поняла, что рюкзак за моей спиной сейчас выглядит по-идиотски. Я стащила его с плеч и опустила на пол за подлокотник дивана. Барон сидел напротив, сводя и снова расцепляя пальцы.
– Вера, я болен. Я говорил уже вам об этом, – начал Милан без обиняков. – Я умру двадцать первого августа будущего года. Мне бы очень не хотелось, чтобы все это досталось государству или, не дай бог, Ондржею, как ближайшему наследнику.
Я сжала губы, но улыбка сама просилась на них.
– Вы к гадалке ходили?
Барон не улыбнулся, и у меня похолодела спина. Он решил свести счеты с жизнью. Даже число назначил. Может, это день смерти Элишки? Может, он любил ее?
– Барон, что у вас за болезнь? – я обязана была проявить хоть какое-то сочувствие, как любой нормальный человек. А не любопытство, как уже наполовину свихнувшийся. – Неужели кет никакого лекарства?
– Оно мне не нужно, Вера. Я пожил достаточно, чтобы мне надоело жить. А вот вы почти не жили. А если и жили, что делали совсем не то, что нравится, а то, за что вам платили. Мне бы очень хотелось своей смертью осчастливить хотя бы одного человека. Отчего бы не сделать приятное вам? Из всех моих знакомых вы единственная не вызываете в моей душе отвращения.
– Нет, – ответила я на его вопрошающий взгляд. – Продайте особняк и отдайте деньги в какой-нибудь фонд. На борьбу с детским раком, например.
Барон скривил губы.
– Вера, я не люблю людей. А дети – те же люди.
– Пожертвуйте тогда на приюты для животных.
– Я не люблю животных.
– Но и меня вы тоже не любите! – вскричала я от безысходности.
– До конца августа у меня достаточно времени, чтобы полюбить вас, – продолжал барон с приклеившейся к губам усмешкой. – Вы же научите меня любить вас?
– Нет! – я на мгновение зажмурилась, почувствовав на глазах слезы. – Меня нельзя купить.
Я уже не знала, как прекратить этот дурацкий разговор. Надо срочно выпить кофе и уйти.
– Вера, я не вас покупаю. Я покупаю себе счастье. Полгода счастья.
– Счастье нельзя купить.
– Еще как можно! – усмешка исчезла с губ барона. – Стоит оно только очень дорого да и на всех его не хватает. Я больше века за ним в очереди стоял.
– Милан, – В его взгляде не нарисовалось никакого понимания, и я подняла руку.
– Здесь не темно, а вы говорили, что даже в темноте видите мое кольцо.
Я взялась за резинку перчатки, но, заметив, что барон тряхнул шевелюрой, опустила руку обратно на колени.
– Вера, я помню все, что вы мне сказали, – Если в голосе ноль эмоций, то, значит, они бушуют у него внутри. – Причина, по которой вы приехали в Чехию, деньги. Я даю их вам. Яна вы рассматривали только лишь как потенциального жениха и не собирались форсировать события до осени. Обещаю, осенью вы будете от меня свободны. Для него или для кого-то другого, мне будет уже без разницы.
Его голос вымораживал, и я вскинула руку:
– А если вам понравится быть моим мужем?
Хоть бы губы снова дрогнули в улыбке.
– Я не сомневаюсь в этом ни на минуту, но двадцать первое августа – финал моей жизни, а если вдруг, каким-то чудом, я переживу ночь с двадцать первого на двадцать второе августа, то покажу вам, где лежит снотворное и сам запру волка. Договорились?
Теперь в голос вернулись вопросительные нотки. Я кивнула, прикусывая улыбку.
– Договорились мы совсем о другом. О том, что я сейчас ухожу. Но ваша шутка удалась. Под кофе самое оно. Давайте не будем ждать, когда он окончательно остынет и позавтракаем наконец!
Я потянулась к чашке, но пришлось отдернуть руку, когда та вместе с блюдцем подпрыгнула на столе от сильного удара кулаком. Барон вскочил на ноги, а я откинулась на диван, вжавшись в кожаную спинку.
– Я не шучу, Вера! Я сделал вам предложение руки и сердца.
Я кивнула и закусила губу.
– Вы спали ночью хотя бы минуту? – спросила я едва слышно.
– Нет, не спал, – ответил барон без запинки. – Как не спал бы любой мужчина, решивший сделать женщине предложение. Вера…
Я сумела подняться с дивана – сидя я чувствовала себя совсем беззащитной.
– Милан, я ухожу, вы слышите меня? Но если вам нужна помощь с куклой…
Милан молчал.
– Тогда я могла бы ее закончить. Хотя, признаюсь, ваша кукла просто растоптала мое самолюбие. Это шедевр. Прошу, уберите ее с мороза. Немедленно! Прошу вас!
– Кукла? – барон снова затряс головой. Наверное, это сейчас заменяло ему смех.
– Кукла – это вы, Вера. Безмозглая, набитая раздутым самомнением, кукла… В гробу же никакой куклы не было. Там был я.
Я плюхнулась на диван и вскинула голову. Поволока спала с глаз барона, и они потемнели.
– Да, Вера… Мы по-дурацки разыграли вас. Признаюсь, это была идея Карличека. Он у нас циркач. Я выкупил его из бродячего цирка, где он служил клоуном. Обычно я не ведусь на его дурацкие шутки, но мне нужно было подтолкнуть вас к какому-то действию любым способом. Невинная овечка меня раздражала.
Я выдохнула, опустила глаза и сжала пальцы в замок.
– Невероятно… Впрочем, я не сомневалась в том, что Карличек докладывает вам каждое мое слово. Что ж, вы имеете полное право сердиться…
– Полноте, Вера! – барон начал улыбаться в открытую. – Как можно сердиться на женщину, которая, можно сказать, на второй день знакомства, выказала желание выйти за меня замуж.
– Я этого не говорила! – вскочила я и, не удержавшись на ногах, снова плюхнулась на диван. – Я сказала…
– Именно это вы сказали, Вера, – перебил меня барон со смешком. – Я все прекрасно слышал и все прекрасно помню. В ученицы, увы, брать вас мне не с руки
– если только вы не желаете научиться пользоваться допотопным Зингером, но замуж я вас взять могу…
– Милан! – почти скрипела я зубами. – Вы же перевернули все мои слова! И вы знаете об этом! Я говорила об единении наших душ в искусстве…
Да, да, именно об этом. Хотя, конечно, не такими красивыми словами. Черт, черт, черт! Это же надо было так сдурить!
Барон покачал головой, не скрывая улыбки:
– Вера, Вера… Душа – слишком зыбкая субстанция, чтобы ставить над ней эксперименты. С телами, согласитесь, сделать это намного проще…
Я сжала губы и заодно мысли. Единение тел, да, об этом барон и думает последние дни, ходя вокруг да около цены. Но я не собираюсь вешать на себя ценник!
– С телами тоже непросто, – с трудом сумела открыть я рот. – Ваша кожа была ледяная и твердая, как камень!
– Допустим, – заговорил барон совершенно иным серьезным тоном. – Допустим, что вам это показалось, Вера. Ваш мозг не допускал и мысли, что в гробу лежит живой человек, и потому искал оправдание обману. Я должен был по сценарию Карличека открыть глаза, но когда понял, что вы поверили в куклу, побоялся напугать вас до полусмерти.
– Спасибо, – поблагодарила я от всей души. – Я бы точно свалилась с пьедестала и… Могла…
Это могло бы закончиться плачевно. Как, впрочем, и мое нынешнее промедление. Я схватилась за чашку и сделала горький глоток.
– Не пейте! – вскрикнула я, давясь кофе, когда барон потянулся за своей чашкой.
– Вы уже что-то туда всыпали?
Его чувство юмора меня доконает!
– Да! Пуд кофеина. Вам надо поспать. Так нельзя. Скоро будут сутки, как вы не спите… Или уже есть. Это ко мне вы заявились в три часа, а встали, скорее всего, намного раньше. Вы должны лечь спать.
– Только при условии, что, проснувшись вечером, я увижу вас за работой…
Я отхлебнула еще кофе и взяла с блюда коржик.
– Хорошо, я остаюсь! Вы добились своего!
– Честно? – пробормотал барон с детским восхищением. – Вы согласны стать баронессой?
Коржик лег на стол рядом с чашкой. Хорошо, что я еще его не надкусила, а то песочная крошка разлетелась бы по всем не тем моим горлам!
– Милан, прекратите! Шутки закончились. Я выполню заказ и дождусь машину. Вас это устраивает?
Барон покачал головой.
– Нет, Вера. Куклу я могу закончить и без вашей помощи. А вот уснуть без вас у меня, кажется, теперь не получится.
Я уже шла пятнами от жары. Дура, даже шапку не сняла. И я стащила ее прямо сейчас. Подволоски стали дыбом, превратив меня в одуванчик. Барон протянул через стол руку и дернул за кисти шарфа. Пришлось помочь ему, чтобы не быть удушенной. Остальное снимать я не собиралась.
– Что вы остановились? – барон впервые за всю беседу откинулся на спинку дивана. – Молния на куртке заела?
Я сравнялась по цвету с красной шапкой.
– Милан, не выгоняйте меня под снег. Пожалуйста. Ложитесь спать, а я пойду в мастерскую.
– Даже не посидите со мной, пока я засну?
– Вы собрались спать в библиотеке?
– А что вас так удивляет, Вера? Здесь очень мягкий диван.
– Здесь укрыться нечем.
– Так отдайте мне вашу куртку. Если не хотите отдавать мне себя.
Я рванула молнию и разделась. Барон спустился взглядом до груди. Я постаралась не дышать, но грудь не желала уменьшаться.
– А вы будете спать в пиджаке? – спросила я доселе неизвестным мне хриплым голосом.
Барон повел одним плечом, затем вторым. Рот мой непроизвольно наполнился слюной, и я с трудом сглотнула ее, когда пиджак падал на диван. Я рванулась к барону и сжала в руках серый твид, будто могла прикрыться им, точно щитом.
– Повесьте на стул.
Я не хотела видеть этот насмешливый взгляд и поспешила к окну, где стоял стол и два стула. На спинку одного лег пиджак, и на негнущихся ногах я вернулась к дивану. Барон уже подложил под голову и подушку, и руки. Я осторожно подняла с другого дивана куртку и опустила ее на плечи барона. Ботинки оставались на ногах
– не закоченеет. А вот меня уже трясло. Не от холода.
– Вера…
А я только успела убрать руки и отвернуться.
– Вы разве не пожелаете мне доброго сна?
Я открыла рот, чтобы сказать нужные слова, но руки барона стремительно выскочили из-под левого уха и встретились на моей талии. Через мгновение я уже сидела на самом краю дивана, а через еще одно – лежала грудью на собственной куртке. Пальцы барона сжали мне шею, и губы поймали так и не высказанное пожелание спокойного сна. Я не знала, куда деть руки, и вцепилась в подушку. Косы у меня больше не было. Пальцы барона разложили волосы по моей спине и скрестились поверх моих лопаток. Когда у меня почти кончилось дыхание, эти руки рванули меня назад, и губы мои отклеились от рта барона, как отлетает присоска от кафеля – с таким же оглушительным звуком.
– Что мне надо сделать, чтобы получить тебя? – прошептал барон, убирая с моего лица дурацкую прядь.
– Поспать, – выдала я, ничего не соображая.
– Скажи Карличеку, что ужин в пять. Но пусть оставит что-то с завтрака, если я проснусь через три часа. И если даже я заявлюсь к тебе в полдень, не гони.
Я кивнула, и барон убрал руки. Я закивала совсем уж как детская игрушка и выпрямилась. С распухших губ соскочило пожелание спокойного сна, но долетело ли оно до ушей барона, не знаю. Слишком тихим оно было.
Эпизод 4.8
Карличек встретил меня на пороге гостиной, чтобы уточнить, где я буду завтракать. Одного взгляда на его довольную рожу хватило, чтобы во мне с прежней силой вспыхнуло желание умотать отсюда к чертовой матери, пусть даже в одном свитере. Решимость продержалась ровно с секунду и бесследно исчезла. За окном продолжал валить снег. Двери заперты на все засовы. Во рту горчит кофе. И сердце ходит ходуном.
– Принеси мне завтрак в мастерскую.
Я отвернулась, чтобы не сказать циркачу какую-нибудь гадость. Он сволочь, но это часть его работы. А я дура. Это часть моего характера, души, тела и чего-то там еще, что имеет форму шара. Наверное – головы. Дура круглая во всех отношениях.
В мастерской продолжали работать оба обогревателя. Видимо, никто даже на долю секунды не поверил, что я уеду. Кроме меня самой. Я свято в это верила. Завтрак карлик принес молча и тихо. Оставил его на столике напротив шкафа с куклами и пропал. Я ела молча, хотя хотелось говорить – с Жизель. В итоге я открыла одну среднюю створку и развернула марионетку с бантом на груди к себе лицом:
– Скажи, я дура?
Кукла кивнула. Я поблагодарила ее за честный ответ и закрыла шкаф. Теперь надо отвлечься на работу. Вернее, на ней сосредоточиться. Хотя даже если я приклеюсь к табуретке на целый день, к завтрашнему вечеру мне не закончить. Голова даже не просохнет! А потом надо будет ее склеить, отштукатурить, зашкурить, расписать… Приклеить волосы. Их я увидела почти сразу – на столе, рядом с платьем, лежал бумажный сверток, и я сию же минуту догадалась об его содержимом. Дрожащими руками отвернула край – пшеничные локоны, как у ее брата, можно было несколько раз обернуть вокруг запястья. Безутешные вдовцы, конечно, отрезают у покойниц прядь на память, но не все же волосы! Или все…
По телу пробежала дрожь. Барон спит и видит расчесать мне гребнем волосы. Может, это такой вот утренний или вечерний успокоительный ритуал, который Милан не желал прекращать со смертью жены. В случае психа все может оказаться правдой…
Я отдернула руку и схватила банку с клейстером. Смазала обе гипсовые основы вазелином, чтобы легче было потом снимать папье-маше, и принялась лепить, чередуя крафтовую бумагу с газетной, чтобы различать слои. Клейстера я клала минимальное количество, аккуратно размазывая его кисточкой по всей маске, чтобы папье-маше высохло как можно быстрее. Потом принялась за руки куклы. За ночь и длинное утро у батареи пальчики подсохли, и я взялась за наждачку. Они выходили тоненькие, аккуратненькие, так и просящиеся под маникюр. Не идущие ни в какое сравнение с теми руками, которыми меня душили. Бред, бред… Как могла я настолько подпасть под влияние идеи? Ужас! Тут явно не обошлось без внушения. Барон крутит мной, как хочет – захотел, выгнал, не захотел, оставил. А захотел…
Я зажмурилась, но это не помогло мне разувериться в своей уверенности, что этой ночью барон получит и мое тело. Бесплатно. По моему согласию. Потому что он из тех людей, которым легче сказать "да", чем объяснить, почему нет. Эта мысль не пугала. Она наоборот давала надежду, что при таком раскладе у меня больше шансов уехать с паном Ондржеем. Если это цена моей свободы, то так тому и быть
– я заплачу ее, не торгуясь. Если и на остальное у барона осталось столько же силы, сколько на поцелуи, то я могу получить от него даже брюлики в небе. Так сказать, на сдачу.
Хотя лучше об этом не думать. Я вернулась к столу, где лежали заготовки руки, и приставила ткань к бумажному запястью. Все хорошо – с выкройкой я не промахнулась. Хоть в чем-то я молодец! Ну и у Милана шов вышел ровный. У него все ровное, что швы, что буквы – только мысли вкривь да вкось!
Я решила уже отойти от стола, как вдруг заметила ведро с крупой. Надо набить тело раньше, чем сюда явится любитель маминого бисера. Вдруг действительно кинется собирать по полу все рассыпанные крупинки! Засыпала, сшила, вставила шнурок, приделала к нему грузик, чтобы тянул тело куклы книзу. Оставалось продеть шнурок в готовую голову, которой пока не было. Все эти шаги делают с точностью до наоборот, но это в классической кукле, а у нас не классическая кукла, у нас мумия, создаваемая в ускоренном режиме!
Тяжело выдохнув, я приклеила к тканевой руке пальцы и взялась разводить краски. Смешала акварель с клеем в нежном телесном цвете и сделала Элишке аккуратный маникюр, прорисовав каждый ноготок. Теперь пусть сохнет. Голову можно не проверять – все сыро. Хорошо, что бумага нигде не топорщится. Завтра с утра сниму папье-маше с гипса и примусь за шкурку – у юной баронессы не могло быть морщин. Их она мне точно не простит. Я бы тоже за такое придушила…
– Вера, ты снова голодаешь?
Я вздрогнула, но решила на этом и закончить проявление страха. К барону я повернулась медленно, пытаясь хоть чуть-чуть разогнуть спину.
– А разве уже пять часов?
Я заглянула ему в глаза – светлые и сознательные. Доктор Драксний абсолютно прав: глубокий продолжительный сон – лучшее лечение для барона. Рубашка мятая – хоть бы под пиджак спрятал. Нет, явился ко мне совсем по-домашнему. Впрочем, в халате я его видела, в пижаме тоже, остается увидеть только в…
Я уставилась в свои дрожащие коленки, пытаясь отогнать недозволенные для рабочего времени мысли. Хорошо же меня барон обработал, просто замечательно…
– А ты не успела соскучиться, как вижу…
Не успела… Даже в мансарду сбегать некогда. Да я даже за водой не выходила. Но глаз поднимать не стала, так спросила:
– Пяти ведь еще нет?
Как себя вести после такого утра, ума не приложу. С каждым поцелуем он забирает все больше и больше от моей воли. Только бы не поцеловал, только бы…
– Еще нет.
Барон прошел мимо меня прямо к окну. Думала, задернет занавеску. Нет, темнее не сделалось. Если только от его спины на фоне белого от снега окна.
– Встал пораньше. Думал успеть раскроить кружевную рубашку. А сейчас думаю даже сшить, раз ты так быстро управилась с телом.
Я зачем-то подняла глаза, и барон, почувствовав мой взгляд, обернулся. С улыбкой. Улыбкой счастья, от которой меня прошиб ледяной пот.
– Я не должен отставать от тебя, чтобы не нарушать в наших отношениях гармонии, верно?
Я кивнула – главное, чтобы барон остался на эти дни в гармонии с самим собой. А уж свою я сохраню как-нибудь без посторонней помощи.
– Милан! – от меня не укрылось, как он заулыбался еще шире, услышав свое имя в таком ласковом тоне. – А ботинки мне слепить? Или ты их сошьешь?
– Это ночная рубашка, – барон потряс кружевами. – Элишка была босой. Прости, что не сказал раньше. Думал, догадаешься. Но у нас еще есть время… Если даже заготовки не просохнут к завтрашнему утру, мы, уверен, без потерь сумеем пережить лишнюю ночь в обществе Элишки. Если будем держаться друг за друга,
– добавил он тут же с улыбкой, которая мне не понравилась куда больше первой.
– Возможно, она даже поймет, что третий лишний… Хотя сомневаюсь…
Барон резко обернулся к столу и схватился за ножницы. В моей груди забарабанило сердце, но они, к счастью, вонзились не в столешницу, а в ткань. Я тут же села на пол и принялась рвать в таз газеты – и только сейчас пригляделась к датам. Все номера датированы началом прошлого века. Где их барон откопал в таком количестве? Может, несостоявшаяся свекровь переложила газетами наряды Александры?
Почитать бы, что писали на первых полосах сто лет назад, но поздно спохватилась
– теперь надо постараться не отстать от барона. Отжав в таз приличной ломоть липкой массы, я принялась за лепку – мне предстоит сделать баронессе еще и педикюр, но от ее ответного массажа шеи я сегодня воздержусь. Надо перед сном подумать о чем-нибудь приятном. Или не засыпать одной.
Взгляд сам, без моего дозволения, нашел спину барона, за которой я видела иглу с черной ниткой: он сметывал детали, и на меня не оборачивался. Делу время – потехе тоже наступит свой час. А часы по барону можно было проверять смело. Не успела я приступить ко второй ступне, как он резко поднялся и потребовал от меня вымыть руки. Я не стала спорить и пошла к крану с холодной водой. Нагреть кастрюльку я сегодня забыла.
– Вера, – Пальцы барона скользнули по моим плечам вниз и замерли на локтях, когда я уже вторую минуту судорожно терла пальцы о жесткое полотенце. – Я попросил Карличека подать ужин наверх. Зажечь свечи. И не мешать нам. Ты ведь не против?
Он развернул меня к себе одним движением, запустил пальцы в волосы и раскрутил на затылке узел. Губы схватили губы, и я снова впечаталась в пуговицы жилетки. Глаза закрыты, а уши безуспешно пытаются уловить в соседней комнате звон посуды. У барона абсолютно все просчитано до секунды. Не успела я выдохнуть, как услышала легкие, но все же не совсем бесшумные, как у барона, шаги Карличека. Карлик пришел и ушел, не дождавшись слов благодарности ни от кого из нас.
Барон удерживал меня за плечи, хотя я не собиралась делать и шага без его дозволения – сдался мне этот клоун. От него не помощь, а одни убытки. Держи я тогда язык за зубами или хотя бы говори, по его совету, тише, свечей бы сейчас на столе не было. А так мне надлежало радоваться семейной идиллии, о которой я когда-то мечтала, хотя головой понимала, что Толику плевать на мое искусство, его интересовали лишь ценники на моих куклах – он постоянно говорил, что я занижаю цену. Следовало искать парня среди сокурсников, но выбор в академии был невелик и неказист. Здесь мне тоже не давали выбора. Но будь барон не тем, кем он был, я бы порадовалась счастью найти человека, разделяющего мою страсть… К куклам. Другой страсти между нами не могло быть. To, что было, называлось просто – голод. А голодный готов сожрать все. Даже то, что уже подгнило. Хотя головой и понимает, что потом будет плохо. И очень. А, может, даже уже в процессе.
Я щурилась на свечи, как барон на меня, но это не помогало лучшему видению ситуации. Почему ему просто не сказать о своем желании уложить меня в постель
– неужели ему поперек горла встало это кольцо? Вот и не буду его снимать. Вдруг все еще обойдется? От этой мысли, не от голода, сводило живот – тело не желало слушать доводы разума. Барон хорошо подергал за все животные нити, но он не знает про рычажок в голове. Он пытается его нащупать, но ищет, наверное, кнопку, а у меня все по-старинке – прищепка! И ей я зажму рот: ни лишнего слова, ни лишнего вздоха, ни какого-либо лишнего крика из него не вылетит!
– Вера, скажи честно, – От этой просьбы кусок картофельной котлеты застрял в горле, и я с трудом удержалась от кашля. – Тебе не нравится наша еда, потому ты почти ничего не ешь?
Почти не ем? Да я никогда столько не ела! Такое разнообразие я позволяла себе лишь в денежные времена в ресторанах, а так держалась на проверенных полуфабрикатах. На готовку с нуля никогда не доставало ни времени, ни желания. Но если я начну раскладывать свою жизнь перед бароном по полочкам, он точно скажет, что единственный мой способ выскочить из мельничного колеса – продаться ему.
– Я просто немного нервничаю из-за куклы. Я боюсь, что результат меня не обрадует, – выдала я в очередной раз полуправду, и барон в очередной раз улыбнулся.
– Куклой ты останешься довольна.
Он тоже не ел. Хлеб и колбаса, кровянка, вся его еда. Он в основном пил, но потому, что голос его не становился ни тише, ни громче и тоста барон не произносил, я сомневалась, что в кружке налито вино. У меня был чай. С лепестками роз, наверное.
Никаких вольностей барон не позволил ни своему языку, ни своим рукам. Романтическим ужином он, скорее всего, отгородился от нравоучений пана Драксния. Рабочий день пока не подошел к концу, и мы вернулись в мастерскую, откуда я услышала легкие шаги карлика. Все-таки тяжело жить с посторонними людьми, даже если они выполняют для тебя нудную рутину. Волей-неволей начинаешь мысленно перед ними извиняться за то, что они почти что читают твои мысли. Хотя существуют, должно быть, такие хозяева, которые считают слуг за роботов. Но барон Сметана не такой. Он посвящает карлика даже в свои постельные дела, перекладывая весь стыд на женские плечи.
Я не поднимала головы от миски с размоченной бумагой. Я вставила в ступню две небольшие жестяные пластинки, а остальное вылепила: от пальчиков до пятки. Завтра придется поработать скальпелем, как скульптору долотом.
Сидеть в тишине или только при скрежете педали швейной машинки с каждой минутой становилось все более и более невыносимей. Человек не может убрать из головы все мысли даже ради любимого дела. Барон что-то думает или даже обдумывает, что испугает любого человека, если действия могут коснуться его в той или иной степени.
