Текст книги "Марионетка для вампира (СИ)"
Автор книги: Ольга Горышина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)
Эпизод 3.6
Карличек, как строгий родитель, не вывел меня на прогулку, пока я не вылизала тарелку – хотя я считаю, что заставлять женщину давиться холодным омлетом дело подсудное. Но он был тюремщиком, а я арестантом, посаженным без суда и следствия, так что выбора мне не оставляли. Стимулом служила куртка, висевшая на спинке стула, стоявшего по другую сторону стола, и шапка, которую я сразу нацепила на голову. Карличек безучастно глядел на сохнущую на столе акварель и ждал.
На крыльце я снова схватилась за перила, хотя карлик сбил весь лед. У меня просто закружилась голова от свежего воздуха. В доме холод, но душно. К тому же, тепло шло только от каминов, и табак не выветривался даже от случая к случаю, шлейфом стелясь за паном Дракснием, моим каминщиком.
– Куда мы пойдем? – спросила я, поглядывая в сторону скамейки, вросшей в сугроб под статуей Венеры, той самой, которую я только что нарисовала.
Карличек дал привычный ответ плечами, а потом махнул в сторону парка.
– Вперед, пока не устанете. Я могу дать вам руку, но не думаю, что на нее можно опереться.
Хорошо, не предложил взять лопату. Далеко здесь все равно не уйти, так что будем гулять, пока не начнет щипать нос. А потом я вернусь к своим акварелям – из окна открывается отличный вид, и в крайнем случае можно выйти за пейзажем на застекленную веранду. Свитера будет достаточно, чтобы не окоченеть.
Снежок весело поскрипывал под ногами, и я, можно сказать, забыла свое незавидное положение вынужденной туристки в этой чешской глуши. Пару раз, правда, пришлось поправить шапку и затянуть потуже шарф, но это с непривычки. Завтра я, может, выбегу в парк в расстегнутой куртке, как маленькая беззаботная девочка.
Но вся моя беззаботность улетучилась, когда на горизонте замаячила финишная прямая. Дорожка, не только вычищенная лопатой, но и вытоптанная большими мужскими ботинками вела к небольшому домику, низенькому, с двумя колоннами и приплюснутой треугольной крышей в классическом стиле. Ну точно…
– Это склеп?
Я могла бы не поворачиваться к карлику за подтверждением, и все же повернулась и поймала ожидаемый кивок.
– Я туда не пойду, – остановилась я, как вкопанная, но карлик вцепился мне в руку совсем по-детски, точно капризный малыш в маму. – Не пойду! – почти взвизгнула я. – С ума сошел! Притащить меня на кладбище…
Карлик расхохотался по-мальчишески звонко и даже чуть присел, чтобы похлопать себя по коленкам.
– Где вы, пани Вера, видите здесь кладбище?
Я огляделась – деревья да припорошенные снегом кустарники. Вот и все, что было вокруг.
– Кресты и могильные камни мы пока не установили. И, как понимаю, уже не установим. Но в склепе есть на что поглядеть. Не пожалеете…
Он подмигнул мне и протянул руку.
– Он не настоящий, да?
Я продолжала держать руки в карманах куртки. Карлик захлопал в ладоши и запрыгал по снегу, точно расшалившийся малыш.
– Ну зачем же мне вести вас в настоящий склеп?! Вы вполне еще себе живая!
Карличек и здесь озаботился ступеньками. Сколотый лед валялся в сторонке. Привести меня сюда входило в его планы. Посмотрим, зачем… Дверь не скрипнула. Петли новые. Может, к весне заржавеют естественным путем. Карличек заложил дверь поленом и стало достаточно светло, чтобы разглядеть внутри два гроба. Белый и черный. Отличное композиционное решение. Пол выложен той же шахматкой. Понятно, кто занимался дизайном. Странно, что пан Драксний не расставил по белым стенам королей и королев. Хотя ниши пока пустые – не хватает фигур. Вернее, скульптур. Наверное, их не успели заказать. Или заказали, но с установкой решили повременить до весны.
Я кивала своим мыслям, хотя должна была хоть что-то сказать – похвалить? Карлик, небось, тоже приложил к этому свои сильные ручки, потому сейчас так выжидающе смотрел на меня, а потом, отчаявшись, махнул рукой в сторону гробов.
– Который открыть? – спросил он грубо с неприкрытой обидой.
Я ткнула пальцем в белый. Просто так. Без всякой задней мысли. Краличек взобрался на пьедестал и достаточно легко сдвинул крышку, явив на свет белоснежную кружевную подушку и обивку нежного лилового цвета. Я не ошиблась. Гроб планировался женским.
– Этот открываем?
Карличек ловко перепрыгнул на второй пьедестал до того, как я что-то сказала, и опустил руки на черную полировку.
– А зачем? – пожала я плечами, вдруг почувствовав в горле неприятный ком.
Так же меня мутило в парижском Пантеоне и я, чуть ли не зажимая ладонью рот, добиралась до конца усыпальницы. Уже из принципа, а не по желанию. Сейчас пустой бутафорский склеп производил на меня такое же удручающее впечатление. Или я перегуляла на свежем воздухе? Скорее второе. Чего пугаться-то пустых гробов!
Карличек улыбнулся и поманил меня пальцем. Проглотив кислые слюни, я вошла в проход между гробами и, покачнувшись, привалилась к белому. Его поверхность оказалась ледяной. Немудрено. Я судорожно выдохнула, пустив в обеспокоенное лицо моего проводника клуб горячего пара, и поспешила заверить его, что со мной все в порядке.
Тогда Карличек уставился на свое отражение в черной полировке и, не поворачивая ко мне головы, произнес неестественно низким голосом:
– Помоги мне, пожалуйста.
Мы вновь стали друзьями хотя бы на словах, и я не могла отказать. К тому же, мне нравилась его игра. Он вдруг из милого мальчика превратился в настоящего мужчину. Я и подумать не могла, что в его тонюсеньких связках могут рождаться такие басы. Актерская и дизайнерская команда подобралась здесь что надо! И при других обстоятельствах работать с ними было бы одно удовольствие! Но, увы, этого удовольствия барон Сметана мне не доставит. Хотя увольте меня от любых удовольствий с участием этого психа!
– Hy!
Маленький сапожек стукнул по пьедесталу, когда я во второй раз спустила с него ногу. Нет, я не боялась свалиться, я вновь ощущала дурноту.
– Карличек, не будем открывать, – выдохнула я демонстративно и шумно. – Я уже видела один…
– Ты видела пустой, – Карличек строил гримасы своему изображению, продолжая играть голосом.
Я отдышалась и, не выдержав драматической тишины, спросила с усмешкой:
– А что в этом?
– Что и должно быть в гробу! – Карличек почти ткнулся носом в полировку, пытаясь сдвинуть крышку, и простонал: – Не мертвый вампир.
Бедному вдруг перестало хватать сил для того, чтобы сдвинуть крышку? Опять играет со мной? Не полезу на пьедестал, до гроба я могу дотянуться и с пола. Как все вместе налегла, так крышка и сдвинулась. Карличек почтительно вытянулся перед гробом или его наполнением. Руки его даже прилипли к бедрам.
И сколько он так намеревается простоять по стойке смирно?
Любопытство заставило меня подняться на носки, а ужас опуститься на пятки – в гробу на белоснежной кружевной подушке лежал Милан. Хорошо, я знала, где и с кем нахожусь. Иначе точно б не устояла на ногах и разбила голову о соседний пьедестал.
– Я же сказал, что это будет тебе интересно…
Карличек повернулся ко мне с победоносной улыбкой и протянул руку. Правую я отдала ему, а левой, с кольцом, вцепилась в край гроба, стараясь не коснуться вампира. Раз, и школьные уроки физкультуры дали о себе знать. Я встала рядом с Карличеком и раскрыла рот. Вернее, я все еще не закрыла его после беззвучного крика.
– Можно мне его потрогать?
Карличек замялся на секунду, а потом кивнул.
– Только лоб.
Я не решилась отпустить руку карлика из страха упасть, потому вцепилась зубами в перчатку и стащила ее с пальцев, едва не обронив кольцо. Поправив его все так же зубами, я прикоснулась ко лбу вампира, пытаясь определить материал. И не смогла. Это точно не восковая фигура. Ни пластмасса. Твердый, но не гипс. Холодный, так здесь улица и минус. Кружева подушки хрустят, будто накрахмаленные…
– Полимерная глина?
На мой вопрос Карличек по обыкновению пожал плечами.
– Я не знаю.
Он потряс мою руку, и я поняла, что время слезать. Вместе мы закрыли гроб, и я спрятала кольцо обратно в перчатку.
– А дальше тело или поролон? – продолжила я допрос, расправляя вокруг камня перчатку.
– Хочешь проверить?
Глаза Карличека коварно сверкнули, и я, наверное, вспыхнула. Во всяком случае, мне вдруг сделалось в ледяном склепе ужасно душно. Я даже шарф ослабила и принялась тереть ни с того ни с сего зачесавшийся лоб.
– Здесь неправильная температура для хранения дерева и ткани. Пока вы не установили климат-контроль, такие шедевры стоит держать в доме, – затараторила я, пытаясь совладать с разбушевавшимся телом, а Карличек продолжал улыбаться, конечно же, своим вчерашним пошлым мыслям. Засранец… А я-то его простила по доброте душевной!
– Прежде чем заказывать у мастера такое чудо, следует позаботиться об его хранении, – теперь во мне не затыкался кукольник. – Вы же можете хотя бы топить здесь… Раз в день.
Однако застывшая на лице маленького мужчинки улыбка вскоре лишила меня дара красноречия.
– Я же как профессионал говорю! – всплеснула я руками от безысходности. – Хорошо, вы вторую куклу не привезли еще…
– Какую вторую?
– Ну… – пожала я плечами на его манер. – Второй гроб для чего-то стоит тут… Это же как ружье на сцене…
– Он стоит здесь для тебя, – выдал Карличек без секундной паузы. Возможно, именно поэтому я не успела возмутиться. – Он планировался для живой актрисы. Она должна была подниматься из гроба и пугать посетителей склепа. Идея Яна, кстати.
Я молчала. Карлик продолжал:
– Милан, правда, тоже открывает глаза. Хорошо, что этого не произошло сейчас. Кнопку заело.
– Замерзла, да? – спросила я нервно. – А тебе так хотелось меня напугать? Для этого ты притащил меня сюда? А я не из пугливых. Барон вчера уже пытался проделать со мной подобную штуку.
– Укусить? – хихикнул Карличек и под моим взглядом сделался серьезным.
Неожиданно для себя я забарабанила по белому гробу.
– Вы сборище идиотов! – сказала я и не пожалела о своих словах. – Я не удивлюсь, если ты сейчас заявишь, что я нахожусь здесь в качестве подопытного кролика. Я даже хочу, чтобы ты это сказал. Мне обидно, – я аж заморгала, почувствовав настоящие слезы. – Обидно, что такое искусство пропадет зря…
– Вот поэтому я и привел тебя сюда, – теперь карлик говорил серьезно, взрослым мужским голосом. – Чтобы ты не злилась ни на Яна, ни на Ондржея. Им тоже обидно, как и мне. Хотя мне обиднее вдвойне – мне жалко музей и жалко барона. И жалко себя, что я должен играть тут Труффальдино, и нашим, и вашим… Ну, ты теперь хочешь, чтобы это все было?
Я не хотела лгать, но и не хотела признаваться в том, что разделяю его чувства. Особенно сейчас, когда увидела масштаб проделанной работы.
– Возможно, но я вижу себя только в роли художника или на крайний случай кукловода. А с этим гробом… Дурь какая-то! Это плохая примета ложиться в гроб живой. Я бы на такую роль все равно не согласилась. И почему вообще я? Почему не профессиональная актриса?
Ладонь Карличека с силой прижала мои пальцы к белому гробу, по которому я бессознательно продолжала отбивать дробь.
– Прекрати шуметь. Пока здесь только ты. Женщин в этом особняке не жалуют, как ты уже поняла. Но ты – данность, и с присутствием жены Яна барону пришлось бы смириться. Одной женщины в команде нам бы хватило. Вампиров любят девочки, не мальчики…
Я кивнула.
– Но видишь же, ничего не получилось. Барона мое присутствие раздражает, а меня его поведение пугает…
– Ну, барона всегда можно отсюда убрать…
Мое сердце остановилось, и слова Карличека острыми гвоздями воткнулись мне в ноги, пригвоздив к месту. Это слова пана Ондржея. Первые. Убить Милана и завладеть особняком. Неужели…
– Этот особняк не единственное место, где можно жить, – продолжил карлик, и я с шумом выдохнула. – Нам просто нужно его разрешение на открытие музея. Нам не нужен он сам. Ондржей может сыграть вампира куда лучше барона. В силу того, – карлик понизил голос, – что он красив…
– Барон тоже красив! – с жаром выпалила я. – Если ты этого не видишь, то это вижу я.
– Так скажи ему об этом! И заодно, что тебе понравилась его кукла, – заговорил Карличек вновь без паузы, как бы продолжая мою фразу. – Тогда все может еще измениться. Именно поэтому я привел тебя в склеп. И именно поэтому хотел дать почитать умную книжку про мужей… Барона можно приласкать словом и снова вернуть в работу… Ян будет только рад этому.
Я выпрямилась, неестественно выпятив грудь, хотя под курткой она все равно оставалась незаметной.
– Если я скажу барону, что мне понравилась сделанная с него кукла, – неожиданно для самой себя я заговорила шепотом. – Это прозвучит двусмысленно.
Карличек не дал мне договорить:
– Мастер всегда любит, когда хвалят его творение.
– Что? – не поняла я.
– Эту куклу сделал сам барон. Заодно и спросишь его про материал.
– Невероятно! – Мне даже захотелось выругаться от восторга. – Теперь понятно, почему он сказал, что мог справиться тут без меня. Что я на его фоне со своими куклами…
И я выругалась. Карличек поморщился. Пришлось извиниться.
– Я могу сам передать барону твое восхищение, если ты можешь высказать его только в таких словах.
Я вспыхнула, но прокричала:
– Ну уж нет! Я сама ему скажу! Прекрасный повод, чтобы начать нейтральное профессиональное общение! О, боже… Что ты там говорил про мужей? Семья – это совместная работа? Так я хочу, я мечтаю, стать частью семьи барона. У меня такое чувство, что меня ничему не научили в академии. Я понимаю теперь, зачем он дал мне фотографию – чтобы сегодня разнести мой рисунок в пух и прах. И я хочу этого, – я вцепилась в свитер карлика. – Я хочу его себе в учителя! Слышишь?
– Он спит. И не слышит тебя! Так что можешь не орать, – карлик скинул мои руки и отряхнулся, точно мое прикосновение запачкало его. – А вот вечером можешь постучаться в гостиную.
– Три раза?
– Да хоть пять! Он поймет, что это ты, – Карличек поджал губы и затряс подбородком. – Еще одна сумасшедшая на мою голову…
Нет, пока я была нормальной. Во всяком случае, отрегулировала дыхание и после обеда снова взялась за акварель. В этот раз в темном монохроме я изобразила Милана. По памяти. И акварель позволила мне избежать шероховатостей кожи, которые барон сознательно оставил на кукле.
В середине работы я мечтательно откинулась на стуле и чуть не закапала лист краской. Мое лицо горело, вспоминая руки скульптора. Вот почему прикосновения барона были такими нежными и вот почему я таяла под ними, точно свечной воск.
Эпизод 3.7
Работа всегда крала у меня нить времени, и о наступлении вечера я узнала лишь по бесшумным шагам карлика, который принес две керосиновые лампы и спросил, когда я буду ужинать. А я не знала, буду ли ужинать вообще. Живот молчал, а руки хотели только рисовать. Им и глазам не нравилась прозрачность акварели. Все эскизы к куклам выполняются гуашью, но портреты в ней не смотрятся, а акварель не любит дилетантов, типа меня.
Через десять минут снова заявился Карличек. На этот раз с чашкой горячего чая и коржиком, украшенным сливовым вареньем с корицей. Видимо, искал повод, чтобы сообщить или скорее предупредить меня о пробуждении барона. Сегодня Милан оказался ранней пташкой – рассекает по дому еще до полной темноты. Впрочем, мне-то какое дело – барон не собирается, кажется, навещать узницу, а я до сих пор не решила, пойду в гостиную, чтобы выразить свое восхищение мастером и его куклой, или же просто передам эскиз с запиской через его слугу.
Отхлебнув ароматно-бодрящей жидкости, чтобы убить во рту невыносимую сладость выпечки, я вернулась к акварели. Мое недовольство портретом барона не уменьшилось ни на йоту. Я находилась на грани творческого фиаско и готовилась скомкать бумагу, чтобы бросить в догорающий камин, когда услышала тихое:
– У вас прекрасная память, пани Вера!
Ни один шорох не возвестил о появлении хозяина особняка. Милан абсолютно бесшумно вырос у меня за спиной, и я почти подскочила с насиженного места, услышав его голос, но ударилась коленкой и плюхнулась обратно на мягкое сиденье.
Стул стоял слишком плотно к столу. Теперь, чтобы подняться, мне надо было дождаться, когда барон соблаговолит отступить хотя бы на шаг, но пока тот не собирался двигаться. Он протянул руку и поднял со стола свой местами еще влажный портрет.
– Добрый вечер, пан барон, – еще не оправившись от удивления, пролепетала я с дрожью в голосе.
Коленка тоже гудела, но я не решилась растереть ее при бароне.
– Странно, что вы выбрали иной субъект для своих художественных изысканий, чем тот, что я, по вашей же просьбе, оставил для вас у зеркала.
Голос не выдавал никаких эмоций. Однако я была уверена, что Милан разозлился, но отчего-то продолжала ждать, когда барон сам заметит две другие акварели, но Милан, как зашоренная лошадь, видел лишь свой портрет.
– Я люблю работать со знакомыми сюжетами, – проговорила я осторожно, чтобы избежать дальнейших обвинений. – Я знаю о вас чуть больше, чем об этой юной леди, потому в ваш портрет, как мне кажется, у меня получилось вложить соответствующие эмоции…
– Соответствующие чему? – перебил барон и перегнулся через мое плечо, чтобы положить один лист и взять второй, уже с девушкой, потому вопрос прозвучал подле самого моего уха.
Слишком громко, и я, непроизвольно дернувшись, наткнулась лопатками на пальцы Милана, но барон не убрал второй руки со спинки моего стула, будто вовсе не заметил неловкости положения. Или же ему важнее было рассмотреть мои работы у света – я как-то совсем забыла про его слепоту. Судя по совершенству исполнения куклы, он начал терять зрение совсем недавно, а из-за отшельничества пока не удосужился обзавестись очками. За роем таких мыслей я невежливо затянула с ответом.
– Моему представлению о вас, – уже намного тверже ответила я и тут же исправилась: – Впечатлению, я хотела сказать…
На самом деле я хотела сказать совсем иное – мне хотелось вскочить и выразить восхищение его работой. И раз и навсегда положить конец этим драматичным недоговоркам, с помощью которых Милан пытался сохранять глупую старомодную дистанцию. И без того роль невесты Яна мне порядком надоела, а сейчас я ненавидела поляка всем сердцем за то, что его тень не позволяет Милану увидеть за дурацкие кольцом человека, с которым он разделяет одну и ту же страсть – страсть к куклам.
Боковым зрением я продолжала видеть пальцы борона, с таким упорством трущие акварельный лист, точно желали его поджечь.
– Если я расскажу вам про эту девушку, вы обещаете оставить все попытки рисовать меня?
Слова барона обожгли мне щеку, так низко он навис над столом, чтобы прикрыть этюдом свое изображение. Я кивнула и хотела было обернуться, но поняла, что наши лица могут оказаться на непозволительно близком друг от друга расстоянии, и передумала.
– Скажите, только честно, вам не нравится мой уровень владения кистью?
Я не ждала ответа как приговора. Я не акварелист и уж точно не портретист. Мне просто хотелось вывести нашу беседу на новый уровень, на котором возможно построить общение – вернее, знакомство. Пусть темная личность барона остается при нем. А мне позвольте хоть одним глазком взглянуть на светлую, творческую, ее сторону.
– Клод Моне говорил: никогда не бойтесь рисовать плохо, – продолжила я, не дождавшись ответа.
И после моих слов барон заговорил:
– Вы заметили, что в доме нет, – Милан замялся. – Не было до вашего появления зеркал… Я не смотрюсь в зеркала. Мне не нравится то, что я в них вижу. Но я не смогу не смотреть на ваши работы, Вера. Такой ответ вас устроит? И вы пообещаете мне…
– Пан барон, – перебила я из страха услышать какое-нибудь еще одно дурацкое требование. – Будьте так добры, сядьте за стол. Я не могу разговаривать, находясь к собеседнику спиной. Это…
Милан перебил, не дав мне возможности выговорить слово "неприлично":
– Вам не придется говорить со мной. Вам потребуются только уши, чтобы меня слушать. Впрочем, мой портрет на столе. Смотрите на него, пока я говорю. Вы же не станете спорить, что он много лучше оригинала?
По шуршанию ткани я поняла, что Милан сел за моим стулом прямо на пол, окончательно лишив меня возможности подняться из-за стола. Наши спины соприкоснулись, и я собрала в кулак всю волю, чтобы не отстраниться. Что он ждет от меня, не ясно, а шарахаться от него, точно от чудовища, в которое ему нравится играть, я не собираюсь. Он же прекрасно знает, что женщины через силу глотают палки, сидя на краешке стула. Спинки созданы для спины, и я не собираюсь менять позы из-за его нежелания показывать мне лицо. Спина к спине, ну что такого? На нем пиджак, на мне свитер, в чем проблема? И все же я сказала:
– Вы можете поставить стул рядом со мной, и мы окажемся не лицом к лицу, а ухом к уху.
Выстрел по двум зайцам – пусть знает, что у Яна не развратная невеста и пусть сам помучается с выбором. Но барон не двинулся с места, если только прижался к спинке стула и к моей спине еще сильнее.
– История у меня короткая, так что не тревожьтесь ни за себя, ни за меня. Эту девушку звали Александрой. Она должна была стать частью нашей семьи, но, увы, судьба распорядилась иначе: ее жених погиб на войне в пятнадцатом году… Ей предложили выйти замуж за второго брата, который поступил умнее и в Галиции сдался в плен русским. Собственно в семье тяжело восприняли весть о начале войны, мы никогда не поддерживали пангерманскую политику… Но речь ведь не о политике, верно? Александра отказалась становиться баронессой, села на корабль и уплыла в Америку. Больше мы о ней ничего не слышали…
Вот что значит, аристократы… Даже о предках, давно мертвых, говорят обобщенно. Мы, бароны Сметаны…
– Эта фотография сделана в первое военное лето в нашем парке. Александра была сиротой и воспитывалась в семье на положении дочери. Она отослала карточку жениху на фронт… На обороте…
Я взяла и действительно перевернула фотокарточку, хотя не сомневалась в словах барона. Просто стало интересно, что там написано.
– Было написано: "Навеки твоя, дорогой Петер". Второй брат после отказа из ревности выскоблил имя мертвого соперника бритвой. Ревность – это очень неприятное дополнение к любви, пани Вера, и я желаю вам никогда не столкнуться с ее проявлениями. Впрочем, у Яна холодная кровь, и я несказанно удивлен, что он выбрал в жены именно вас.
Милан шумно поднялся, и я могла бы подвинуть стул, но не сделала этого.
– Отчего же вас так удивляет его выбор?
Я внутренне напряглась и натянулась, как струна. Одно обидное слово из уст барона, и я лопну. Не знаю, почему, но лопну.
– А оттого что у вас-то кровь горячая! – с уже знакомым мне смешком ответил барон. – Я даже уверен, что вы умеете ревновать. Во всяком случае, вы очень ревностно относитесь к своей работе. Вы даже мой портрет подписали своим именем.
Я опустила глаза к краю листа, торчащего из-под этюда с Александрой. Верно – привычка, сохранившаяся со студенчества, а не замашки на профессионализм, над которыми так красиво посмеялся барон.
– Я думала передать рисунки через вашего слугу, – соврала я. – И если бы вы больше ко мне не пришли до самого моего отъезда, то таким образом хотя бы не забыли мое имя…
И я прикусила язык, поняв, что сморозила глупость.
– У вас очень запоминающееся имя, – продолжал потешаться барон. – Забыть его будет трудно. К тому же, кроме вас, в этом доме никто не рисует…
– А вот тут вы лжете! – закричала я против воли, раздосадованная снисходительно-покровительными нотками, зазвучавшими в голосе барона. – Я видела сегодня вашу куклу!
Все, Рубикон перейден! Если мне суждено стать в глазах Милана чем-то большим, чем просто невестой Яна, то это мой единственный шанс.
Руки барона тотчас вновь оказались на спинке моего стула, а губы около моего уха. И вот тут я проглотила палку. Вернее, черенок от метлы, на которую хотелось вскочить и улететь из особняка к чертовой бабушке! Какой же он невыносимый! Как все талантливые люди, черт его возьми!
– Опять бросаетесь обвинениями, несносная вы женщина! – Милан на этот раз не вложил в голос ни одной эмоции. – В той книге, что вы так невнимательно читали, сказано: женщина ни при каких обстоятельствах не должна перебивать мужчину, чтобы остаться с ним в хороших отношениях. И сейчас я закончу свою фразу, хотите вы того или нет: в этом доме никто не рисует меня. Кроме вас. Теперь, надеюсь, вы поняли меня верно, пани Вера?
Я кивнула. Милан ухватился за край листа и, вытянув его на свет, разорвал на две части прямо перед моим носом. Я непроизвольно сглотнула слюну с привкусом сливового варенья. Барон обошел стол и бросил обе половинки своего портрета в огонь и остался стоять ко мне вполоборота, облокотившись на каминную полку. В полутьме шрамы сделались почти незаметными. С такого ракурса он вообще был чертовски хорош. Сколько же ему лет? Явной седины нет и подтянут лучше многих тридцатилетних. Зато дури, как в подростке!
– Прекратите уже, черт возьми, разглядывать меня!
Я зажмурилась от его крика, точно от яркого света, а когда открыла глаза, барон был уже подле зеркала, тайком взглянув в него на себя или же на меня. Я вскочила на деревянные ноги.
– Прошу вас, пан барон! – я готова была расплакаться от досады. – Не уходите! Поверьте, я не рассматривала вас… Зачем… Я вас прекрасно рассмотрела днем. Вернее, вашу куклу!
Барон замер и обернулся ко мне. Нет, все же в висках у него есть немного седины, но она его не старит и не портит. Некоторые седеют и в двадцать и остаются при этом молодыми.
– А я-то думал, что мне нынче так плохо спалось.
Сколько же злости в голосе! Надо замолчать. Вдруг за злостью последует приступ неконтролируемого гнева? И я непроизвольно ощупала волосы на предмет целостности. От барона не укрылся мой жест, и он тяжело вздохнул:
– Прошу меня извинить.
За вчерашнее или он все же уходит? Я улыбнулась. Одними губами. Взгляд мой оставался серьезным.
Барон поклонился. Значит, уходит…
– Я обещал пану Дракснию сыграть с ним партию.
И не уходит. Я уже вытянулась в струнку, лихорадочно соображая, что бы такого сказать ему приятного, чтобы он остался. И просто выпалила:
– Я так рада, что вы не сдержали слова и пришли ко мне.
Барон вздохнул еще громче и покачал головой:
– Пани Вера, я редко сдерживаю обещания… И ненавижу себя за это. Я спал нынче всего пару часов, а завтра могу вообще не уснуть… И все из-за вас, пани Вера. Из-за вас и вашего Яна, понимаете?
Я решила не кивать. О моем Яне я ничего не знала. Так что путь барон договаривает свою мысль вслух.
– Я болен…
Это я уже слышала.
– Я болен одной идеей.
А это уже что-то новенькое. Говорите, господин барон, говорите.
– И только вы способны воплотить ее в жизнь. Но я не знаю, как озвучить мою просьбу. Я боюсь. Вы женщина, понимаете?
Я не кивала, потому что ничего не понимала.
– Я просил Яна отыскать мне кукольника. Слышите, Вера? Кукольника! – вскричал барон и добавил уже шепотом: – А он нашел мне кукольницу.
Я продолжала стоять на вытяжку.
– Вера, вы способны абстрагироваться от своей женской природы и не судить меня, как женщина судит мужчину?
Теперь я кивнула.
– Тогда шахматы подождут, – барон шагнул ко мне и взял за руку. – Пойдемте, я покажу вам то, что не показывал еще ни одной женщине.
Я сделала шаг, а он не отступил, и я оказалась притянутой к его груди. Рука, застрявшая между его и моей грудью, поплыла вверх и застыла подле губ барона. Я перестала дышать, погрузившись в его темные расширенные зрачки с темным серо-синим ободком. Его губы коснулись моей руки. Теперь Милан глядел на меня исподлобья, и я досчитала до двадцати ударов своего испуганного сердца, пока барон соблаговолил наконец убрать с моей руки свои губы и сказать:
– Благодарю, пани Вера! Благодарю заранее. К утру вам понадобится вот это, – барон вложил мне в руку ключ. – Это от мастерской. Он сделан в одном экземпляре. У вас будет доступ в комнату, а у меня нет. Остальных тоже гоните взашей.
– Что я должна сделать?
Я едва выговорила вопрос не из страха, не из любопытства, а потому что у меня физически защемило сердце от близости к барону. Впервые он держал меня голой рукой, но от его горячей кожи я дрожала куда больше, чем от ледяной перчатки.
– Вы по-женски нетерпеливы, а обещали стать для меня мужчиной, – чуть ли не проворковал барон. – Всему свое время, Вера. Я бежал к вам, будто влюбленный юнец. Позвольте уж мне до конца насладиться этой минутой.
И в эту минуту я позволила бы ему даже поцелуй в губы, если бы он только не был так увлечен разглядыванием других частей моего лица. Какая же я глупая! Впервые в комнате светло от нормальных керосиновых ламп и даже слепой способен увидеть прыщик на кончике моего носа. К счастью, его там нет. Никто в меня не влюбился. Да, да, да… Не мог же Милан просто так подтащить меня к свету – он обставил все очень красиво, по-баронски. И вот наконец отступил от меня на два шага и предложил взять себя под руку.
Разве таким мужчинам женщины отказывают? К тому же, сейчас я, кажется, мужчина – пусть без пиджака, зато в джинсах.
