Текст книги "Штормбрейкер (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)

Глава 11

Черт. Черт. Черт.

Свинцовая тяжесть наваливается на грудь, пока я следую инструкциям посыльного в кабинет декана. Я вижу свои ноги, слышу стук кожаных сапог по плиточному коридору, но кажется, будто мое тело принадлежит кому-то другому.

У меня даже нет сил нервничать.

На самом деле я почти ничего не чувствую.

Кажется, прошла целая вечность – и одновременно ни секунды, – прежде чем я оказываюсь перед изящными резными дверями. Левая створка чуть приоткрыта, и я воспринимаю это как приглашение войти.

Внутри – комната, устланная плюшевыми кремовыми коврами, со стенами, обитыми белым шелком. Пространство заполнено столами из слоновой кости и шкафами, а также стойкой секретаря, за которой сидит женщина, быстро стучащая по клавишам клавиатуры.

При моем появлении она поднимает взгляд и моргает.

– Чем могу помочь? – спрашивает она резким голосом.

– Я пришла… к декану Уизерс. – Мой голос срывается, и между ее бровей залегает складка беспокойства. – Я Поэт Грейвс.

Мои щеки краснеют, когда она бросает на меня полный жалости взгляд.

– О. Конечно. – Она поднимается из-за стола, откатывая кресло назад.

Все остальные в приемной разглядывают меня с нескрываемым любопытством. Я понимаю, что позже буду чувствовать себя неловко из-за этого, но их пристальные взгляды скользят мимо, пока я фокусируюсь на том, что меня ждет. Это горько-сладкая передышка.

На краю стойки лежит планшет с приглашением для тех, кто хочет записаться в кадетскую программу обучения Стражей Шторма. Я колебалась последнюю неделю, боясь, что отец узнает.

Мои пальцы чешутся взять стилус, но он сидит по ту сторону одной из этих дверей, и я нисколько не сомневаюсь: сейчас он злится на меня сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

– Сюда, – говорит секретарь, жестом подзывая меня. Я еще раз бросаю взгляд на планшет, а затем иду за ней по коридору к другой массивной двери. Она решительно стучит по дереву и распахивает ее.

Декан сидит за еще одним столом из белоснежного дерева, только этот в три раза больше любого в приемной. Покрытый фресками по бокам и сзади, он сверху расписан потрясающим набором акварельных цветов.

Напротив нее стоят стулья, на которых сидят два человека.

Мои родители.

– Привет, – говорю я. – Мама, папа, что вы здесь делаете? – Я насильно придаю голосу вопросительную интонацию, будто не знаю точно, зачем они приехали. Но никого я не обманула.

Родители обмениваются многозначительным взглядом, прежде чем отец поворачивается к декану Уизерс. Она кладет руки на поверхность стола и встает.

– Прошу прощения, что мы не смогли встретиться официально раньше, – говорит она мне. – Я так много слышала о вас от вашего отца.

Я моргаю. Неужели?

Этого вопроса достаточно, чтобы выдернуть меня из оцепенения, и мои мысли проясняются.

– Однако сегодня есть более насущные дела. Надеюсь, в будущем мы сможем узнать друг друга лучше.

Она обходит стол и протягивает руку моей матери.

– Сария, была рада тебя видеть.

Моя мать скованно кивает и позволяет декану сжать свои руки, но в этом жесте нет ни капли тепла. Декан Уизерс поджимает губы, заметив явную холодность моей матери. Это сбивает меня с толку. Я никогда не знала свою мать грубой с кем-либо.

– Грейди, – обращается декан к моему отцу. – Прошу прощения, что не можем поговорить дольше, но мне пора. Располагайтесь в моем кабинете, сколько вам будет нужно.

Отец одаривает ее теплой улыбкой и, взяв за руку, целует ее тыльную сторону. – Всегда рад, Селена.

Ее щеки окрашиваются в нежный розовый цвет, прежде чем она отнимает руку.

Я не удивлена. Я уже видела этого очаровательного мужчину раньше. Это сцион Дома Фиама. Это не мой отец. Я замечаю вспышку раздражения, промелькнувшую на лице матери. Что, черт возьми, здесь происходит?

– Поэт, – кивает мне декан и выходит из кабинета.

– Вы знакомы? – спрашиваю я, пытаясь потянуть время.

– Мы дружим уже много лет, – уклончиво отвечает отец, и я снова замечаю болезненно сжатые губы матери. Неужели декан Уизерс – одна из его… интрижек? Неужели он был бы настолько неосторожен, чтобы демонстрировать это прямо перед женой?

Дверь закрывается, оставляя меня наедине с родителями. Тяжесть в желудке усиливается. Это чувство, которое мне слишком хорошо знакомо. Ужас.

Когда я снова смотрю на отца, от его дружелюбия не остается и следа. На его месте – тот человек, которого я знаю и боюсь.

– Поэт, – произносит он тем самым голосом. Тем, что я знаю так хорошо. – Не хочешь ли объяснить, что произошло прошлой ночью?

Он говорит это спокойно, почти пугающе, но я не упускаю из виду пульсирующую вену на его виске. Все мое тело дрожит, поэтому я сжимаю руки перед собой и надеюсь, что он не заметит.

Я открываю рот, затем закрываю его. Все требуют от меня ответа, но у меня его нет. Я просто действовала по инстинкту. Тогда это казалось правильным.

– Я не могу, – говорю я, и его челюсть каменеет.

– Ты хоть понимаешь, что натворила? – Его голос меняется. Становится холодным и смертельно опасным. Пугающим. – Ты знаешь, как глупо я теперь выгляжу? Акулы кружат вокруг, ожидая, пока я сделаю неверный шаг, а тут моя дочь, мой единственный ребенок, приходит в Эмери и делает из меня посмешище!

Его голос срывается на крик, и я уверена, что каждое слово доносится за пределы этих стен. Он – колоссальный столп ярости, его лицо залито краской, глаза безумны. Кулак сжимается сбоку, и я задаюсь вопросом, не собирается ли он пустить его в ход.

Я делаю шаг назад. Это инстинктивно, но мы все это замечаем.

Я не знаю, что сказать, чтобы успокоить его. Извинения ничего не исправят. То, что я сделала, непростительно; я это знаю. Он прав, и я унизила его. Я наслаждалась коротким моментом удовлетворения, бросив ему вызов, но зашла слишком далеко.

В отличие от Нокса, дело здесь не только в нем. Я его дочь и, следовательно, продолжение его власти. Вчера вечером я предала не только отца; я предала всех в Фиаме.

– Отвечай мне! – орет он. – Почему ты это сделала?

Слезы жгут глаза, когда я качаю головой. Я не позволю им пролиться.

– Прости, – выдыхаю я. – Я все исправлю. У меня еще остались тесты. Я все исправлю. Я обещаю.

– Трей вне себя, – говорит отец. – Он угрожает разорвать наш союз и обручить Нокса с девчонкой Дженкинсов. – Он продолжает кричать об Арденах и о нашем браке.

Обо всем, что он может потерять, если Нокс женится на ком-то другом. Я чувствую, как съеживаюсь под тяжестью его ярости. Мой отец может быть сционом Дома Фиама, но только до тех пор, пока у него есть поддержка высших эшелонов Общества. Многие верят, что сейчас он – лучший гарант безопасности города. Но это не значит, что другие не жаждут его власти. Что они не считают, будто справились бы с этой работой даже лучше.

Дженкинс. Как Уинтер, моя соседка по комнате и заклятый враг. Человек, который отдал бы все, чтобы занять мое место. Она даже не представляет, как сильно я хочу, чтобы она могла это сделать.

Я качаю головой и снова фокусируюсь на отце. Я киваю, стараясь впитать каждое слово его гнева. Мое внимание переключается на мать: она сидит с прямой спиной, ее взгляд мечется между отцом и мной. Наши глаза встречаются на короткое мгновение, и на ее лице промелькнули мука и отчаяние.

Я знаю, что она сожалеет обо всем, но она никогда не пыталась это остановить.

И глупо было на что-то надеяться. Что она могла сделать?

– Поэт, ты меня слушаешь? – кричит отец, и я немедленно киваю. Я слушаю. Я чувствую, как каждое слово выжигается на моей коже.

– Я все исправлю, – снова клянусь я. – Клянусь, я все исправлю. Все будет хорошо.

Отец с шумом выпускает долгий вдох. Его глаза светятся от ярости, а прядь темных волос упала на лоб. Он отбрасывает ее назад и вглядывается в меня, словно пытается рассмотреть те хрупкие части моей души, которые хочет сломать.

– Тебе лучше это исправить, – говорит он низким голосом. – Ибо если нет…

Я поднимаю руку. – Я присягну Фиаме. Даю слово.

Наконец его плечи опускаются. – Я рассчитываю на тебя, – говорит он, и я киваю, снова подавляя желание расплакаться.

– Я знаю, – отвечаю я. – Я знаю. Я вас не подведу.

– Без твоего брата…

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я, и первая слеза скатывается по щеке. Я не могу вынести разговоров о Рейне прямо сейчас. Он присягнул Фиаме без вопросов. Он делал все, что от него ожидалось, а потом его у нас отняли. Это несправедливо.

Отец сжимает челюсти, его глаза сверкают, прежде чем он снова шумно выдыхает. – Хорошо. Единственная причина, по которой я ожидаю снова быть вызванным в Эмери, – это чтобы принять твою присягу Фиаме через два месяца.

– Конечно, – говорю я. Он кивает и поворачивается к матери, которая встает со стула и разглаживает платье спереди. Зачем она вообще приходила, если не планировала сказать ни слова?

– Я скучаю по тебе, – говорю я ей, и она спешит обнять меня. Я обвиваю ее руками и прячу лицо у нее на плече. Я вдыхаю глубоко, наслаждаясь ароматом ее духов, пока она гладит меня по голове.

– Все ли к тебе добры? Ты в порядке? – спрашивает она. Этот вопрос кажется подвохом, и я не могу заставить себя нагрузить ее правдой.

– Да, все хорошо, – лгу я, чувствуя, как напряжение покидает ее тело. Мы обнимаемся еще несколько секунд, прежде чем отец прочищает горло.

– Сария, нам пора. У нас обед с генералом через двадцать минут.

Мать отстраняется и вытирает уголок глаза. Она берет меня за руку и внимательно вглядывается в мое лицо, прежде чем подарить влажную улыбку.

– Береги себя, – говорит она, прежде чем повернуться и поспешно выйти за дверь.

Когда она уходит, я смотрю на отца, который одаривает меня испытующим взглядом.

– Не вздумай все испортить. Тебе не понравится, что произойдет потом, – говорит он, прежде чем развернуться и тоже уйти.

После того как дверь с грохотом захлопывается, я считаю до пятидесяти, прежде чем у меня появляются силы пошевелиться. Руки дрожат, дыхание сбивается на поверхностные вздохи. Различные боли в теле пульсируют в такт эху нашего разговора, а стресс медленно раздавливает меня своей тяжестью.

Мое единственное утешение в том, что штормы сегодня тихие.

Когда я убеждаюсь, что родители наверняка ушли, я оглядываю комнату, задаваясь вопросом, почему меня оставили одну в кабинете декана. Но маленькие красные огоньки, спрятанные в потолке, напоминают, что за мной наблюдают.

Когда я вхожу в приемную, на меня устремляются несколько пар глаз. Женщина, которая помогала мне ранее, смотрит с сочувствием. Очевидно, они слышали каждое слово. Они не из Общества, поэтому я полагаю, что все, что они видят, – это избалованная богатая девчонка, и они не ошибаются. Я именно такая.

Когда я отказалась убить человека ради защиты города, я лишь доказала свою бесполезность.

Почему я единственная, кто не смог этого сделать? Неужели я просто… слабая?

Тем не менее, выражение лица секретарши доброе, и это едва не ломает меня.

Сжав кулаки, я прохожу мимо столов, и мой взгляд снова цепляется за планшет для регистрации в Стражу Шторма. Я останавливаюсь перед ним, мои пальцы подрагивают.

Я подвела свою семью сегодня. Весь мой Дом. Мой отец справедливо злится на меня.

Но тихий, эгоистичный голос шепчет у меня в голове, что моя семья никогда особо не делала ничего для меня. Меня били, запугивали и принуждали к покорности. Заставляли выйти замуж за человека, которого я ненавижу.

Но у меня также была крыша над головой и полная тарелка всю мою жизнь. Я думаю о Руке. Я могла бы быть Одиночкой, собирающей объедки, просто чтобы выжить.

Умным поступком было бы уйти отсюда, присягнуть Фиаме, выпуститься по пути, который наметил для меня отец, а затем выйти замуж за Нокса.

Я могу заставить себя сделать хотя бы одну из этих вещей, но есть одна, с которой я никогда не смогу смириться.

Мой отец и так уже в ярости, так что значит еще одно преступление?

Я беру стилус из держателя, сжимая его достаточно сильно, чтобы костяшки побелели. Я чувствую взгляд секретарши, пока касаюсь экрана. Я смотрю на пустые строки и уже вписанные имена, большинство из которых мне не знакомы.

За исключением одного.

Рук Атира[3]3
  К слову, имя Rook переводится как «Грач» (птица, которая часто ассоциируется с мрачностью или уединением).


[Закрыть].

Его странно артистичный почерк нацарапан тремя строчками выше, и я не знаю, почему это окончательно утвердило меня в моем решении.

Прежде чем я успеваю подумать дважды, я вписываю свое имя в следующую пустую строку.

В конце концов, что еще может сделать мой отец, чем он уже не угрожал?

Глава 12

Выйдя из кабинета, я иду, опустив голову, и шаркаю по коридорам. Новости в наших кругах разносятся быстро, и я уверена: все уже знают, что здесь был сцион Дома Фиама. Моя единственная надежда – на то, что, раз меня заперли в кабинете декана Уизерс, никто не услышал каждого слова моей взбучки.

Остаток утра я провожу на занятиях в том же духе, почти ничего не говоря и мечтая о моменте, когда я останусь одна и мне не придется ни перед кем отчитываться или чувствовать на себе чужие взгляды. Когда я возвращаюсь в общежитие, Тринити все еще не появляется, и теперь я официально встревожена.

Уинтер и Лейси одаривают меня оценивающими взглядами, пока валяются на своих кроватях перед обедом. Я вспоминаю слова отца о том, что Трей Арден может заключить союз с отцом Уинтер, и не могу сдержать укола возбуждения при этой мысли. Но тут же задаюсь вопросом: буду ли я вообще нужна отцу, если Нокс женится на ком-то другом?

– На что ты уставилась, Урод? – спрашивает Уинтер, прерывая мой внутренний монолог. Они с Ноксом действительно стоили бы друг друга.

– Ты не видела Тринити? – спрашиваю я, указывая на ее пустой угол. Уинтер кривится в гримасе отвращения.

– Нет, – отвечает она и возвращается к своему телефону. Мне нужно найти Эдварда. Я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к его крылу, поднимаясь по лестнице. Там коридор похож на наш, но с отчетливым, резким запахом мальчишеской раздевалки.

Я морщу нос, пока ищу комнату Эдварда.

К сожалению, эта комната принадлежит и Ноксу тоже.

Постучав, я вхожу и вижу его, Сала и Джексона, перебрасывающихся футбольным мячом. Они уже опрокинули стул и лампу, лампочка разбита вдребезги и валяется на полу, дожидаясь, пока кто-нибудь другой ее уберет. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них за всю свою жизнь заправил постель самостоятельно.

– Поэт, где ты была после занятий? – спрашивает Нокс. В его голосе слышится скорее раздражение, но это не мешает ему поймать мяч и перепасовать его Салу. – Я же сказал тебе ждать.

– Здесь был мой отец, – отвечаю я, и его глаза расширяются. – Он хотел поговорить со мной.

– Оу, насчет… того самого? – спрашивает Сал, морщась.

– Заткнись, – бросает Джексон. – Оставь ее в покое.

– Я просто спросил. – Сал надувается, Джексон закатывает глаза.

– Я ищу Эдварда, – говорю я. – Вы его не видели?

Их взгляды метнулись к его пустому углу, словно они совершенно забыли, что он живет с ними.

– Нет? – говорит Сал, чеша затылок.

– Нет? – переспрашиваю я.

– В смысле, я его видел… просто не помню когда.

Я вздыхаю, когда мой телефон вибрирует в заднем кармане, и я тянусь к нему. «Бесполезные».

Вздох облегчения вырывается из моей груди, когда я вижу, что сообщение от Эдварда, но это облегчение длится недолго.

Эдвард: Трин

Эдвард: Балкон восьмого этажа

Эдвард: Сейчас

Волоски на затылке встают дыбом, пока я вглядываюсь в его сообщения.

Я читаю их один раз, потом второй.

И тогда я срываюсь с места.

* * *

Я несусь по коридорам, прыгаю в лифт. Расспросив дорогу, я нахожу балкон, о котором говорил Эдвард. Моя кровь стынет в жилах при виде Тринити, лежащей на полу, прислонившись к перилам; ее тело безжизненно.

– Что происходит? – спрашиваю я, подбегая к ней и падая на колени. – Тринити!

Она поднимает голову, а затем бросается мне на шею, рыдая на плече.

– Поэт, – всхлипывает она. Она дрожит и плачет так сильно, что едва может дышать, влажные, удушливые рыдания вырываются из ее горла. Я прижимаю ее так крепко, что, кажется, сейчас треснут ее ребра, но она цепляется за меня, пока ветер хлещет нас со всех сторон.

Через несколько мгновений она медленно перестает дрожать. Эдвард наблюдает за нами, в его глазах – настороженность. Когда Тринити наконец переводит дыхание, она отстраняется, и я беру ее за плечи.

– Тринити, что случилось? – спрашиваю я.

Она обмякает, прислонившись к перилам.

– Я пыталась сражаться с ним, – говорит она, очевидно имея в виду человека, с которым ей приказали биться. К настоящему моменту многие уже прошли инициацию в Фиаму, а это значит, что несколько человек погибли. Я осекаюсь. Нет, не погибли. Их убили. Схватили, посадили в клетку, а потом использовали как пример. Какими бы ни были их преступления, это не может быть настоящим правосудием.

Желудок скручивает, желчь подкатывает к горлу.

– Но он был слишком силен. Я споткнулась, и он навалился на меня… – она захлебывается новым рыданием. – Я отбивалась как могла, изо всех сил.

Она выглядит такой побежденной, к тому же слишком бледной, с прилипшими к вискам влажными рыжими кудрями. В голове вспыхивает тревога.

– Но ты прошла, Трин, – говорю я, пытаясь ее утешить. – Все закончилось. Осталось только одно испытание. Ты справишься.

– Я не прошла, – стонет она. – Я не смогла его убить… но он тоже не смог убить меня. Они назвали это ничьей. Так что, по правилам инициации, они позволяют мне попробовать еще раз, но я обязана завершить оба следующих теста. Этот не засчитали.

Это не идеальный исход, но и не безнадежный. На самом деле, мы с ней в похожей ситуации. Я не отвожу взгляд от ее глаз, по щекам которых катятся слезы, – в них плещется отчаяние.

– Трин, случилось что-то еще? – Я осматриваю ее с ног до головы, пока она тянется к воротнику пальто и оттягивает его, обнажая длинную гноящуюся рану, рассекающую ключицу. Я не эксперт, но она уже сочится и выглядит инфицированной.

– Небеса! – восклицаю я, выпрямляясь и протягивая руки, не касаясь ее, боясь сделать хуже. – Нам нужно немедленно показать это кому-то.

– Какой смысл? – спрашивает она, и ее глаза наполняются слезами. – Меня вот-вот изгонят из Общества. Я бы предпочла умереть. Что угодно лучше, чем это унижение.

Она делает судорожный вдох, ее веки смыкаются, а голова клонится вбок. Мне кажется, она на грани обморока.

– Тринити, – говорит Эдвард, осторожно встряхивая ее.

Он смотрит на меня, волосы падают ему на глаза, как будто я знаю, как это исправить.

– Кто-нибудь знает? – спрашивает Тринити хриплым, надтреснутым голосом.

Когда я не отвечаю, она открывает глаза.

– Не уверена, – говорю я.

Даже внутри Общества существуют иерархии, и семья Робинсов не относится к числу значимых. Это значит, что Тринити всегда пользовалась привилегией оставаться в тени, и каждый её шаг не вызывал волну сплетен. Тем не менее, провал инициации – это пятно на репутации любой семьи.

Вот в чем на самом деле суть Эмери… в решении, кто достоин ресурсов Общества, а кто нет. В том, что все мы – лишь обуза, и, подобно больному растению, нас обрезают, чтобы вся лоза не погибла.

Я всегда понимала это на каком-то уровне, но сейчас, видя отчаяние Тринити и только что ощутив на себе гнев отца, эта истина пронзает меня насквозь.

Мои губы сжимаются от разочарования, пока я думаю о полной бессмысленности этой системы. В чем вообще смысл всего этого? Я качаю головой. Такие мысли мне противопоказаны. Каждое утро нам напоминают, в чем смысл. Без этого порядок внутри Нового Манхэттена рухнул бы. Жизнь каждого оказалась бы под угрозой – от Общества и винтиков системы до Пустых.

– Нет, – твердо говорю я. – Мы доставим тебя в медицинский блок. – Я делаю знак Эдварду, который двигается так, словно пробирается сквозь застывший бетон.

– Помоги ей подняться, – говорю я, стараясь не сорваться на крик. Он явно в шоке.

Голова Тринити снова безвольно повисает, сознание покидает её, и я готова убить того, кто позволил ей уйти с испытания с такой раной. Но именно так поступает Общество. Они заботятся о своих, пока ты им полезен.

Но Тринити все еще часть Общества, и я не позволю никому так просто списать её со счетов.

Мы с Эдвардом тащим её по коридору, стараясь защитить её голову. Она постоянно отключается, всем весом наваливаясь на нас. Она всегда ненавидела то, что такая низкая, но сейчас я благодарна, что она такая крошечная.

– Когда ты её нашел? – тихо спрашиваю я Эдварда.

– Около часа назад, – отвечает он. – Она лежала без сознания, прислонившись к перилам.

Я вспоминаю, где была час назад. Получала нагоняй от отца, в то время как Тринити была нужна мне.

– Я разбудил её, а она просто начала кричать и плакать, – продолжает он, сам почти на грани слез. Его голос срывается, он качает головой. – Слава Небесам, что ты пришла. Я не мог заставить её даже послушать меня.

Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить жжение в горле.

– Лифт в той стороне, – говорю я. Я почти уверена, что медблок находится на третьем уровне, на пару этажей ниже. Тринити наваливается на меня всей тяжестью, едва не сбивая с ног. – Подними её ноги.

Пока мы пытаемся подхватить её, из-за угла выходит знакомая фигура, и я подавляю желание простонать.

Рук.

Он останавливается и наблюдает за нами с бесстрастным выражением лица, его взгляд скользит по мне, а затем по Тринити. Одна темная бровь приподнимается.

– На что ты уставился? – рычу я. У меня совершенно нет настроения терпеть чьи-либо закидоны.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает он, заставая меня врасплох.

Он огромный и, вероятно, мог бы нести Тринити одной рукой. Она без сознания, из-за чего кажется еще тяжелее. Может, помощь нам все-таки нужна. Я спотыкаюсь под её весом, и Рук в одно мгновение оказывается рядом. Он хватает меня за руку, поддерживая крепким хватом, и в животе что-то странно екает.

Прежде чем я успеваю обдумать это чувство, он подхватывает Тринити на руки и быстро шагает прочь.

Мы с Эдвардом смотрим ему вслед, а потом друг на друга. Эдвард качает головой, словно задаваясь вопросом, почему он сам до этого не додумался. Я бросаюсь вслед за Руком, который уже прошел половину коридора.

– Спасибо, – говорю я, когда нагоняю его. Единственный ответ – невнятное ворчание, пока мы доходим до лифта и втискиваемся в тесное пространство. Я нажимаю кнопку, двери закрываются, и я краем глаза наблюдаю за Руком.

Мы быстро добираемся до медблока, сворачивая в узкий коридор к входу. Я стучу, и через мгновение дверь открывается, являя женщину с волосами цвета красного дерева и смуглой кожей, одетую в медицинский халат.

Она смотрит на Тринити, обмякшую на руках у Рука, а затем переводит взгляд на него. Её глаза сужаются, и я без труда читаю её мысли. Но она всё поняла неправильно.

– Она ранена, – говорю я. – Это случилось во время её испытания.

Я прохожу мимо Рука и указываю на ближайшую свободную койку. Он обращается с Тринити осторожно, как с антикварной фарфоровой куклой, бережно укладывая её на узкий матрас.

Медик поджимает губы и следует за нами через комнату.

– Прошу прощения, – говорит она, прежде чем Рук отходит в сторону. Мы с Эдвардом отходим в дальний угол, пока врач разрезает куртку Тринити, обнажая сочащуюся рану.

– Инфекция, – констатирует она. Никто из нас не отвечает. Очевидно же.

Медик поднимает взгляд, и я замечаю бейдж с именем: доктор Перес.

– Что произошло? – спрашивает она, начиная собирать инструменты и раскладывая их на передвижном столике, который пододвигает к кровати.

Я качаю головой.

– Мы точно не знаем. Она сказала, что её сбили с ног.

Перес недовольно поджимает губы и начинает осмотр. – Попрошу вас выйти, – её тон тверд, но вежлив. – Как только её состояние стабилизируется, вы сможете увидеть подругу.

Кто-то берет меня за руку и начинает уводить, в то время как в палату заходят еще несколько медиков. Я не могу отвести глаз от бледного лица Тринити. Её веки подрагивают, мне хочется остаться, но меня выталкивают в коридор, где я оказываюсь между Эдвардом и Руком. Секундой позже дверь с грохотом захлопывается у нас перед носом.

– С ней всё будет хорошо? – шепотом спрашиваю я у Эдварда.

Он проводит рукой по губам и подбородку, обмякает, прислонившись к стене, а затем сползает на пол. Он выглядит раздавленным. – Не знаю, но я никуда не уйду.

Точно. Да, хорошо. Я тоже.

Наконец я поворачиваюсь к Руку.

– Спасибо, – говорю я, ненавидя то, что мой голос звучит скорее подозрительно и удивленно, нежели как искренняя благодарность, которую он заслуживает.

Должно быть, он улавливает этот оттенок, потому что его взгляд темнеет. Затем он фыркает – звук, к которому я становлюсь до боли привычной, – прежде чем пройти мимо меня и направиться по узкому коридору, исчезая без единого слова.

Мне следовало бы пойти за ним, извиниться и поблагодарить по-человечески, но я внезапно становлюсь слишком уставшей, чтобы даже стоять. После башни огня, Нокса и разговора с отцом кажется, что во мне застыл груз целой жизни стресса, высеченный в каждой кости.

А теперь я еще и в ужасе за жизнь своей лучшей подруги.

Вместо этого я опускаюсь на пол рядом с Эдвардом, напряженно вслушиваясь в то, что происходит по ту сторону двери. Все, что я улавливаю, – это приглушенные звуки медицинских приборов, перемежающиеся долгими паузами тишины.

Эдвард едва моргает, словно от того, будет ли он держать дверь в поле зрения, зависит его жизнь.

– С ней все будет хорошо, – шепчу я, пытаясь заставить себя в это поверить. Даже если она выживет, ей нужно достаточно оправиться, чтобы пройти следующие два теста.

Мы с Эдвардом прижимаемся друг к другу, и всхлип вырывается из моего горла, когда груз всего происходящего окончательно ломает меня. Слезы текут по щекам, пока я пытаюсь вдохнуть воздух в легкие. Эдвард шевелится, обнимая меня за плечи.

– Я так ее люблю, – шепчет он, его тело дрожит.

– Я знаю. Я тоже.

Затем мы оба замолкаем.

Все, о чем я могу думать, – это о том, как сильно я буду сломлена, если потеряю одного из самых важных людей в своей жизни.