Текст книги "Штормбрейкер (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

Глава 2

На следующее утро я лежу в постели, глядя на свои руки и переворачивая их ладонями вверх и вниз. Я снова пришла в норму, если можно так выразиться. Заряд шторма схлынул, и я больше не свечусь Искрой. Я могу погасить энергию, прижав огоньки пальцами, словно тлеющие угольки, но предпочитаю дать им задержаться, цепляясь за блаженство так долго, как могу.

В остальном они рассеиваются сами по себе через несколько часов.

Облака рассеялись, и яркий свет проникает сквозь мое окно. Я медленно сажусь, разминая плечи, чувствуя фантомные ощущения от Искры, танцующей под кожей. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться в настоящем, так как мысли остаются спутанными и туманными.

Я обнаружила, что если слишком долго обхожусь без «дозы», то становлюсь тревожной и меня начинает зудеть, словно кожа стала слишком тесной, и у меня нет иного выбора, кроме как поддаться этому. Но меня никто не должен видеть, поэтому мне пришлось проявить изобретательность.

Желудок скручивает от неприятного предчувствия. В Академии Эмери, где я буду окружена людьми в любое время дня, хранить мои секреты станет сложнее.

Сидя на краю кровати, я обвожу взглядом свою комнату маленькой девочки, которая при утреннем свете кажется еще более яркой и вычурной. Не знаю, почему я никогда не меняла обстановку. Может, какая-то часть меня думала, что мне никогда не придется взрослеть, если я всегда буду окружена своими детскими вещами.

Но когда мой взгляд цепляется за форму Эмери, висящую в открытом шкафу, я понимаю: все движется вперед, хочу я того или нет. Сегодня я начну следующую главу своей жизни.

Впрочем, мое детство все равно не было чем-то, чем стоило бы дорожить.

Поднявшись на ноги, я подхожу к окну и вглядываюсь в площадь внизу. Того, кого «поразило» прошлой ночью, уборщики уже убрали после шторма.

Иногда нас предупреждают, а иногда шторм возникает из ниоткуда. Мы хорошо защищены в наших апартаментах Общества благодаря полностью укомплектованным Штормовым Башням, стратегически расположенным на крышах нашего квартала. Однако даже это не дает гарантий, как показал случай с тем, кого поразило на вчерашней вечеринке.

Больше Штормовых Башен окружает периметр города, и каждая из них укомплектована группой Штормбрейкеров, прошедших годы интенсивных тренировок. Когда обрушивается Имперский Шторм, они помогают отвести любую Искру, которую генерал Сол не может использовать для генераторов, с помощью специальных жезлов, направляющих энергию в сторону от города в Башни, которые безопасно заземляют заряд в землю.

Мой телефон загорается от утреннего сообщения от «Щита» – нашего триумвиратного[1]1
  Триумвират – это форма правления, при которой вся власть в государстве, организации или совете разделена поровну между тремя лидерами.


[Закрыть] правительства, состоящего из двух канцлеров и генерала Сол. На их круглом гербе изображен щит в центре, разделенный на четыре квадрата – по одному на каждый Дом, – и окруженный изогнутым каллиграфическим шрифтом девиза Нового Манхэттена: «Защищать. Сохранять. Процветать».

Каждое устройство в городе принудительно перехватывается ровно на семьдесят шесть секунд в восемь тридцать каждый день, напоминая нам о четырех Домах и их роли в поддержании мира и процветания Нового Манхэттена.

Технически мы должны бросить все дела и уделить сообщению полное внимание, поэтому я сижу и покорно жду окончания послания, лишь отчасти вникая в его суть.

Как только оно заканчивается, мой телефон вибрирует, и я вижу уведомление из группового чата наших друзей, в который входят Тринити, Сильвер Сато и Хейзел Чопра.

Я бегло просматриваю сообщения – в основном о том, кто с кем целовался прошлой ночью, – пока не вижу то, от которого мое сердце замирает.

хейзел: так сюрреалистично, что Бетани «поразило»

По мере того как на экране мелькают новые сообщения, я сжимаю телефон, уставившись в него. Я с содроганием вспоминаю обугленное тело на полу в квартире Нокса. Мне хочется пожалеть ее, но мстительная часть меня с трудом находит в себе хоть какое-то сочувствие. Мы выросли вместе, и все же я не могу вспомнить ни единого раза, когда она сказала бы мне хоть что-то доброе.

Я пролистываю остальные сообщения, но там лишь пустая болтовня о Бетани и ее недостатках. Мне может быть все равно, что она мертва, но я не стану упиваться чужой болью. Мой отец любит указывать на это как на мою слабость.

Я вздыхаю и возвращаюсь к основному списку чатов.

Там несколько сообщений от Нокса: он спрашивает, куда я исчезла прошлой ночью и хочу ли я отправиться в Эмери вместе с ним в ближайшее время. Я не утруждаю себя ответом.

Вместо этого я иду в ванную, быстро принимаю душ и надеваю парадную форму для первого дня занятий: облегающие брюки из черного шелка, высокие черные сапоги с крошечными пуговицами вдоль голенищ и приталенный черный жакет с высоким воротником и расклешенной талией. На груди – небольшой герб с изображением пламени, отмечающий меня как члена Дома Фиама. Я беру широкую серебряную ленту с вешалки, затягиваю ее на поясе, а затем прячу небольшой нож в сапог. И для защиты, и как напоминание о брате, который научил меня им пользоваться.

Я подхожу к зеркалу над раковиной, изучая свой светло-коричневый цвет лица и иссиня-фиолетовые волосы с более яркими прядями. Мне было шестнадцать, когда мои естественные черные волны начали уступать место этому загадочному изменению. Какой-то инстинкт подсказал мне тогда, что это нужно скрыть, и с тех пор я храню этот секрет ото всех в моей жизни. Тот факт, что многие люди красят волосы, позволил мне легко выкрутиться.

Я уверена, что это связано с другим моим секретом, но до конца не понимаю как.

Я осторожно касаюсь тонкого, едва заметного шрама, рассекающего скулу – подарка от отца. У него вспыльчивый нрав, особенно когда он пьян. Мне было семь лет, когда он проиграл выборы на пост лидера Дельте Азизу, и он заливал свои неудачи виски, когда я попалась ему под горячую руку.

Прошло еще три года, прежде чем мой отец наконец завоевал столь желанную роль наследника, и, хотя физические шрамы зажили и были почти стерты командой врачей, я до сих пор ношу их внутри себя, как свежие раны. Он больше никогда не бил меня по лицу, но это все еще оставляло все остальное мое тело «честной добычей».

Я наношу немного макияжа, скрывая свидетельства своего прошлого, а затем подвожу глаза черным карандашом и крашу ресницы тушью, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, также унаследованные от отца. Большая часть моей одежды уже отправлена в мою комнату в общежитии Эмери, и единственное, что осталось упаковать, – это коробка с личными вещами.

Я бросаю туда свое любимое одеяло, еще немного одежды, средства по уходу за кожей, шампунь, прочие принадлежности для волос и фотографии, где я с Тринити и семьей. Я смотрю на Тедди, сидящего на комоде. Я не могу вынести мысли о том, что оставлю его.

Быстро хватаю его и прячу под свитером, и тугой узел в груди немедленно ослабевает. Последнее, что я делаю – надеваю ожерелье, которое лежит на прикроватной тумбочке. Помимо Тедди, это мое самое ценное сокровище. На тонкой цепочке висит крошечная золотая маска, инкрустированная аметистами. Это был дар от мамы после того, как отец чуть не убил меня, как будто драгоценности могли все исправить. Тем не менее, я ношу его каждый день с тех пор.

Я беру свою коробку и несу ее в гостиную, планируя присоединиться к родителям за завтраком и, что более важно, предпринять последнюю отчаянную попытку поговорить с отцом о своем будущем.

Мои сапоги поскрипывают на гладкой лазурной плитке, когда я подхожу к входной двери и ставлю коробку, чтобы кто-то из персонала забрал ее и вскоре доставил в Эмери. Не могу поверить, что это мой последний день в этом месте. Вся квартира, оформленная в королевском синем и серебряном цветах, со стенами из синего шелка и серебряным декором, не всегда казалась домом… но все же.

Я направляюсь в гостиную, обставленную бархатными диванами и мраморными столами, украшенными пледами ручной работы, которые моя мать сплела из кусочков цветных лоскутов. Органические узоры полностью диссонируют с грандиозностью интерьера, но ее искусство делает ее счастливой. Когда я заворачиваю за угол, родители поднимают глаза от длинного стеклянного стола в дальнем конце пентхауса.

– Поэт, – говорит отец, оглядывая меня с ног до головы, пока я приближаюсь. Не могу понять, с гордостью или подозрением. Может, немного и того, и другого. – Приятно видеть тебя в черном и серебре Эмери.

Я опускаю подбородок в знак признания, безмолвный вопрос вертится на кончике языка. Годами мы спорили о моем желании стать Штормбрейкером, пока он не пресек весь разговор шепотом угрозы, которая терзала мои мысли неделями.

Поэтому я сдалась. Временно.

Я занимаю свое обычное место рядом с матерью, устраиваясь на стуле с белой обивкой, прежде чем наша кухарка-горничная выбегает из кухни. Кара ставит передо мной тарелку с сыром, вяленым мясом и небольшую миску с фруктами.

Наши многоэтажные теплицы и амбары расположены на южном конце острова, в районе, который когда-то назывался Уолл-стрит. Производство и распределение продовольствия тщательно отслеживаются и контролируются Домом Тера – еще одним из четырех Домов Нового Манхэттена, составляющих высшие эшелоны Общества. Благодаря тщательному контролю температуры и влажности они обеспечивают нас продуктами животноводства, фруктами и овощами, которые когда-то были родными для мест, ныне не существующих.

Это были блага, которыми они в изобилии наслаждались в Эпоху Потепления – ту самую, когда человечество относилось к своей планете так, будто она создана лишь для того, чтобы служить им, пока неистовая погода и наводнения не стерли с лица земли почти всех людей.

После того как Кара наливает мне чашку кофе, она поспешно возвращается на кухню, и я ем в тишине рядом с родителями.

Отец листает свой планшет, несомненно, знакомясь с утренними новостями.

– Проклятые Пустотелые устроили бунт прошлой ночью, – бормочет он себе под нос. – Третий раз за месяц. Возможно, придется набрать дополнительные Патрули.

Дом Фиама отвечает за безопасность и порядок в Новом Манхэттене в пределах наших границ и управляет внутренней полицией города, известной просто как Патруль. Мой отец считает, что главный враг Общества – это «страх». Страх перед теми, кто отказывается подчиняться нашим законам, думая только о себе, а не об общем благе.

До того как мой отец девять лет назад вступил в должность наследника, постоянные бунты и мародерство почти превратили город в кипящий котел. Но он преуспел там, где его предшественник потерпел неудачу, внедрив десятки мер безопасности, включая строгий комендантский час, усиленное пешее патрулирование и камеры наблюдения на каждом углу.

Пока отец продолжает читать новости, складка между его бровями становится глубже. Он что-то бурчит про Кэмерона Дженкинса, который «сидит у него на хвосте», и делает агрессивный глоток кофе.

– Ты готова? Взволнована? – спрашивает моя мать, Сария Грейвс. Ее черные волосы собраны в высокий полупучок и украшены единственной толстой лентой цвета индиго, а остальная часть ниспадает каскадом локонов. Черный кайал подчеркивает глаза, бордовые румяна согревают ее светло-коричневую кожу, а свободное оранжевое платье и золотые сандалии смотрятся на ней непринужденно. Как обычно, она ошеломительна.

– Конечно, – отвечаю я, отпивая черный кофе. Я взволнована. И нервничаю. И напугана. Брось дротик в список эмоций, и я, вероятно, почувствую любую, в которую он попадет. Я жду вечеринок и дружбы. Веселья и даже тяжелой работы.

При этих словах отец поднимает взгляд от экрана, и я борюсь с желанием вздрогнуть. Грейди Грейвс – внушительный человек, чей единственный взгляд превращает мои внутренности в жидкость от опасения.

– Как насчет чуть большего энтузиазма? – спрашивает он. Его волнистые черные волосы зачесаны назад с бледного угловатого лица, открывая ясный вид на ярко-зеленые глаза. Он не терпит ерунды вроде моды на прически. Его слова, не мои.

На нем накрахмаленная белая рубашка на пуговицах и отглаженные серые брюки. Его роль наследника – это бесконечная череда обязанностей и задач, которые держат его занятым и в стрессе по крайней мере девяносто процентов времени.

Может, если бы мне разрешили стать Штормбрейкером…

Я думаю об этом. Но заставить себя произнести это вслух не могу.

Поэтому я одариваю его широкой улыбкой, от которой он лишь сужает глаза.

Он не сводит с меня взгляда, пока тянется к вилке и накалывает кусок сосиски со своей тарелки.

– Поэт, – говорит он, и я знаю этот тон. Тот самый, когда он собирается сказать, что разочарован во мне. Или напомнить, чего от меня ждут. Как будто я могла бы забыть.

Он жует мясо, не отводя от меня взгляда, пока я жду своей очереди заговорить.

– Я выпустился лучшим в своем классе, – в конце концов произносит он, повторяя эту мантру уже, наверное, в тысячный раз. – Я был старостой Дома Фиама. Мои академические награды до сих пор хранятся в вестибюле школы.

Я делаю медленный, придающий сил вдох.

– Да, – отвечаю я, хотя это вовсе не ответ.

– Я ожидаю, что ты прославишь имя Грейвсов, – продолжает он. – У тебя будет всего три года. Три года, а потом ты выйдешь замуж за Нокса и присоединишься к другим женам Общества. Поскольку сына нет, тебе предстоит продолжить наш род.

Я стискиваю зубы под его взглядом. У него был сын. Кто-то еще, кто мог бы продолжить гордую линию Грейвсов. Моему брату, Рейну, было двадцать два года, когда три года назад кочующая банда «Одиночек» убила его, пока он дежурил на Штормовой Башне.

«Одиночки» живут в непригодных для жизни диких землях и болотах, известных как Пустоши. Им запрещено входить в город, хотя они часто пытаются прорвать наши границы, чтобы украсть припасы и посеять раздор. Помимо защиты от Искр, Штормбрейкеры и остальная Штормовая Стража также отвечают за то, чтобы не пускать «Одиночек» в Новый Манхэттен.

Мой брат был Штормбрейкером, хотя, технически, Рейн был моим двоюродным братом. Его мать была сестрой моего отца, и она влюбилась в «Одиночку», который затем убил и ее, оставив моих родителей растить ее сына. Но он был мне братом во всех отношениях, которые имели значение.

Мне хотелось бы думать, что нежелание отца позволить мне вступить в Штормовую Стражу объясняется тем, что он боится, что меня постигнет та же участь, что и Рейна. Возможно, отчасти это так, но я знаю, что дело гораздо больше в стремлении контролировать меня.

Уход Рейна оставил в нашей семье зияющую дыру, которая так и не затянулась. Я бросаю взгляд на мать, чье выражение лица остается нейтральным. Медленно она поворачивается ко мне, кладет ласковую руку на мое запястье и сжимает.

– Твой отец желает тебе только добра, – говорит она, и мое сердце сжимается. Я не ожидала, что она заступится за меня, но это не делает ее молчание менее разочаровывающим.

– Папа, если бы я только могла… – начинаю я, но он поднимает руку, призывая к молчанию, уже предугадав мой вопрос.

– Поэт, – говорит он с предупреждением в голосе, отчего я замираю. Я кладу кусок тоста обратно на тарелку и засовываю обе руки под бедра, пытаясь скрыть, как они дрожат. Но он ничего не упускает: его взгляд сужается, а уголок рта опускается в презрительной усмешке.

Я делаю глубокий вдох, а затем заставляю себя снова есть, пытаясь притвориться, что он меня не пугает. Но каждый кусочек на вкус как разный картон. Нет ничего, что мой отец ненавидел бы больше, чем слабость, а рядом с ним я всегда слаба.

Никто из нас не говорит.

Несколько минут единственными звуками в комнате остаются скрежет отцовской вилки о тарелку и тихие глотки кофе, которые делает мама. Я жую быстрее, напоминая себе, что, может быть, если я буду работать как проклятая и стану примерной послушницей Дома Фиама, я смогу доказать ему, что создана для жизни Штормбрейкера.

Только члены Общества имеют право вступить в Штормовую Стражу, так что, технически, он не может запретить мне поступить на обучение кадетов. Мне просто нужно будет найти способ скрыть это от него, пока не станет слишком поздно что-либо предпринимать.

План не самый лучший, но это всё, что у меня есть на данный момент.

Удовлетворенный, он кивает мне, а затем снова проводит пальцем по экрану планшета.

Я пощипываю кусочек фрукта, блуждая взглядом по окну. С такой высоты я вижу на мили вокруг. Водные пути, окружающие наш остров, простираются по равнинной местности, где лабиринт дощатых настилов поднимает над землей сотни предприятий и домов, принадлежащих городским работникам сферы обслуживания – их называют «винтиками»[2]2
  Слово «cog» буквально переводится как «зубец» или «винтик» (часть механизма). В контексте антиутопий или кастовых обществ (особенно на контрасте с верхушкой – Society) так обычно пренебрежительно называют простых рабочих, слуг или людей низшего сословия, которые просто обеспечивают работу «системы».


[Закрыть]. Они управляют многими городскими магазинами или выполняют работу механиков, горничных, кухарок и рядовых членов Патруля.

Я проверяю часы и отпрашиваюсь из-за стола.

– Тринити скоро будет здесь, чтобы забрать меня, – объявляю я. Мама смотрит на меня, ее большие темные глаза блестят от подступающих слез. Родители заявили, что слишком заняты, чтобы проводить меня в академию сегодня, и я стараюсь не позволять этому ранить меня.

– Я буду так по тебе скучать, – говорит она, беря меня за руку. – Обещаешь, что будешь звонить? И иногда навещать нас?

– Да, мам, конечно. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, улавливая ее знакомый аромат меда и мяты.

Я задвигаю стул и киваю отцу.

– Сэр, – говорю я, чувствуя его очередной оценивающий взгляд.

– Прежде чем ты уйдешь, помни: я рассчитываю на тебя, – говорит он. – И я ожидаю, что твоя репутация останется безупречной до самой свадьбы. Я не хочу, чтобы о тебе ходили какие-либо слухи.

Я хмурюсь, пытаясь уловить смысл его слов.

– Поэт, – произносит отец. – Ты сохранишь себя для Нокса.

Сохраню себя? Я едва не прикусываю язык, когда его намерения становятся ясны.

– Простите? Это он разгуливает вокруг, трахая всё, что дви…

Громкий грохот прерывает мои слова: отец ударяет рукой по столу с такой силой, что звенят стаканы. Я вздрагиваю, мать подпрыгивает, а мое сердце бешено колотится в груди. Чашка падает и разбивается о плитку с грохотом, который эхом отдается в комнате, подобно самой настоящей угрозе.

Я вижу эти руки в своих кошмарах.

Слышу звук его шагов в темноте.

– Выбирай выражения, – цедит отец с такой дрожащей яростью, что прядь его темных волос падает на глаза.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и медленно киваю.

– Мы друг друга поняли? – спрашивает он.

Нет, черт возьми, не поняли.

Когда я была младше, я боготворила Нокса. Я думала, что он прекрасен, и не могла поверить, как мне повезло. Но по мере того как мы взрослели, он становился высокомерным и эгоистичным, и он потерял мое уважение. Возможно, это случилось тогда, когда он обнаружил, как сильно любит свой член.

Но я проглатываю свое возмущение и говорю:

– Да.

В глазах отца вспыхивает удовлетворение, и немалая часть меня хочет подойти и ударить его в горло. Я бросаю взгляд на мать, которая наблюдает за нашей перепалкой с расширенными от беспокойства глазами. Я виню ее в этом тоже. Если бы только она могла дать ему отпор.

В дверь стучат, и я мысленно благодарю Тринити за ее безупречное чувство времени.

– Тогда хорошо тебе провести время, – говорит отец, откидываясь на спинку кресла и закидывая ногу на ногу. – Но не слишком хорошо.

– Да, сэр, – отвечаю я и ухожу, напоминая себе, что скоро я буду наслаждаться дистанцией от его постоянного надзора.

Скоро я уеду отсюда.

Скоро я буду свободна от него.

Или я на это надеюсь.

Потому что что-то внутри меня подсказывает, что отец всегда найдет способ контролировать меня, как бы далеко я ни убежала.

Глава 3

Я выхожу из башни Дома Фиама «А» следом за Тринити и ее родителями, Чедом и Пэрис Робинс. Мистер Робинс работает на «Щит», занимаясь вопросами правительственной безопасности, а миссис Робинс – жена из Общества, такая же, как моя мама.

С ними Эдвард и его мать, Елена Чу. Его отец скончался, когда мы учились в средней школе, и с тех пор миссис Чу с сыном живут на то, что он оставил после себя, и на щедрость «Щита» и Дома Фиама. Ожидается, что после окончания академии Эдвард возьмет на себя заботу о ней.

Все вокруг весело разговаривают, а я поднимаю воротник своего черного шерстяного пальто, выданного в Эмери, стараясь изо всех сил забыть о том, что я здесь единственная, кто пришел в одиночку. Получается не очень.

Ближайшая гондольная пристань находится прямо у парадного входа в наше здание. До нашего пункта назначения на северном конце фермы в Центральном парке – рукой подать. Мы могли бы поехать на метро, но в туннелях у меня начинается клаустрофобия. Тесные пространства слишком сильно напоминают мне о том, как я пряталась от отцовского гнева.

В Новом Манхэттене осталось лишь несколько автомобилей на солнечных батареях, используемых экстренными службами – такими как пожарные машины и уборщики. В Эпоху Потепления их построили слишком много, и их выхлопы отравили воздух до такой степени, что он сконденсировался в небе и не желал рассеиваться. В конце концов он стал настолько густым и летучим, что превратился в грозовые тучи, которые теперь терзают наш мир.

Многие городские дороги были превращены в каналы, чтобы люди и грузы перемещались по воде, движимые силой человека, а не двигателей. Как только мы научились хранить нестабильную энергию плазменных штормов, Искра стала новой формой чистой энергии, которая гарантирует, что атмосфера остается свободной от токсинов.

– Все еще странно думать, что все это раньше было улицами, – говорит Тринити, словно читая мои мысли, и перевешивается через перила пристани, чтобы заглянуть в глубокий канал.

– Каналы проложены по старым ледниковым низинам, – объясняет Эдвард. – Именно поэтому они удерживают воду без постоянной откачки.

Эдвард всегда увлекался технологиями, механикой и тем, как все устроено. Он часто потчует нас фактами о том, как функционирует город. Он обожает головоломки.

– Это… на самом деле довольно круто, – отзывается Тринити, пока я одариваю его улыбкой.

Две арочные черные гондолы подходят к пристани, беззвучно скользя по прозрачной голубой воде. Гондольер сжимает длинный шест, используемый для управления плоскодонкой.

Эти витиеватые творения – излюбленный вид транспорта Общества; они созданы по образцу великого города, который когда-то существовал в Эпоху Потепления. На самом деле, когда основатели Нового Манхэттена начали восстанавливать город, они черпали массу вдохновения в его декоре и моде для нашего мира. Я всегда задавалась вопросом: хотели ли они вернуть что-то прекрасное из прошлого в место, которое было лишено столь многого?

Мы запрыгиваем в лодки: родители – в одну, мы, подростки, – в другую. Утро прохладное, воздух относительно спокойный, лишь легкий ветерок ерошит наши волосы.

Гондолы приходят в движение, скользя по каналам, прорезающим путь между районами. Мы проходим под узкими мостами и вдоль зданий, громоздящихся на костях старого города – стекло и сталь, поднимающиеся из выветренного камня, балконы, выступающие там, где когда-то окна выходили на улицу.

Некоторые уровни зданий погружены в воду наполовину – их темные дверные проемы едва видны под ватерлинией, тогда как выше жизнь продолжается так, будто ничего и не было утрачено. Город здесь кажется многослойным, скорее перестроенным, чем отремонтированным; каждый участок канала – напоминание о том, что Новый Манхэттен решил сохранить.

Я наблюдаю, как все это проплывает мимо, гадая, как много от древнего, скрытого под водой мира все еще там таится.

По мере приближения к Эмери до нас доносится запах фабрик. Промышленный сектор находится под юрисдикцией Дома Асале и доминирует на северной оконечности острова, где производится все, от чего мы зависим.

Мы не пользуемся всеми благами Эпохи Потепления, но благодаря инновациям Асале и технологиям использования переработанных, найденных вещей у нас есть медицина, компьютеры, телефоны, планшеты, ткани, мебель, предметы домашнего обихода и строительные материалы.

Другие вещи достать сложнее. Например, драгоценные минералы. Кожа тоже пользуется большим спросом. Ферма в Центральном парке находится под тщательным контролем, а древесина распределяется на строительство жилья и жизненно важные ресурсы. Поэтому бумага – ценность, и мы по большей части полагаемся на экраны. Большая часть наших развлечений – книги, музыка и фильмы – сохранилась с тех пор, сотни лет назад.

С этого расстояния Академия Эмери выглядит так, будто замок и небоскреб завели ребенка: огромные окна и железные рамы, взмывающие ввысь башни и витиеватые балконы. По-видимому, архитектор вдохновлялся книгой в жанре фэнтези, которую любил в Эпоху Потепления.

Лодки дрейфуют через город, проплывая мимо десятков людей, спешащих на работу. Несколько знакомых студентов машут нам, когда порыв холода пронизывает мое пальто. Подняв воротник, я смотрю на высокие шпили, раскачивающиеся на ветру.

– Ого, она и правда уродливая, – говорит Тринити, и мы с Эдвардом прыскаем со смеху.

Она некрасивая, это точно, но, думаю, в ней есть определенное очарование «мученика-гения».

– Говорят, архитектор спятил, – добавляет Эдвард. – Штормы сломали его.

Я плотно сжимаю губы и вздрагиваю. Пьер Лурд был Хранителем, который использовал свою способность направлять Искру для постройки академии, превращая кучи песка в стекло и плавя стальные и железные балки под странными углами, чтобы воплотить свое блестящее, пусть и несколько эксцентричное видение.

Но постоянное воздействие штормов исказило его разум, сделав его опасным и диким. Говорят, он убил тридцать невинных людей в припадке безумия, прежде чем его усмирили и казнили на месте.

Вот почему мой «дар» должен оставаться в секрете.

Я проклята. Осквернена. Таких, как я, называют «инфицированными».

О нашем существовании следует немедленно докладывать «Истребителям», чтобы мы не стали опасны для себя или окружающих. Генерал Сол прошла интенсивную ментальную подготовку, чтобы защититься от этого. Она – исключение из правил, и ее существование считается оправданным риском, поскольку она защищает нас всех от смертоносных вспышек в облаках.

Каждый день я задаюсь вопросом: не сегодня ли я сорвусь? Были ли у Пьера Лурда хоть какие-то предупреждающие знаки? Происходило ли это медленно и постепенно или же разум сломался мгновенно? Опасна ли я для всех вокруг? Я сотни раз думала о том, чтобы сдаться властям, но я трусиха.

Мне не кажется, что я теряю рассудок, но смогла бы я это понять?

Трудно игнорировать то, насколько натянутыми кажутся мои мысли после того, как меня поглощает разряд Искры. Как мой разум становится податливым и пористым, как мысли выскальзывают наружу, плавая в мутных глубинах.

Это ощущение никогда не длится долго, но я знаю, что оно означает: я опасна, я – угроза для всех вокруг. И я живу с терзающим чувством стыда от того, что могла бы покончить с этим, признавшись в своей лжи.

– Посмотрите, – говорю я, надеясь сменить тему.

Впереди нас возвышается широкая арка, которая проходит под Академией Эмери и служит местом причала для маленьких плотов и гондол, снующих по водным путям. Десятки людей уже толпятся под навесом.

Наш гондольер мягко останавливает лодку, и я выбираюсь наружу, следом за Тринити и Эдвардом. Их родители присоединяются к нам мгновение спустя.

– Приятно вернуться сюда, – говорит мистер Робинс, глубоко вдохнув и потирая грудь. – Столько хлопот было за этими стенами. Одни из лучших моих лет.

– Пааап, – тянет Тринити, пока он хлопает ее по плечу и ухмыляется.

Затем он обращается ко мне:

– Вы двое присматривайте друг за другом, ладно? Это место иногда бывает очень одиноким и суровым.

– Конечно, – говорю я, а Тринити кивает. Мы всегда приглядывали друг за другом. Ничто никогда этого не изменит.

Эдвард и Тринити обмениваются еще парой прощальных слов, пока я осматриваю внутренний двор, замечая несколько знакомых лиц.

А также несколько незнакомых.

А именно – студентов из трех других Домов Нового Манхэттена.

Когда первоначальные члены «Щита» триста лет назад создали Дома, они сделали это, чтобы помочь построить мир, устойчивый к ошибкам прошлого. Сделав каждого члена Общества ответственным за успех и процветание обязанностей выбранного ими Дома, они гарантировали, что мы никогда не станем жертвами алчности и гордыни, которые уничтожили цивилизацию в Эпоху Потепления.

Там, где когда-то прибыль и продуктивность определяли образ жизни людей, мы теперь наслаждаемся миром, в котором наши основные потребности удовлетворены, а Дома Фиама, Ария, Асале и Тера могут отдавать приоритет общему благу.

Я замечаю нескольких студентов с эмблемой в виде анатомического сердца на куртках – это Дом Ария. Они смотрят на нас, прищурив глаза.

Ария отвечает за здоровье нашего населения – как психическое, так и физическое. На них также возложена задача обеспечения устойчивости нашего общества, поскольку последствия Эпохи Потепления оставили нас с ограниченным пространством и ресурсами. Им приходится соблюдать тонкий баланс: обеспечивать каждого достаточным для жизни минимумом и при этом следить, чтобы рождаемость не превышала пределы того, что город может разумно вместить.

Это означает, что Фиама часто должна работать в связке с Арией, ведь оба Дома по-своему отвечают за безопасность каждого. В результате возникает борьба за власть, порождающая массу разногласий между нашими Домами. Мой отец ненавидит главу Дома Ария, Сюрреаль Бофор – пугающую женщину с гривой темных волос, прошитых сединой. Иногда мне кажется, что их вражда вышла за рамки рабочих отношений и стала личной.

В дальнем углу я замечаю небольшую группу подростков, которые с неуверенностью разглядывают нас. Хотя они носят ту же черно-серебряную форму Эмери, они не выглядят такими же лощеными или полными энтузиазма. В их волосах нет фиолетовых акцентов, и все они выглядят крайне нервными. «Винтики».

Технически любой житель Нового Манхэттена может посещать Эмери; однако «Щит» покрывает стоимость обучения только для детей из Общества. Но семьи «винтиков» часто ведут прибыльный бизнес и стремятся к большему.

Существует два основных способа примкнуть к Дому и стать членом Общества. Первый – получить приглашение от его отпрыска. Второй – отправить своего ребенка в Эмери в надежде, что он сможет заслужить клятву верности..

Я встречаюсь взглядом с девушкой со светло-коричневой кожей и длинными черными волосами, которые мягкими волнами ниспадают на плечи. Я слегка машу ей рукой, надеясь хоть немного снять ее напряжение. Ей требуется мгновение, чтобы понять, что я обращаюсь к ней, и она отвечает крошечной улыбкой.

– Поэт, – говорит миссис Робинс, заключая меня в объятия. – Мы будем так по вам скучать.

– Мы будем недалеко, – говорю я, крепко сжимая ее в ответ, пока узел в моей груди затягивается все туже.