Текст книги "Штормбрейкер (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

Глава 61

– Ты хочешь сделать что? – спрашивает Рук, когда я возвращаюсь в нашу комнату спустя некоторое время. Он сидит на кровати и смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Я хочу украсть пропускную карту моего отца и пробраться в офис «Щита».

Я произношу это спокойно, но только потому, что целый час ходила кругами и повторяла это про себя, пока не смогла сказать, не испытывая желания стошнить.

– Поэт, – в его голосе звучит предостережение. – Это невероятно опасная идея.

Я накручиваю прядь волос на палец и упираю руку в бок. – Я знаю, но ты должен признать, что в этом есть смысл.

Он хмыкает и качает головой.

– Полагаю, есть, но даже с пропуском любой, кто нас увидит, поймет, что нам там не место.

– Ты прав, – соглашаюсь я. – Поэтому нам нужно отвлечь внимание.

– Отвлечь?

Я прохаживаюсь по комнате туда и обратно. Пытаясь убедить себя, что это не самая худшая идея в моей жизни, я обдумывала логистику, которая могла бы сделать план осуществимым.

– Через неделю будет выпускной маскарад, – говорю я, и Рук приподнимает бровь.

– И что?

– Это огромное мероприятие, – продолжаю я. – Там будут все Дома. «Щит». Придут отпрыски и их семьи. Все важные фигуры явятся, чтобы «поприветствовать будущее Общества».

– И?

– Для его проведения требуется огромное количество ресурсов. Весь город празднует по-своему, что означает повышенную нагрузку на охрану, поэтому в Цитадели остается только дежурный персонал.

Рук выпрямляется, проявляя живой интерес.

– Я этого не знал.

– Большинство и не знает, – говорю я. – Они не афишируют это, но я много раз слышала, как об этом говорил мой отец. В ту ночь всегда есть опасения насчет бунтов или нападений «Одиночества». Даже при полной мобилизации ресурсов на всё не хватает. А если в ту ночь еще и случится шторм, патрульные будут растянуты еще сильнее.

Рук встает, пересекает комнату и останавливается передо мной.

– Всё равно это звучит рискованно, Поэт.

– Так и есть, – отвечаю я. – Но мне нужно знать, кто я, а ты приехал сюда, чтобы выяснить то же самое. Мы должны понять, почему они скрывают это от нас.

Его ноздри раздуваются, он делает медленный вдох. – Всё это правда.

– Учитывая количество смертей, они будут искать всё усерднее. Если они обнаружат нас, то не будут задавать вопросов. Мы должны сыграть на опережение. Это первый раз с моего детства, когда я вижу будущее, которое не заканчивается в лапах Гасителей.

Он кладет руки на пояс и тяжело вздыхает.

– И Эдвард действительно собирается помочь?

– Похоже, что так.

– Почему?

– Потому что он мой друг, и мне кажется, он понимает, что я в беде, даже если я не могу рассказать ему всё. К тому же, думаю, он несчастен, и это даст ему хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.

Я рассказываю ему, что произошло в столовой, прежде чем Эдвард согласился.

– Значит, возможно, он чувствует, что ему больше нечего терять, – говорит Рук.

– Возможно, – соглашаюсь я.

Он качает головой. – Когда мы идем взламывать дом твоих родителей?

– Мы? Я не хочу, чтобы ты попался.

Он наклоняется, и кончик его носа касается моего.

– Да, мы. Ты думала, я позволю тебе делать это в одиночку?

– Если тебя поймают, у тебя будут огромные неприятности, – говорю я.

– Я еще раз спрашиваю: когда мы идем?

Я колеблюсь лишь секунду, прежде чем ответить:

– Они всегда ужинают со своим клубом в третью субботу месяца.

– Значит, завтра вечером.

Я киваю. – Достаточно времени, чтобы раздобыть карту до маскарада.

– У тебя есть хоть какие-то идеи, где она может быть?

– Мой лучший догадка – кабинет отца.

– А если он берет ее с собой?

Я качаю головой. – Честно говоря, не знаю – я действую наугад. Будем надеяться, что нет. Иначе у нас останется всего пара дней, чтобы придумать другой план.

– Хорошо.

Я тянусь к нему и беру его лицо в свои ладони.

– Ты уверен в этом?

Его выражение лица становится серьезным, закрепляя нас в этом моменте. Возможно, даже связывая нас друг с другом, но это мысли, которые я боюсь развивать.

– Я обещал, что защищу тебя, Поэт Грейвс, и я отвечаю за каждое свое слово.

Глава 62

На следующий вечер мы с Руком проникаем на главный этаж Башни А Общества Фиама через служебный вход. Я столько раз пробиралась в это здание и обратно, что отлично знаю, как сделать это, не попавшись на глаза швейцару, который сидит у парадной двери.

Сирилу восемьдесят семь лет, и он имеет привычку спать в ночную смену. Даже если не пользоваться черным ходом, прошмыгнуть мимо него не составляет особого труда. Но эта работа, похоже, придает его жизни смысл, а Башни Фиама защищены от воров – каждый этаж оборудован самой современной системой безопасности.

Потенциальный нарушитель не зашел бы далеко.

Мы оба решили одеться в обычную одежду на тот случай, если нас заметят. Я могу притвориться, что вернулась в квартиру родителей, чтобы забрать кое-что для учебы.

На мне джинсы и розовый кроп-топ, а на Руке – его фирменные джинсы, черная футболка и ковбойские сапоги. Пока мы ждем лифт, я не могу не любоваться тем, как потертый деним облегает его бедра.

– Что такое? – спрашивает он, приподнимая бровь, явно читая мои мысли и напрашиваясь на комплимент.

Я пожимаю плечами. – Ничего особенного.

Он ухмыляется, когда двери лифта раздвигаются, и мы поднимаемся в пентхаус.

– Они точно ушли? – спрашивает он, наблюдая за тем, как светятся цифры, сменяя друг друга.

– Кара подтвердила, что они уезжают в семь вечера, так что путь должен быть свободен.

– Кто такая Кара?

– Наша домработница.

Он смотрит на меня, на мгновение замирая, прежде чем снова перевести взгляд на цифры. Я ненавижу то, как много различий встает между нами, подчеркнутых этими постоянными напоминаниями о том, насколько разделены наши миры.

– У нее сегодня выходной, – тихо говорю я. – Так что ее не будет.

– Я не виню тебя за то, что у вас есть домработница, – говорит он.

– Я знаю, что нет.

– Просто… – он запускает руку в волосы. – Когда мы вдвоем, я забываю, кто ты, кто я, и что всё это не имеет никакого смысла.

Я подхожу ближе и прислоняюсь к нему, так что мы оказываемся прижаты к стене. Его руки ложатся мне на бедра, теплые пальцы впиваются в открытую кожу моего живота. – Мне плевать на всё это.

– Ты так говоришь, но ты привыкла к определенной жизни, а я… – он делает паузу, из его груди вырывается вздох. – Я понятия не имею, что меня ждет в будущем.

Я смотрю на него с любопытством.

– Ты закончишь Эмери и станешь Стражем Шторма, – говорю я. – У тебя будут все привилегии Общества. Наши различия тогда уже не будут иметь значения.

Он не отвечает, плотно сжимая губы, прежде чем лифт плавно останавливается и двери открываются с тихим сигналом.

Мы входим в гостиную, освещенную лишь парой тусклых ламп, и Рук издает низкий, впечатленный свист.

– Это довольно внушительная квартира. – В его тоне нет осуждения, только интерес и легкое восхищение.

Он подходит к одному из окон во всю стену, выходящему на город, и прячет руки в карманы.

– И этот вид… Думаю, я мог бы стоять здесь каждый день. Почти кажется, будто я могу увидеть отсюда свой дом.

Дом. Он произносит это слово так тепло и с такой тоской, что я, кажется, впервые по-настоящему осознала, как сильно он скучает.

– Как далеко он? – спрашиваю я, подходя ближе. Мы стоим плечом к плечу, глядя на городские огни, пока он медлит с ответом. Я бросаю взгляд на его профиль – он смотрит куда-то вдаль, словно не знает, что ответить. Или, может быть, не хочет.

– Далеко, – это всё, что он говорит. И когда становится понятно, что большего я не услышу, я направляюсь к кабинету отца.

– Нам нужно продолжать, – добавляю я.

Зеленая лампа на столе дает достаточно света, чтобы ориентироваться в комнате. Я открываю несколько ящиков и перебираю их содержимое, стараясь не нарушить порядок.

Рук входит следом и медленно обходит кабинет, с острым интересом разглядывая полки, картины и мебель.

Внезапно я чувствую неловкость от того, что он находится в окружении моих привилегий. Мы так старались разрушить барьеры между нами. А то, что он сейчас изучает роскошь, в которой я выросла, словно заново проводит те линии, которые мы так старательно стирали.

Я открываю еще один ящик и обнаруживаю ряд блестящих карт, вставленных в аккуратные прорези.

– Вот, – шепчу я, и он подходит.

– Какая из них?

Я качаю головой и начинаю доставать их одну за другой, поднося к свету. Некоторые явно используются для оплаты, другие – разные виды идентификации.

– Это запасные ключи от квартиры, – говорю я, возвращая их на места, и обнаруживаю несколько красных карт с логотипом Дома Фиама. – Должно быть, это для его офиса.

Я перебираю остальные, пока не натыкаюсь на простой серебряный прямоугольник без каких-либо знаков или эмблем. Я поднимаю его, осматривая на свету.

– Как думаешь?

– Если бы я хотел создать ключ для особо секретного офиса безопасности, я бы, наверное, сделал его максимально неприметным, – отвечает Рук.

Я киваю, но что-то здесь не так. Я отчетливо помню вспышку красного цвета в руке отпрыска Дома Асале.

– Или замаскировал бы его под что-то другое, – говорю я, подбирая карты Дома Фиама.

Я переворачиваю их и изучаю в свете лампы, сравнивая в поисках хоть каких-то подсказок.

– Вот эта, – говорю я, указывая на карту, на обороте которой нет никаких надписей. Я наклоняю ее к свету и улавливаю голографический отблеск логотипа «Щита», хитро спрятанный так, что его не заметишь, пока специально не начнешь искать.

– Ладно, – говорит Рук с сомнением, приподняв бровь. – Если ты уверена.

– Не уверена, но будем надеяться, что моя интуиция меня не подводит.

Я возвращаю всё на место в ящик и прячу ключ-карту в задний карман джинсов. – Уходим отсюда.

Мы снова выходим в гостиную, и Рук останавливается. – Можно мне взглянуть на твою комнату?

– Зачем?

– Мне любопытно. Хочу увидеть, что заставляет Поэт Грейвс быть такой, какая она есть.

Я бросаю взгляд на входную дверь, беспокоясь о том, сколько времени мы здесь пробыли.

– Всего на секунду, – говорит он, и я веду его по коридору, открывая дверь.

Свет ночного города заливает поверхности, отбрасывая тени в темные углы.

– Она… – я пытаюсь найти объяснение тому, почему комната выглядит как спальня ребенка. – У меня никак не доходили руки всё переделать.

Он ухмыляется, засовывая руки в карманы и оглядывая помещение. – Она странным образом похожа на тебя.

– Что? Претенциозная? Нелепая и незрелая? Чересчур сложная?

Он коротко смеется, а затем поворачивается ко мне, проводя пальцем по линии моих волос и вниз, вдоль изгиба челюсти.

– Нет. Теплая и безопасная. Красивая и особенная. – Он делает паузу. – Скрывающая слои эмоций глубоко внутри.

Я дарю ему полуулыбку.

– Уверена, ты лжешь, но я готова в это поверить.

Он озаряется такой прекрасной улыбкой, что у меня необъяснимо сжимается сердце. Ненавижу это чувство хрупкости. Будто мы оба – стекло, оставленное на подоконнике в ветреный день.

– Странно видеть тебя здесь, – признаюсь я. – Я не думала, что когда-нибудь снова увижу это место. Кажется, я разделила свою жизнь на «до Фиамы» и «после Фиамы», и эта квартира живет в «до», где, вероятно, и останется навсегда.

Он наклоняет голову.

– А я – это «после»?

– Да. Ты теперь часть моей настоящей жизни. Той, где я научилась стоять за себя и наконец начала быть верной той, кем хочу быть.

В его глазах вспыхивает гордость, когда он берет мою руку и целует пальцы. – Спасибо, что показала мне эту часть себя. Нам, наверное, пора идти.

Я киваю, и в этот момент загорается свет, окуная нас в резкое, обвиняющее сияние. Мы оба резко разворачиваемся и видим кого-то, стоящего в дверном проеме.

– Мама, – выдыхаю я.

Глава 63

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она, моргая. Ее волосы убраны под ночной чепец, на ней шелковый халат и ночная сорочка – всё из яркого, блестящего шелка.

Я выдергиваю свою руку из руки Рука и прячу ее за спину.

– Я думала, вы ушли на ужин. Разве сегодня не вечер вашего клуба?

Ее губы сжимаются в тонкую линию. По сути, я только что призналась, что избегала ее.

– Я плохо себя чувствовала, поэтому твой отец ушел без меня. Я проснулась и услышала голоса. – Она прижимает руку к груди. – Ты напугала меня до смерти. Что вы здесь делаете?

Я открываю рот, чтобы ответить, но ее взгляд падает на Рука, и в каждой черточке ее ухоженного лица читается осуждение.

– Это что… одиночка? Ты привела его сюда? В наш дом? – Ее глаза расширяются. – Подожди, ты в беде? Он заставляет тебя что-то делать?

Она отступает назад, пятясь из комнаты. – Я вызову патруль.

– Мама, нет! – говорю я, приближаясь к ней с протянутыми руками, будто пытаясь успокоить дикого зверя. – Это я его привела. Он не делает ничего плохого.

Она цепляется за дверной косяк, переводя взгляд с него на меня, а затем на наши руки, которые она, несомненно, видела сцепленными. – Почему ты с ним?

– Его зовут Рук.

– Мне плевать, как его зовут, – выплевывает она. – Я приказывала тебе держаться от него подальше. Ты не получала моего сообщения?

– Твоего сообщения? – переспрашиваю я, не веря своим ушам. – Твоего сообщения? Не знаю, мама, может, я пропустила его, пока отправляла тебе сотни сообщений, на которые ты даже не удосужилась ответить!

– А чего ты ожидала? – кричит она. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Я хочу, чтобы ты вела себя как моя мать!

Она качает головой и прижимает руку к горлу. В ее глазах наворачиваются слезы, и я прищуриваюсь, потому что именно в этот момент замечаю едва заметный след синяка на ее коже.

– Что он сделал? – спрашиваю я, понизив голос. – Он причинил тебе боль?

Я подхожу ближе, а мама отступает в коридор.

– А чего ты ожидала, Поэт? Думала, все твои маленькие выходки останутся безнаказанными? Он не мог добраться до тебя, поэтому выбрал ближайшую цель. Если он узнает, что я разговаривала с тобой…

Мои плечи опускаются, в животе словно взрываются острые иглы. Она приняла удар его гнева на себя ради меня. – Прости, – шепчу я. – Мне так жаль. Я не хотела…

– Я знаю, что ты не хотела, – твердо говорит она. – Я знаю, что это не было тем результатом, на который ты рассчитывала, когда всё это затевала. – Она обводит меня рукой. – Но ты должна понять: ты разрушила всё. Твоему отцу пришлось в спешке искать преемника, а Трей и Молли больше с нами не разговаривают. Они пытаются продвинуть своего кандидата в отпрыски, пока власть твоего отца ускользает сквозь пальцы.

Пока она обрисовывает мне всю картину, тошнота подкатывает к горлу. Нокс говорил мне, что всё хорошо, но это было несколько недель назад, и ситуация явно изменилась. Я знала, что выбор Дома Ария будет иметь последствия, но никогда по-настоящему не осознавала, как далеко распространится эхо моих действий.

Мы оба замолкаем, прежде чем мама спрашивает: «Поэт, что ты здесь делаешь? Если бы твой отец был дома…» Ее взгляд метнулся к Руку. «Вы оба оказались бы в такой беде, какую даже не можете себе представить».

– Мне кое-что понадобилось, – говорю я, пуская в ход заранее заготовленную ложь. – Кофта, которую я забыла.

– Ты вернулась сюда ради кофты?

Я киваю.

– Она была мне нужна.

Она смотрит на меня с опаской, и я почти уверена, что она знает: я лгу, но не давит.

Ее взгляд скользит по мне.

– Хорошо. Ты взяла то, что хотела?

– Да.

– Тогда вам обоим стоит уйти.

Она отступает в сторону и ждет. Я обмениваюсь взглядом с Руком и жестом приглашаю его в коридор.

– Иди вперед, – говорю я. Он кивает, затем подходит к моей матери, останавливается и оглядывает ее с ног до головы. Он никогда не скрывал, как мало уважает моих родителей, но сейчас он пристально смотрит на синяк на горле матери, и я замечаю контраст между смягчившимся взглядом его глаз и жестко сжатыми губами.

– Если бы мужчина хоть раз поднял руку на вашу дочь, я бы убил его, – говорит он, и мама моргает, открыв рот. Никто никогда не говорил с ней в таком тоне. Рук склоняет голову набок. – Я всё еще могу это сделать.

Она смотрит на него снизу вверх, ее нижняя губа дрожит, прежде чем Рук разворачивается и идет по коридору.

– Мама, – говорю я. – Я бы предупредила тебя, что приду, но…

Медленно она поворачивается ко мне. – Но я не отвечала на твои сообщения. Я понимаю.

Я стою перед ней, открывая и закрывая рот. У меня на языке столько слов, но они застряли тугим узлом где-то глубоко внутри, и распутать их невозможно.

– Тебе пора, – говорит она.

– И это всё? – спрашиваю я. – Мы просто закончили навсегда?

Наконец она встречается со мной взглядом.

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала, Поэт. Ты сделала свой выбор, и теперь мы все должны с этим жить.

Я уже готова снова извиниться, но понимаю – нет смысла. Все извинения мира не изменят фактов.

Мое сердце разлетается на куски, пока я смотрю на нее – возможно, в последний раз.

– Хорошо. – Я разворачиваюсь, чтобы уйти, когда она окликает меня.

– Как программа кадетов? – спрашивает она. – Это всё, на что ты надеялась?

Я делаю дрожащий вдох. – Да, мама. Это потрясающе. Я прошла на второй год обучения. У меня был третий результат на финальном экзамене.

Она кивает, и легкий оттенок гордости расправляет ее плечи.

– Конечно, была. Я в этом и не сомневалась.

Я снова медлю, чувствуя, как Рук стоит у двери, ожидая меня и становясь свидетелем этой боли и уродства между мной и единственным человеком в мире, чей долг заключался в том, чтобы защитить меня.

Ее взгляд падает на мою шею и маску, висящую на цепочке. Она протягивает руку и зажимает ее между пальцев.

– Ты знаешь, почему я купила тебе ее? – говорит она.

Я качаю головой.

– Я всегда думала, что это метафора. Что-то, за чем я могу спрятаться.

– Нет, – говорит она, и ее лоб прорезает складка. – Это было напоминание о том, чтобы никогда не быть такой, как я. Это я была той, кто прятался, но ты всегда была такой смелой. Такой решительной. И посмотри на себя теперь. Ты стала самостоятельной личностью, принимающей собственные решения.

Она вздыхает и разжимает пальцы, ее рука падает вдоль тела.

– Мне жаль, – произносит она. – Если бы мы тебя слушали, возможно…

Она качает головой, и я бросаюсь к ней, обвивая руками, крепко прижимая к себе. Она отвечает на мои объятия, и мы обе начинаем плакать.

– Я люблю тебя, мама, – говорю я, отстраняясь. – С папой было очень тяжело, но я хочу, чтобы ты знала: я действительно люблю тебя.

Она тянется ко мне и берет мое лицо в ладони, закрывая глаза, пока слеза скатывается из уголка глаза. – Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, моя девочка. Я буду жалеть каждый день, что мы в разлуке. Не знаю, веришь ли ты в это, но это правда.

– Может, это и не прощание навсегда, – говорю я. – Может, только на время.

– Возможно, – отвечает она. – А теперь иди. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он тебя увидел.

Ее взгляд скользит мимо меня к Руку, и я не могу до конца понять, что именно вижу в ее глазах. Возможно, невольное уважение. Может быть, облегчение.

– Береги себя, – говорит она мне. – И держись за любого, кто готов сражаться за тебя, моя девочка.

Мое горло слишком сильно сжато, чтобы говорить, поэтому я отворачиваюсь.

Мы с Руком заходим в лифт и едем вниз в тишине, светящиеся цифры идут в обратном порядке по мере нашего спуска. Мы достигаем первого этажа, выскальзываем через служебный вход на ярко освещенные улицы.

Проходит несколько минут, прежде чем Рук спрашивает:

– Ты в порядке?

Я выпускаю дрожащий вдох. Такое чувство, будто я покинула собственное тело и парю где-то высоко в облаках.

– Не знаю.

Он принимает этот ответ, потому что понимает его.

– Спасибо, – говорю я. – За то, что защитил меня. Никто и никогда раньше этого не делал.

Он смотрит на меня с тем, что я могу описать только как изучающий взгляд.

– Я уже говорил тебе: я здесь, чтобы защищать тебя, несмотря ни на что.

Глава 64

Мы решаем вернуться в Эмери на поезде. Рук сидит молча, возможно, чувствуя, что мне не хочется разговаривать. Я благодарна ему за это спокойное присутствие и за то, как он заступился за меня перед мамой.

Когда он произнес те слова, я почувствовала, как что-то внутри меня отпустило. Нокс никогда не выбрал бы меня вместо моего отца. Я бы всю оставшуюся жизнь прожила в страхе.

Мое единственное сожаление – и оно останется со мной до конца жизни – это то, что мне пришлось оставить маму. По крайней мере, на время. Может быть, я смогу найти способ помочь и ей, хотя разводы в Обществе – большая редкость. Она останется ни с чем. Когда я стану Стражем Шторма, я буду получать жалование. Может, тогда я смогу позаботиться о ней. Это будет не та жизнь, к которой она привыкла, но я не уверена, можно ли вообще назвать ее нынешнее существование жизнью.

Пульс грохочет в ребрах, мешая дышать.

Поезд останавливается на одной из центральных городских станций, и внезапно я чувствую, будто меня заживо погребают под камнями.

– Я передумала насчет поезда, – говорю я. – Я хочу выйти.

– Конечно, – отвечает Рук, уже поднимаясь. Он берет меня за руку, и мы покидаем платформу, поднимаясь по лестнице на уровень земли. Мы входим на станцию с ее устремленными ввысь сводами и блестящими мраморными полами. Здесь полно народу: как минимум сотня разных продавцов предлагают свой товар. Среди них не только «пустые» с их вездесущим капустным рагу и собиратели с рядами добытых в походах вещей, но и ремесленники, и даже несколько закусочных, чей дразнящий аромат отчаянно пытается перебить кислый запах капусты.

Мерцающие гирлянды, развешанные под потолком, заливают всю эту шумную сцену мягким светом. Струнный квартет в центре играет негромкую музыку, становясь фоном для сотен разговоров. Несколько пар танцуют посреди зала, добавляя происходящему нереальный, сказочный оттенок.

– Я давно здесь не была, – говорю я, чувствуя, как мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм. – Забыла, как волшебно здесь ночью.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спрашивает Рук, указывая на прилавок с разноцветными десертами. Рядом стоит тележка, предлагающая бумажные лодочки с хрустящей картошкой фри, политой на выбор кремовыми соусами.

– Нет. Я не голодна, но составлю тебе компанию.

– Хорошо, а то я вечно хочу есть, – говорит он. Да уж, при наших нагрузках ему, вероятно, нужны тысячи калорий в день, чтобы поддерживать все эти мышцы. Мы подходим к фургончику с картошкой, и он заказывает большую порцию, обильно политую острым кетчупом с завитками майонеза и посыпанную хрустящим жареным луком. Он берет две вилки, мы направляемся к скамейке, и он протягивает одну мне.

Он принимается за еду, а я пробую несколько кусочков, удивляясь тому, как эта жирная пища успокаивает желудок.

– Я знаю, что уже сказала «спасибо», – начинаю я. – Но я правда ценю то, как ты заступился за меня перед мамой.

Он отправляет в рот картофелину.

– Что тут сказать? Родители всегда меня обожают.

Я фыркаю, а затем начинаю истерически хихикать.

– Не могу поверить, что я только что вломилась в собственную квартиру, чтобы сказать маме, что мне нужна кофта.

– Ты хотя бы взяла кофту? – спрашивает он, делая вид, что проверяет, нет ли у меня чего-то за спиной.

– Нет! – восклицаю я, и мы оба начинаем хохотать. Это освобождает от давления, сжимавшего мои ребра. – И она тоже это поняла.

– Как думаешь, она расскажет всё отцу?

– Не думаю.

Моя голова склоняется на плечо Рука. Он почти доел картошку и, приподняв бровь, предлагает мне последний кусочек.

– Ешь сам, – говорю я. Он проглатывает его и выбрасывает пустой лоток в ближайшую урну. Его рука свободно ложится мне на бедро, пока я держусь за его локоть, и мы наблюдаем за прохожими. Шум голосов нарастает, танцующие кружатся, и если бы стремление к жизни в мире и покое можно было воплотить в движении, то это выглядело бы именно так.

– Хочешь потанцевать? – спрашивает Рук, и я обнаруживаю, что сразу же киваю.

– Я думала, ты не танцуешь, – говорю я, понизив голос и пытаясь подражать его суровым словам из того вечера в «Соньо».

Он усмехается.

– Ты – исключение, помнишь?

Я улыбаюсь, когда он увлекает меня за собой. Мы обнимаем друг друга и начинаем покачиваться в такт музыке. Я прижимаюсь щекой к его груди, пока он мягко кружит нас в танце. После всего, что я совершила, и всей боли, которую я причинила, я не знаю, заслуживаю ли я покоя, но ничего не могу с собой поделать – я всё равно хочу его.

Тихие переливы музыки гармонируют с ритмом голосов, почти как колыбельная.

И тут я замечаю, что кто-то наблюдает за мной сквозь толпу.

Я моргаю раз, потом другой.

Это та самая знакомая «пустая», которую я уже не раз видела из окна поезда.

– Эй, – говорю я и поднимаю голову.

Она разворачивается и начинает бежать, и я бросаюсь за ней раньше, чем успеваю об этом подумать. Я преследую ее через всю станцию, под аркой и вниз по лестнице.

– Подожди! – кричу я. – Пожалуйста, подожди!

Она ныряет в лестничный пролет, который ведет вниз, к туннелям.

– Пожалуйста! Хватит бежать! – кричу я. – Кто ты такая?

Она оглядывается назад и спотыкается, позволяя мне догнать ее. Я хватаю ее за локоть и прижимаю к стене.

– Ты следишь за мной?

Она качает головой и пытается вырвать руку из моего захвата.

– Нет, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Просто скажи, кто ты.

Наконец она перестает сопротивляться и обмякает, прислонившись к стене, ее грудь тяжело вздымается от рваных вдохов. У нее была фора, но я в гораздо лучшей физической форме. Я слышу шаги позади себя и знаю, что это, должно быть, Рук, но он держится поодаль, давая мне пространство.

– Ты так похожа на мою бывшую няню, – шепчу я. – Но ты не можешь быть ею.

Глаза женщины бегают из стороны в сторону, ища путь к отступлению.

– Я Грета, – наконец говорит она. Устало. – Я ее дочь.

Я хмурюсь.

– У нее не было детей, а ты старше меня. У нее не было детей, – настаиваю я, словно моя уверенность может сделать это правдой.

– На семь лет старше тебя, – говорит Грета. – Она никому не рассказывала обо мне.

Мои мысли останавливаются.

– Почему?

Грета бросает на меня испепеляющий взгляд, теперь, когда она отдышалась. Почему-то она уже ненавидит меня. – Убери от меня руки, и я отвечу на твои вопросы.

– Ты не убежишь?

Она качает головой, и я ослабляю хватку, но остаюсь достаточно близко, чтобы не дать ей снова сорваться с места.

– Начинай говорить, – произношу я. – Почему она тебя скрывала?

Грета разглаживает переднюю часть своей туники.

– Из-за того, кто я такая, – отвечает она просто, но я вижу, как неуютно бегают ее глаза.

– Хранительница, – догадываюсь я, вглядываясь в ее лицо, но у нее светло-каштановые волосы без единого намека на фиолетовый оттенок.

Значит, не совсем такая, как я, но всё равно живущая в постоянном страхе.

Грета кивает.

– Она проводила каждый день в доме одной из самых лояльных семей «Щита». Меньше всего ей хотелось привлекать внимание к моему существованию.

– Ты хочешь сказать, она каждый день проводила с Рейном и со мной, а потом шла домой к тебе?

– Я почти не видела свою мать, – отвечает Грета с вызывающим вздором, вскинув подбородок.

Я качаю головой.

– Поэтому она ушла? Чтобы проводить время с тобой?

Грета изучает мое лицо, и на ее лбу пролегает складка недоумения.

– Ты правда не знаешь?

– Чего не знаю?

– Она не уходила. Твой отец приказал ее убить.

У меня внутри всё обрывается.

– Зачем ему это было нужно?

– Я ведь тоже знаю, кто ты такая, Поэт Грейвс, – усмехается она.

Я резко выдыхаю и отступаю на шаг.

– Тебе рассказала мама? Она была единственной, кто знал.

Грета фыркает, и то, что я приняла за простую неприязнь, оказывается чем-то гораздо более глубоким. Она ненавидит меня. Я отняла у нее мать, но я до сих пор не понимаю, как именно.

– Она была не единственной, кто знал. Ты правда думала, что сможешь скрыть это от своего отца?

Я качаю головой, пытаясь собрать всё воедино.

– И от брата тоже, конечно, – добавляет Грета с победной ноткой. Ей доставляет удовольствие видеть, как медленно рушится моя жизнь.

При этих словах я поднимаю на нее взгляд.

– Рейн? Он тоже был Хранителем?

Грета качает головой с жестоким смешком.

– Они тебе вообще ничего не рассказывали, да?

– Мой отец знает, кто я? – спрашиваю я, чувствуя, как в голове кружится вихрь из тысячи разрозненных мыслей.

Грета скрещивает руки на груди, ее выражение лица смягчается, возможно, она жалеет меня из-за того, насколько я была в неведении.

– Знает. И он приложил огромные усилия, чтобы защитить твой секрет, оставив меня ни с чем. Без матери, без тех, кто мог бы обо мне позаботиться. Я чуть не умерла.

– Мне жаль, – говорю я, надеясь, что она понимает, как искренне я это имею в виду. – Мне жаль, что ты потеряла мать из-за меня. Из-за нас.

А Рейн… Почему он никогда ничего не говорил? Он тоже был Хранителем? Передается ли это по наследству? Были ли мы связаны кровью так, как я даже представить себе не могла?

– Моя мама знает?

Грета качает головой.

– Не знаю.

Она бросает взгляд мне через плечо, и я оборачиваюсь на Рука, который по-прежнему держится на расстоянии.

Я снова поворачиваюсь к Грете, но она уже сорвалась с места, исчезая в туннеле, поглощенная тенями.

– Постой! – кричу я. – Позволь мне помочь тебе!

Она не обращает на меня внимания, и я не пытаюсь бежать следом. Может, она найдет меня, когда будет готова.

Через мгновение подходит Рук и осторожно берет меня за руку.

– Кто это был?

– Кто-то, кого я знала. Точнее, человек, связанный с кем-то, кого я знала.

– Ты в порядке?

Я выдыхаю и тру лоб, когда острая боль пронзает виски.

– Думаю, мне нужно прилечь.

– Пойдем, – говорит он, сжимая мою ладонь и уводя обратно в Эмери.

Я благодарна Руку за то, что он не задает больше вопросов.

Я не уверена, что готова выставить этот позор на всеобщее обозрение, даже перед ним.

Грета потеряла всё из-за меня. Она выросла без матери.

А мой отец… Каждый раз, когда мне кажется, что он больше не может быть еще жестокосерднее, он удивляет меня худшим из возможных способов.

Похоже, у нас обоих были свои секреты, которые мы должны были хранить.