Текст книги "Штормбрейкер (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

Почувствовав мой взгляд, он переводит глаза на меня, и я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. Я поспешно пробираюсь на другую сторону комнаты и ныряю под одеяло, вздрагивая, когда кожа касается прохладных простыней.

– Сейчас подкину дров, – говорит Рук в темноту. – Прости.

– Всё в порядке, – отвечаю я, пока он пересекает комнату и бросает дерево в камин. Он несколько раз ворошит угли и раздувает их, пока пламя не оживает и не начинает потрескивать.

– Если ночью станет холодно, просто скажи, – говорит он. – Я могу подкинуть еще.

Я киваю, когда наши глаза встречаются: оранжевые языки пламени танцуют в глубоких, как лесное озеро, зрачках его глаз.

У меня на языке вертится очередное «спасибо», но не думаю, что он этого хочет. Что-то подсказывает мне, что ему нравится быть нужным. Быть полезным.

Наконец, он отворачивается и возвращается к своей кровати.

Мы оба замолкаем, и я подкладываю ладони под щеку, наблюдая, как он читает.

Между обезболивающим и событиями последних нескольких дней, кажется, я могла бы проспать вечность.

– Спокойной ночи, Рук, – бормочу я, чувствуя, как тяжелеют веки, подгоняемые теплом огня и мягким шорохом страниц с другого конца комнаты.

– Спи, Неприятность, – это последние слова, которые я слышу, прежде чем проваливаюсь в сон.

Глава 49

Мои сны отравлены чередой кошмаров.

Я вижу родителей с пустыми черными глазами, нависающими надо мной.

Брик и Силла с когтями и острыми зубами, тяжело ступающие на жестких ногах, в то время как плоть гниет на их лицах.

Я падаю, кувыркаясь в пустоте, пока не приземляюсь на твердый камень, и мое тело разлетается на куски.

Тринити отворачивается, и на затылке у нее открывается еще одно лицо.

Лейси кричит.

Домино сломлена и изувечена.

Тедди разорван в клочья.

Статический звук рвущейся ткани и глухие удары хлопковых внутренностей.

Я резко просыпаюсь, покрытая холодным потом, и морщусь от пульсации в запястье.

Еще рано, лишь сумеречный утренний свет пробивается сквозь маленькие окна. Здесь, внизу, небо тише, оно меньше настаивает на том, чтобы на него обращали внимание. Вероятно, это еще одна причина, по которой Рук выбрал это место.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что в душе шумит вода, а его кровать пуста. Я смотрю на дверь ванной, совершенно не представляя – ну, почти не представляя – как он выглядит, когда вода стекает по впадинам и рельефам его груди и пресса. Я стараюсь не думать о тонкой стене, отделяющей нас.

Я одергиваю себя, сгорая от стыда за свои мысли, и откидываюсь назад, хватая телефон ради отвлечения. Каждое утро я тянусь к нему с крошечным огоньком надежды, что мать решила прервать наше молчание, и каждое утро меня ждет разочарование.

От Тринити по-прежнему ни слова, поэтому я проглатываю разочарование и отправляю сообщение с вопросом, не хочет ли она встретиться позже.

Затем я пишу короткую заметку матери, рассказывая о травме. Мой палец зависает над кнопкой «отправить», и я боюсь, что не выдержу разочарования, если она не ответит.

Может ли она быть настолько безразличной ко всему, что со мной происходит?

Волнует ли ее, что я больше не в безопасности в этих стенах?

Затем я задаюсь вопросом, получает ли она эти сообщения вообще. Вполне в духе моего отца – конфисковать ее устройство. Он делал это раньше, чтобы контролировать ее. Не уверена, делает ли осознание этого меня более или менее подавленной.

Еще одно сообщение из группового чата Сильвер и Хейзел. На этот раз гораздо более прямолинейное.

Сильвер: все знают, что ты поцеловала его, и все только об этом и говорят

Это звучит скорее как завуалированная угроза, а не как обычный игривый тон, и я не знаю, что об этом думать. К чему она клонит? Я нарушила уже все остальные правила, так что значит еще одно?

Я не стыжусь того, что поцеловала его.

Мне это понравилось.

Мне хочется сделать это снова.

Не «хочется» – я жажду этого.

Но я также не хочу, чтобы все вокруг судачили об этом.

Это был наш личный момент.

Шум душа стихает, и мое дыхание перехватывает, когда дверь открывается, выпуская облако пара.

И Рук.

На нем нет ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг бедер.

Небеса, он великолепен.

Я не могу сдержаться и во все глаза смотрю на его мокрую грудь, на рельефные мышцы живота и темную дорожку волос, которая исчезает под полотенцем. У меня богатое воображение, но реальность оказалась еще лучше. Он использует второе полотенце, чтобы растереть мокрые волосы, при этом напрягаются мышцы его предплечий и бицепсы, и от этого зрелища по моему животу разливается жидкий жар.

Я касаюсь нижней губы, вспоминая наш поцелуй.

Его взгляд встречается с моим, и притворяться, что я не смотрела, уже нет смысла.

– Прости, – говорю я, опуская глаза. Через мгновение я снова смотрю вверх и вижу, что он наблюдает за мной, а уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.

– Тебе не за что извиняться.

Этот ответ заставляет меня улыбнуться вопреки всему, и я поднимаю телефон.

– Все знают, – говорю я. – Насчет… поцелуя.

Мы не давали этому имени, и произносить это вслух кажется почти запретным.

Он приближается, и я чувствую запах его чистоты, когда он наклоняется, чтобы заглянуть в мой экран – капля воды срывается с кончика его волос и падает мне на руку. Я не вытираю ее. Я официально безнадежна.

– Эта девчонка еще та штучка, – говорит он, выпрямляясь и возвращаясь на свою сторону комнаты. Когда он поворачивается, я замечаю еще одну татуировку у него на пояснице. Линии, соединенные крошечными звездочками. Думаю, это могут быть те самые созвездия, о которых он мне рассказывал.

– Ты ее знаешь?

– Мы встречались, – отвечает он сухо, не вдаваясь в подробности.

– Похоже, кто-то видел нас в ту ночь.

– Домино могла что-то сказать?

– Нет, она бы так не поступила. – Я прикусываю нижнюю губу. – Ты ведь никому не рассказывал, правда?

– С чего бы мне кому-то рассказывать?

Я хмурюсь.

– Подожди. На какой слог ты сделал ударение?

Он моргает.

– Что?

– На какой слог ты сделал ударение? Если на «с чего», это значит, что ты бы не стал рассказывать; если на «мне», то ты хочешь сохранить это в секрете; а если на «рассказывать», то, может, ты жалеешь об этом?

Он одаривает меня озадаченным взглядом.

– По-моему, у меня сейчас голова от тебя заболит.

Я фыркаю.

– Та девчонка – твоя подруга? – он кивает на мой телефон, имея в виду Сильвер.

– Да. Нет. Она была моей подругой…

– Не думаю, что она твоя подруга сейчас, – говорит он. – Я встретил ее только потому, что она расспрашивала о тебе и обо мне… о поцелуе. И, ну, ничего хорошего она не говорила.

Что-то внутри меня сдувается, как пробитый шарик. Я догадывалась, но слышать это как подтвержденный факт больно.

– Все были очень жестоки к тебе из-за того, что ты сменила Дом, – говорит он.

– Я и не заметила, – отвечаю я, закатывая глаза, за что получаю от него короткий смешок.

– Почему это имеет такое большое значение? Тринити – та другая, которая тоже перешла? Почему им нет дела до нее?

Я сжимаю губы, и он приподнимает бровь.

– Тебе не понравится этот ответ, – говорю я.

– Ты не знаешь, что мне понравится, а что нет.

– Потому что я… важная фигура. – Я морщусь, пристыженная тем, как это звучит. – Или, скорее, важно мое положение. Я должна была выйти замуж за Нокса, чтобы укрепить позиции моего отца и сохранить стабильность нашего Дома. Когда я перешла в Арию, я поставила всё это под угрозу…

Я замолкаю.

– Не могу поверить, что они хотели выдать тебя за этого придурка.

– Да, – говорю я.

– Ты права, – произносит он. – Мне действительно не нравится этот ответ.

Но в его словах нет настоящей злости, только намек на досаду.

– Это слишком тяжелая ноша для тебя, – добавляет он.

Он запускает руку в свои мокрые волосы, а я не могу не заметить, как перекатываются и напрягаются мышцы его рук и груди при каждом движении, и это чертовски отвлекает.

– Наверное, – отвечаю я.

– Мне жаль, – говорит он. – Готов поспорить, ты не заслуживаешь ничего из этого.

Я усмехаюсь.

– Разве?

Он склоняет голову, одаривая меня сочувственным взглядом. Я бросаю быстрый взгляд на полотенце, всё еще обернутое вокруг его бедер, и сбрасываю одеяло, прежде чем ляпнуть что-нибудь о капле воды, медленно стекающей по его груди.

– Я пойду в душ, – говорю я. – А ты можешь доодеться.

Он кивает, пока я роюсь в шкафу и вытаскиваю кое-какую одежду, прижимая ее к груди.

– Мы собираемся обсудить это? – спрашиваю я, и он приподнимает бровь.

– Обсудить что?

– Ты знаешь что.

Сжимая край полотенца на бедре, он подходит ближе, пока не оказывается прямо передо мной. Его свободная рука скользит под мои волосы и ложится на затылок.

– Что именно ты хочешь сказать об этом? – спрашивает он, приподнимая мое лицо за подбородок.

– Мне… понравилось, – выпаливаю я на одном дыхании, вызывая у него теплый смешок.

– Правда?

Я киваю, чувствуя, как горят щеки, и задаваясь вопросом, что на меня нашло.

– Мне тоже понравилось, – говорит он, разглаживая спутавшиеся эмоции в моей груди. – И, если это хоть что-то значит, я ни о чем не жалею.

– Оу, – отзываюсь я, чувствуя, как тепло разливается по телу. – Хорошо.

Он медленно улыбается.

– Кажется, собирается шторм. Пойдем сегодня вечером?

– Да, – отвечаю я. – Мне это нужно.

– Мне тоже. – Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моих губ. Мне хочется поцеловать его снова. Думаю, он тоже подумывает об этом.

– Иди собирайся, – говорит он спустя мгновение. – А то опоздаешь на занятия.

Он выпрямляется, но взгляд его глаз говорит мне, что это не отказ, а скорее… давайте подождем и посмотрим.

Почти неохотно его рука отстраняется, и я исчезаю в ванной, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими конечностями, вспоминая каждое мгновение его прикосновений.

Когда я выхожу двадцать минут спустя, Рука в комнате нет. Я прохожу к своей кровати и трачу минуту, чтобы привести всё в порядок. Тедди лежит, запутавшись в простынях, и, когда я тянусь к нему, я замечаю клочок бумаги, засунутый под его лапку.

Я так удивлена, что какое-то время просто смотрю на него, прежде чем вытащить. Рук оставил мне записку. Очевидно, что он вырвал кусочек страницы из одной из своих книг, и я настолько шокирована, что с трудом могу это осознать. Он испортил страницу книги только ради того, чтобы оставить мне сообщение?

«Должен был встретиться с Бруклин по поводу своего плана тренировок, но я встречу тебя у выхода из туннеля после занятий. Код от комнаты: 3452. – Р»

Его почерк элегантно бежит по клочку бумаги, петляя и переплетаясь, – видно, что рука натренирована.

У большинства из нас нет особой нужды писать от руки. Мы используем экраны для всего, и хотя в детстве нам предлагают несколько уроков письма стилусом, умение писать что-то сложнее собственной подписи не считается приоритетом.

Но я дорожу этими словами и тем, как он их передал, даже если в них нет ничего особенного. А может, и есть. Может быть, они раскрывают что-то между строк. Я складываю записку и прячу её под чехол телефона, чтобы она была рядом.

Это кажется глупым, но в то же время – в чём-то правильным.

Заправив постель, я задумываюсь, не спрятать ли Тедди в ящик, но решаю, что в этом нет нужды.

Рук теперь стал свидетелем большего количества моих тайн, чем кто-либо в Эмери, кроме Тринити.

Вместо этого я прислоняю медвежонка к подушке, где он сможет сидеть и ждать моего возвращения.

Я оглядываю тихую комнату, зависнув на грани умиротворения.

О чем-то это говорит, что спустя почти пять месяцев в Эмери единственное место, где я чувствую, что могу быть собой, – это рядом с человеком, которому я никогда не должна была доверять.

Сделав глубокий вдох, я направляюсь на свой первый урок, не зная, что меня тревожит больше: снова увидеть всех остальных… или встретиться с Руком сегодня вечером.

Глава 50

Я вся дрожу от предвкушения, когда прихожу на встречу с Руком в тот вечер. Пятница, вечер, нам разрешено покинуть Эмери на несколько часов. Нам даже дали пару дней отдыха от тренировок, и мое уставшее тело мечтает о мягкой кровати, вкусной еде и потрескивании яркого огня в камине.

Почти весь студенческий состав направляется в Соньо, чтобы танцевать и пить. Я годами с нетерпением ждала вечеринок с друзьями, но сейчас всё это кажется неважным.

Когда я заворачиваю за угол, Рук уже ждет. Он выглядит великолепно и непринужденно: голова склонена к стене, нога упирается в неё, руки засунуты в карманы.

Услышав мои шаги, он поворачивается, и в его глазах вспыхивает яркий свет.

– Привет, – говорю я, внезапно немного стесняясь.

– Привет. Как прошел день? – Его голос звучит низко, на лице – полуулыбка.

– Всё хорошо. Я по большей части ждала этого момента.

Это признание заставляет мои щеки пылать. Почему у меня нет «фильтров» в общении с ним? Есть в Руке что-то, что располагает к откровенности. Мне просто хочется быть с ним честной. Он свободен от осуждения или ожиданий.

Он указывает на лестницу.

– Я тоже, Неприятность.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь вниз, попадая в полумрак.

Рук следует за мной через несколько секунд.

– Ты вся напряжена. Это из-за меня? Или из-за туннелей?

– Не из-за тебя, – быстро отвечаю я, чувствуя, как снова краснеют щеки.

Вау, Поэт, могла бы ты быть еще более прозрачной?

Он усмехается и делает несколько шагов, прежде чем обернуться.

– Всё из-за этого камня, – говорю я. – Такое чувство, будто меня сейчас раздавит.

Он серьезнеет, глядя мне в глаза, затем протягивает руку и держит её на весу. Я смотрю на его пальцы и края татуировки, выглядывающие из-под рубашки.

Медленно я тянусь к нему, и его теплые пальцы смыкаются вокруг моих.

Он наклоняет голову.

– Так лучше? – спрашивает он, и я киваю.

– Лучше.

Гораздо лучше.

Он мягко тянет меня за собой, и мы идем по туннелю; Рук предупреждает меня о неровностях почвы. Одна моя рука скользит по стене, другая крепко сжата в его ладони.

– Смотри здесь, – говорит он. – Тут небольшая яма.

Он оглядывается, проверяя, всё ли со мной в порядке, и его глаза сужаются, когда он всматривается во тьму у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, но вижу лишь тени, тянущиеся туда, откуда мы пришли.

– Мне показалось… я что-то увидел, – говорит он. – Ты ничего не слышала?

Мы оба замираем, и я действительно слышу что-то. Ритмичный звук, который может быть шагами или чем угодно: капающей водой или трещиной в камне.

– Наверное, показалось, – говорит он. – Пойдем дальше.

Мы садимся в поезд и едем, проезжая сквозь руины старого города. Всю дорогу я не могу отделаться от ощущения, что за нами наблюдают. И только когда мы скрываемся за каменной стеной, я наконец расслабляюсь.

Я делаю глубокий вдох свежего воздуха, пока ветер ерошит мои волосы. Шторм приближается, облака клубятся, собираясь в той самой точке, которая пульсирует где-то глубоко в моем сердце.

– У нас есть немного времени, – говорит Рук, и я киваю. Мы оба устраиваемся на центральном камне, глядя на горизонт.

– Что с твоей клаустрофобией? – спрашивает Рук, подтянув одно колено к груди. – Это как-то связано с тем, что доктор Перез увидела на твоих рентгеновских снимках?

Я глубоко вздыхаю и плотно скрещиваю руки на груди.

Рук осторожно касается моего локтя. – Тебе не нужно так закрываться, – говорит он. – Прости, я не должен был лезть не в свое дело.

– Всё в порядке. Это уже очень плохо скрываемая тайна. У моего отца… вспыльчивый характер. Я провела немало времени, прячась в шкафах.

Рук выпускает резкий, как лезвие, выдох.

– Тот самый придурок, который приходил на церемонию присяги?

– Он самый. – Я задерживаю дыхание, гадая, как Рук отреагирует.

Он усмехается и бросает на землю камешек, который приземляется с тихим щелчком.

– Мы всю жизнь слушаем о том, насколько вы все цивилизованные – о том, что Общества представляют собой вершину человеческого существования, – но вы тоже чертовы животные.

Я бросаю на него быстрый взгляд, и он качает головой.

– Прости. Я не должен был этого говорить.

– Нет, – отвечаю я, протягивая руку и касаясь его запястья. Я замечаю, как он вздрагивает, но не отстраняется. – Ты прав. Если вас учат именно этому, значит, они ошибаются.

Он выбирает другой камешек, подбрасывает его и ловит.

– Почему ты выбрал Арию при присяге? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами. – Честно говоря, мне было почти всё равно. Казалось, что именно в этом Доме у меня больше всего шансов добиться успеха.

Это логично. У него определенно есть этот «дар вписываться».

– Ты двигаешься и дерешься так, будто уже знал, что делаешь, когда приехал сюда, – говорю я.

– Да, – соглашается он, но это слово нагружено таким количеством смыслов, что я даже не пытаюсь понять, о чем он думает.

– Что они заставили тебя делать во время посвящения?

Я знаю, что не должна спрашивать, но не могу удержаться.

Его челюсть каменеет, прежде чем он отвечает: – Они позаботились о том, чтобы я начал превращаться в одного из вас.

Поскольку он, похоже, не хочет вдаваться в подробности, я не настаиваю. Это не мое дело, и у него наверняка есть свои причины для присяги.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я, подумав об этом. – Почему ты приехал в Эмери?

Он смотрит на меня, а затем переводит взгляд на небо.

– Ради своей семьи. Ради своего народа. Ради шанса дать им больше.

Его народ. Я всё чаще думаю о его жизни.

– Но ты ведь больше никогда их не увидишь? – спрашиваю я. – Разве ты не должен отказаться от них, когда поступаешь в Эмери?

Он пожимает плечами.

– Я знаю, что таково их правило, но у меня есть полное намерение найти способ его обойти.

Он говорит это так буднично, что я верю: ему это удастся.

– Им повезло, что у них есть ты, – говорю я.

– Мне повезло, что они у меня есть.

Я улыбаюсь ему. – Должно быть, это приятно.

Затем мы оба поворачиваемся к небу, где вдалеке видны первые вспышки в грозовых облаках. Я почесываю затылок и руки и замечаю, как Рук подергивается.

Он достал свой компас и щелкает крышкой туда-сюда. Думаю, это привычка, когда он нервничает.

– По крайней мере, мне больше не нужно проходить через это в одиночку, – говорю я.

Он перестает щелкать компасом.

– Да.

– Ты действительно никогда не встречал других Хранителей в Пустошах?

Он медлит секунду, а затем моргает.

– Нет, не встречал.

У меня возникает странное чувство, что он говорит неправду. И я его не виню – скорее всего, он защищает кого-то, кого любит. Может быть, кто-то из его братьев или сестер тоже Хранитель.

– И ты правда не знаешь, что произошло в тот раз? Когда мы коснулись друг друга?

– Не знаю. Я даже не думал, что такое возможно.

На этот раз я ему верю.

– Есть ли кто-то, кто может знать? – Я думаю о докторе Эзе и её исследованиях. Я до сих пор уверена, что она знает больше, чем говорит.

Рук пожимает плечами. – Возможно. Думаю, «Щит» знает о Хранителях больше, чем признает.

Я медленно киваю. В этом есть смысл.

По мере того как Шторм приближается, мы сидим бок о бок в комфортном молчании. Мне нравится, что у меня никогда не возникает потребности заполнять паузы между словами. Рук любит тишину так же сильно, как и я.

Я делаю вдох, впитывая запах приближающейся грозы. Этот свежий, электрический привкус покалывает язык.

– Какая часть тебе нравится больше всего? – спрашивает он.

– Ощущение того, что ты абсолютно жив, – отвечаю я, не раздумывая. – Будто я могла бы раздавить валун, снести здание или обрушить небо.

Он улыбается, уголок его рта приподнимается. – Мне нравится, что это почти похоже на прикосновение к самой вселенной, – говорит он. – Или даже к чему-то за её пределами. Знаю, когда-то люди верили в богов, и клянусь, когда эта энергия течет по моим венам, кажется, будто где-то там действует высшая сила, творящая свое волшебство.

Я киваю.

– Да, я понимаю, о чем ты.

Он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Этот момент вспыхивает искрой. Зарождением огня, который может превратить нас в пепел.

– У тебя есть еще семья? – спрашивает он, и я киваю.

– Мои бабушка и дедушка, – говорю я. – Со стороны матери. Они тоже со мной не разговаривают.

– Вы близки?

– Не особо. Мы ужинаем вместе каждые несколько месяцев, они задают пару вежливых вопросов о школе и друзьях – вот и всё. Присылают что-нибудь приятное на день рождения.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, но это не так.

Я думаю о Тринити и Робинсах, о том, как у неё было две пары бабушек и дедушек, тети, дяди – все они были продолжением её близкой семьи. Но в итоге она тоже всех их потеряла.

– У моей мамы есть сестра, и мой кузен Анан учится на третьем курсе, – говорю я. – Мы иногда видимся. У папы была сестра, но она умерла еще до моего рождения. Она влюбилась в Одиночку.

Я шепчу эти слова, и Рук бросает на меня взгляд, его брови ползут вверх.

– Серьезно?

Я киваю. – Это почти разрушило их семью. Она забеременела, а потом… он убил её. Мои родители взяли ребенка к себе. Рейна. Так что технически он был моим кузеном, но во всех смыслах, которые имели значение, он был мне братом.

– Мне так жаль, – говорит Рук. – Это должно было быть тяжело для всех. – Он издает ироничный смешок. – Полагаю, я понимаю, почему ты меня ненавидишь.

– Это неправда. Я не ненавижу тебя.

Он одаривает меня скептическим взглядом.

– Больше нет, – говорю я, теребя свободную нитку на манжете рубашки. – Я никогда тебя не ненавидела. Я просто не доверяла тебе, но я ведь тебя не знала. Я судила о тебе по тому, что говорили другие.

Он моргает, а я вздыхаю и качаю головой. – К тому же, ты прав. Моя семья такая… разобщенная. Такая безлюбовная. Звучит чертовски жалко.

Я отвожу взгляд, не в силах смотреть Руку в глаза, боясь увидеть в них что-то, что меня ранит.

Теплая рука ложится на мою и переплетает свои пальцы с моими. – Ты не жалка. Ты не несешь ответственности за всё это.

Я с шумом выдыхаю, когда порыв ветра дергает его волосы, разбрасывая пряди по щекам.

Мне хочется протянуть руку и убрать их.

– Думаю, многие люди видят девушку, у которой есть всё, – говорит он тихо. – Но они не видят настоящую тебя.

Его слова бьют прямо в цель, и становится так легко оттого, что хоть кто-то меня понимает.

– Что-то вроде того, – соглашаюсь я. – Но я не хочу жаловаться. Я выросла, имея всё, что только могла пожелать. Я не…

– Одиночка, – заканчивает он. – Ты можешь это сказать.

– Прости. – Я тру лицо рукой. – Старые привычки.

– Ты правда думаешь, что мы живем так уж плохо? – спрашивает он мягко. – Ты всё еще уверена, что в Домах жизнь лучше?

– Нет, – отвечаю я не задумываясь. – Больше нет.

Его губы сжимаются, когда над головой разрывается облако. Энергия ударяет в землю, раздуваясь плазменной дугой, закручиваясь аметистовыми искрами. Рук спрыгивает с камня и протягивает мне руку. Я вкладываю свои пальцы в его ладонь, и мы делаем несколько шагов вглубь открытой равнины.

– У тебя есть полное право ненавидеть меня, – говорю я. – За всё. За то, кто я есть. За то, что я представляю. Всё это правда. Все уродливые, ужасные стороны.

– Я не ненавижу тебя, – говорит он тихо.

– «Больше не ненавидишь», ты это имел в виду?

Он усмехается, но не отвечает.

– Можно задать тебе вопрос? – начинает он спустя мгновение.

– Конечно. – И я не шучу. Я хочу рассказать ему всё. Абсолютно всё.

– Ты когда-нибудь чувствуешь, что можешь… контролировать это? Искру?

Я тихо выдыхаю.

– Не уверена. А ты?

Он пожимает плечами и снова смотрит на небо.

– Может быть.

– Что, по-твоему, это значит?

– Понятия не имею, – отвечает он. – Но это точно что-то значит.

Его выражение лица нечитаемо, и я гадаю, не скрывает ли он от меня что-то еще.

Ветер усиливается, и горизонт озаряется новыми вспышками. Рука Рука сжимает мою крепче, и в горле встает комок эмоций. Я не должна чувствовать такую связь с ним. История о Рейне и его биологической матери должна была стать напоминанием, но я не боюсь. Кажется, что у нас всё будет иначе. Но, вероятно, я просто бегу впереди паровоза.

– Подержишься за меня? – спрашивает он. – В прошлый раз…

– Да, – говорю я. – Я хочу сделать это снова.

Вспышки ультрафиолетового света озаряют облака, словно клубы порохового дыма. Здесь, на открытом пространстве, я чувствую себя еще ближе к этому, как будто могу стать единым целым с небом.

Мои губы приоткрываются, когда облако взрывается и зазубренные полосы Искры устремляются к нам.

Она знает, что мы здесь, и мы ждем.

Я готовлюсь к удару. К агонии, предшествующей спокойствию, не уверенная, был ли прошлый раз случайностью.

Нас накрывает. Я ахаю, когда свет пронзает меня, обжигая конечности и кости, но уже не с той разрушительной силой, что я знала раньше. Рука Рука сжимает мою, и кажется, будто наше прикосновение концентрирует силу, фильтруя её через меня, а не вливая в меня. Каждая клетка моего тела шипит и пульсирует, оживая.

Смех пузырится в горле. Обостренная эйфория, которая изгибается и сплетается сама в себе, и я не просто чувствую всплеск плазмы и треск искр вокруг нас.

Я чувствую всё.

Небо, звезды и далекие планеты, вращающиеся в вышине.

Я – пар и дыхание.

Взрывающаяся земля и бурлящая вода.

Я открываю рот, кричу в пустоту ветра и просто отпускаю всё.

Сплетение эмоций. Печали. Потери лучшей подруги. Семьи.

Ухода от всего, что я знала всю свою жизнь.

Я выбрала другой путь, и теперь мне придется найти новый способ существовать.

Может быть, это начинается сегодня.

Я смотрю на Рука, который наблюдает за мной с ухмылкой на лице. Небеса, у него прекрасная улыбка. Дело даже не в физическом совершенстве; дело в том, как он улыбается всем телом, будто понимает саму суть радости.

Я задаюсь вопросом, не ошибалась ли я во всём, во что верила раньше.

Фиолетовые искры пляшут в его волосах и на одежде. Я тянусь, чтобы поймать одну из них пальцами, но он притягивает меня к себе, обвивая рукой мою талию.

Сердце колотится, когда он выдыхает прямо мне в губы.

– Рук, – шепчу я.

А затем он целует меня, и я забываю обо всём на свете.