Текст книги "Штормбрейкер (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

– Подобные вещи? – переспрашиваю я. – У тебя ведь есть еще и татуировки. Они похожи на карты.

Он кивает.

– Меня всегда… увлекали приключения, наверное, так это можно назвать. Места за пределами нашего мира, которые мы потеряли.

– Поэтому ты пришел сюда?

Он бросает на меня взгляд и тут же отворачивается.

– Отчасти. – Он указывает на небо. – Ты их не видишь из-за туч, но если посмотреть туда, можно найти Полярную звезду, а рядом с ней Большую и Малую Медведицу.

– Что это такое?

– Созвездия. По сути, группы звезд, которые древние люди считали воплощением богов, живущих на небе.

Я моргаю, глядя на облака.

– Как картинки?

– Не совсем. Они более абстрактные.

– У тебя есть любимое?

Он, кажется, задумывается над вопросом.

– Может быть, Андромеда. В последнее время она меня всё больше интересует.

– Почему?

Он пожимает плечами и качает головой.

– Наверное, напоминает мне об одном человеке.

Я снова думаю о какой-нибудь красивой девушке, которую он оставил там, в Пустошах, и острые иголки вонзаются мне в желудок.

– Красивое имя. А как она выглядит?

– Как-нибудь покажу тебе картинку.

– Хорошо, – говорю я, прослеживая взглядом направление его отстраненного взгляда, гадая, что у него на уме.

Я чувствую себя такой маленькой и незначительной, стоя вот так под открытым небом. Оно простирается так далеко, и я снова думаю обо всех тех мирах, что когда-то существовали. О странах, городах и миллиардах людей, которые когда-то переполняли эту планету. Интересно, будет ли когда-нибудь так снова?

– Мой дом уютный, – говорит Рук, продолжая наш прежний разговор так, будто мы его и не прерывали. – Мои родители – лучшие. Отец – мой герой, а братья и сестра – маленькие занозы в заднице, но я их всех люблю.

Я жду, чувствуя, что он еще не всё сказал.

– Но жизнь не всегда была легкой. – Он машет рукой в сторону неба. – Нам приходилось делать то, что необходимо для выживания.

Я чувствую, что за этим утверждением скрывается нечто, что он не может заставить себя произнести вслух.

– Мне так жаль, – повторяю я. – Я не должна была…

Он качает головой.

– Я понимаю, что вам говорят о нас, и откуда тебе знать что-то другое?

Я вздыхаю, снова чувствуя себя полной идиоткой.

– Ты слишком легко прощаешь мне – всем нам – это.

Он бросает на меня мрачный взгляд, смягченный фиолетовыми отблесками в темноте его зрачков.

– Мы ваши враги, Поэт. Не забывай об этом. Мои люди пришли бы в этот город и забрали всё, если бы могли. Однажды они, возможно, так и сделают.

В его словах нет угрозы, лишь констатация факта. Нам всегда это твердили. Я моргаю, потому что он впервые произнес мое имя, и мне нравится, как оно звучит из его уст.

Но это также напоминает о том, кто и что он такое.

О том, кто мы оба, и что стоим по разные стороны огромной пропасти.

Еще одна вспышка вдали привлекает наше внимание.

– Кто такой Рейн? – спрашивает он так тихо, что я едва слышу.

– Откуда ты…

– Тот парень – он что-то сказал, когда вы спорили в коридоре.

– Нокс.

– Плевать, – бросает Рук. – Мне насрать, как его зовут. Он конченый мудак.

Я смеюсь, потому что так оно и есть.

– Мой старший брат, Рейн. Он был Штормбрейкером, – говорю я. – Группа Одиночек попыталась пробраться в город через его Штормовую башню, Стража не справилась, и… Он погиб в бою.

Я выдыхаю, чувствуя, как внутри всё сжимается от тысячи осколков, сшитых вместе.

– Я скучаю по нему каждый день.

Рук молчит, а потом спрашивает:

– Сколько ему было лет?

– Двадцать два. Слишком молодой.

– Мне жаль, – говорит он минуту спустя. – В этом месте слишком много бессмысленных смертей.

Мой взгляд встречается с его, потому что это тоже граничит с чем-то таким, о чем он не должен был говорить вслух, особенно сейчас, когда он дает присягу Арии.

Скоро он станет одним из нас.

Но затем я говорю:

– Да. Может быть.

Еще одна яркая вспышка приковывает наше внимание к горизонту: шторм приближается, тучи набухают и теснят друг друга. Светящиеся точки становятся ярче, растекаясь по небу.

– Началось, – шепчу я, и чувствую, как он кивает.

– Ты знаешь еще кого-нибудь… похожего на нас? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – Не совсем похожего.

Я пристально смотрю на него. Вспоминаю тот самый первый день, когда он появился в академии, и я заметила глубокую фиолетовую вспышку в чернильной темноте его волос. Я думала, это просто игра света, но теперь понимаю…

– Твой цвет волос – натуральный? – спрашиваю я.

Он коротко выдыхает.

– Да.

Я улыбаюсь ему.

– Мой тоже.

Я сжимаю губы, а потом спрашиваю:

– Как думаешь, это потому, что мы… – я замолкаю, едва осмеливаясь признать это даже для себя. Если я скажу это вслух, это станет реальностью. Назад пути не будет.

– Возможно.

Помолчав, я задаю вопрос, который всегда хотела задать кому-то, но никогда не могла.

– Так почему они не ищут нас?

Он качает головой.

– Не уверен. Может, это не настолько распространенная черта, чтобы они о ней знали?

– Думаешь?

– Правда, не знаю.

Мы смотрим друг на друга. Мое сердце бешено колотится, и я поражаюсь загадочности Рука, но, возможно, он начинает казаться мне чуточку роднее.

Он первым отводит взгляд, и мы снова погружаемся в тишину, пока облака кружатся, а небо озаряется фиолетовыми всполохами.

Я подставляю лицо ветру, который треплет мои волосы, и жду, когда шторм подойдет ближе.

Еще больше вспышек, еще больше рокота, ветер крепчает.

Не осознавая того, я пододвигаюсь ближе к Руку. Он делает то же самое, пока мы не соприкасаемся плечами.

Я чувствую, как его рука задевает мою. Поднимаю глаза и встречаю его взгляд – он смотрит на меня сверху вниз.

– Я никогда не думала, что встречу кого-то еще… вот такого, – говорю я. – Монстра. Опасность. Проклятие.

– Ты правда считаешь, что ты это и есть? – спрашивает он, наклоняя голову.

– Разве нет?

– Ты не выбирала этого, Поэт Грейвс.

– Нет, но я могла бы сдаться сама.

Он моргает и качает головой, словно придя к какому-то выводу, но ничего больше не говорит.

– Я думала, что всегда буду одна, – добавляю я. Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Это слишком. Слишком откровенно и уязвимо. Шторм пробирается под кожу, делая меня безрассудной.

Он сжимает губы, и их уголки приподнимаются в том, что почти можно назвать улыбкой.

А затем он делает то, чего я совсем не ожидала.

Он поднимает руку и протягивает её мне, ладонью вверх.

– Что произойдет? – спрашиваю я. – Если мы будем касаться друг друга?

Он пожимает плечами.

– Я не уверен, но мне всегда было интересно. Я знаю лишь то, каково это, когда я один.

– Как будто тебя разрывает изнутри?

– Да. Пока всё не изменится. Пока это не станет… блаженством.

Я улыбаюсь, понимая, что он имеет в виду.

– Иногда я жажду этого. Даже несмотря на то, что это больно.

– Я тоже.

Медленно я вкладываю свою ладонь в его. Его теплые пальцы смыкаются вокруг моих. Ветер холодный, а воздух прохладный и свежий, но мне внезапно становится на несколько градусов теплее. Он облизывает губы, и я снова думаю о том, каково было бы его поцеловать.

Может быть, он думает о том же, потому что наклоняется ко мне, а мое сердце отбивает бешеный ритм где-то в горле.

Грохот взрыва заставляет нас резко отшатнуться друг от друга – разряд Искры ударяет в землю футах в тридцати от нас. Плазменная дуга вздымается от земли, потрескивая аметистовой энергией. Мы оба смотрим, как она медленно рассеивается, а облака вспыхивают и полыхают на фоне темного, бескрайнего неба.

Новые разряды Искры бьют в землю, и затем я предчувствую момент, когда удар придется по мне. Пульсирующий луч вырывается из туч, стремительно несясь прямо на нас. Он ударяет в меня, и я сжимаю руку Рука, готовясь к столкновению.

Но всё иначе. Нет этой разрывающей кости агонии. Вместо нее – только эйфория. Это бесконечное, похожее на сладкую вату чувство, когда я парю над миром, а волны золотого света мягко растекаются по моим конечностям.

Мои губы приоткрываются в судорожном вдохе, и я краем глаза наблюдаю за Руком. Он в шоке. Я вижу, что он чувствует то же самое. Что в этот раз всё по-другому. Мы держимся за руки, и нам не больно. Что это значит?

Возможно, это самый идеальный момент в моей жизни.

Медленно он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, пока нас поглощает свечение плазменной дуги. Я не знаю, как это объяснить. Не думаю, что смогла бы облечь это в слова, даже если бы попыталась.

Дуга достигает своего пика, потрескивая от переполняющей энергии, прежде чем погаснуть.

Тело Рука мерцает сетью искр: они светятся в его волосах, на одежде, даже на кончиках ресниц. Мы всё еще держимся за руки, вцепившись друг в друга так, словно провалимся сквозь землю, если кто-то из нас разожмет пальцы.

Мгновение спустя мы остаемся в относительной темноте.

Небо продолжает вспыхивать, но шторм уже уходит прочь.

– Что только что произошло? – шепчу я.

Глава 41

В утро церемонии присяги воздух буквально вибрирует от предвкушения. По крайней мере, для всех остальных. Я же несу в себе тяжелый груз, словно бреду сквозь отравленную воду. От родителей по-прежнему ни весточки, но отец сегодня будет здесь.

Это часть ритуала присяги: глава Дома приветствует новичка. Сегодня я встречусь с Сюрреаль Бофорт лицом к лицу, и даже не могу представить, как она отреагирует на мое присутствие.

Нам дали выходной, но я не могу расслабиться в своей комнате. Во-первых, двум из трех моих соседок я явно не по душе, а во-вторых, я просто не могу перестать думать о матери.

Я надеваю тренировочную форму и снова пишу ей, спрашивая о планах на вечер, но натыкаюсь на ту же каменную стену молчания. Я прокручиваю вверх нашу длинную одностороннюю переписку, и одинокая слеза катится по щеке.

Я стираю её и направляюсь в спортзал. Там почти пусто, если не считать Генри в углу.

– Привет, – говорю я, подходя ближе. Он поднимает глаза.

– Поэт, как ты?

– Нормально.

Я опускаюсь на скамью напротив него. За последние месяцы у нас было не так много времени, чтобы поговорить. Мы постоянно окружены людьми, а всё, что я хочу сказать, слишком интимно для посторонних ушей. – Надеюсь, это не слишком бестактно, но могу я спросить, как ты справлялся после…

Он приподнимает темные брови.

– После смерти Рейна?

Я вздыхаю.

– Да?

Он опускает гантель, которую держал в руках, и сцепляет пальцы.

– Я был совершенно раздавлен долгое время, но сейчас исцеляюсь. Не знаю, исчезает ли эта боль когда-нибудь совсем, я скучаю по нему каждый день, но чувствую, что возвращаюсь к нормальной жизни.

Я слегка улыбаюсь.

– Я рада это слышать. Ты с кем-нибудь встречаешься?

Он смеется и качает головой.

– Переходим сразу к делу, вижу.

– Рейн хотел бы, чтобы ты был счастлив.

– Думаю, ты права. – Он улыбается и кивает. – Да, я хожу на свидания. Пока ничего серьезного, но, может быть, скоро я встречу кого-то особенного.

– Я рада, – говорю я. – И если ты встретишь кого-то по-настоящему особенного, не сдерживай свои чувства, хорошо? Он бы этого не хотел.

Генри внимательно смотрит на меня. – Когда ты успела так вырасти, маленькая Поэт? Стать такой мудрой?

Я выдаю короткий смешок, вставая и навешивая блины на гриф штанги.

– Уверяю тебя, я – полнейший хаос, которому лишь изредка удается собрать мысли в членораздельное предложение.

Он посмеивается.

– Ты влипла в неприятности…

– Да, – киваю я. – Не уверена, что тебе вообще стоит со мной разговаривать.

Он качает головой.

– Штормовая стража важнее, чем Общество. Там, в поле, мы все братья и сестры, неважно, откуда мы пришли.

Я склоняю голову набок и упираю руки в бока.

– Это правда?

Он пожимает плечами.

– Иногда.

Я смеюсь и сажусь на скамью верхом.

– Что сказали твои родители? – спрашивает он.

– Ничего. Они вообще со мной не разговаривают.

Его выражение лица становится напряженным. Он трет затылок и выдыхает. – Я… не могу сказать, что удивлен.

– Нет, полагаю, я тоже, но я надеялась…

Генри наблюдает за мной.

– Они знают, что ты начала обучение на кадета? Что-то мне подсказывает, что они бы не одобрили.

Я вздыхаю, плечи невольно опускаются.

– Ты прав, они не одобряют, но они даже не хотят признавать мое существование.

Я думаю о своей жизни в далеком будущем, где я, возможно, сама стану матерью. Мне кажется, я никогда не смогла бы оставить собственного ребенка, какими бы ни были обстоятельства.

Но, может быть, я слишком наивна и на самом деле ничего не понимаю.

Нокс мог рассказать моему отцу о Штормовой страже, но он также казался убежденным, что я всё брошу, так что, возможно, и не рассказал.

– Как тебе жизнь в Арии? – спрашивает Генри, и я вскидываю руки в жесте поражения.

– О, они просто в восторге от моего присутствия.

Он усмехается и качает головой. – Что ж, если у тебя возникнут проблемы с кем-нибудь, обращайся ко мне. Я знаю, мы почти не общались, и это моя вина. Я просто был ранен и…

– Я всё понимаю, – говорю я. – Тебе не нужно оправдываться.

– В общем, я считаю тебя своей младшей сестрой.

– Даже несмотря на то, что я переметнулась?

Он улыбается.

– Особенно поэтому. Рейн гордился бы тобой, – говорит он, выпрямляясь.

– Ты правда так думаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня на душе становится легче от этих слов.

Генри кивает.

– Абсолютно. – Затем он наклоняется ближе. – Ты… в безопасности? – осторожно спрашивает он. Я чувствую, что он спрашивает о чем-то еще, чего не произносит вслух, но не могу понять, о чем именно.

Мое недоумение, должно быть, отразилось на лице, потому что он добавляет:

– Твой брат… – он качает головой. – Он был бы рад видеть, что ты можешь постоять за себя. Только будь осторожна, ладно? Постарайся не привлекать лишнего внимания.

Я издаю сухой смешок.

– Это и есть мой план. Но неприятности, кажется, находят меня сами, что бы я ни делала. – Я вспоминаю, как Рук сказал мне то же самое, и улыбаюсь своим мыслям.

Генри смотрит на меня пытливо.

– Как я и сказал, я рядом, если тебе что-то понадобится.

Я улыбаюсь ему в ответ, и мы оба возвращаемся к своим тренировкам в уютном молчании.

Глава 42

Тринити приходит в мою комнату в общежитии вечером того же дня. Мы обе в парадной форме, как и полагается для церемонии присяги. Её серебряная лента заменена на темно-красную, что означает зачисление в E-отряд. Я стараюсь не смотреть на неё слишком пристально.

Моя лента – фиолетовая, она говорит всем, что я кадет.

Говорит моему отцу, что я кадет.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, пока она опускается на мою кровать.

– Нервничаю. А ты?

– Так же. Ты разговаривала с родителями?

Тринити качает головой.

– Нет, и я перестала пытаться. Я знала, что это неизбежно. Я понимаю их.

Я хмурюсь.

– Правда понимаешь?

Я ожидала такого поведения от своих родителей. Но Робинсы? Я думала, они другие. Они всегда были такими добрыми и понимающими – теми родителями, к которым можно было прибежать, если мы попадали в переплет. Теми, кто заступался за нас, когда нам нужна была поддержка взрослых.

Но, видимо, они ничем не отличаются. Да и как могли бы? Думаю, детские шалости – это не то же самое, что идти против своего Дома. Всё, что у них есть, держится на их покорности Обществу. Если бы они признали Тринити, они бы всё потеряли? У них ведь есть еще один ребенок, о котором нужно беспокоиться.

Тринити грустно смотрит на меня. – А что мне еще остается делать?

Я ненавижу этот ответ, но вынуждена признать, что она права. Мгновение спустя из ванной выходит Домино, также одетая к сегодняшнему вечеру.

– Эй, – говорю я. – Готовы спускаться?

Она кивает, обменявшись с Тринити натянутой улыбкой.

Ни одна из них ничего мне не сказала, но я не чувствую особого тепла между ними. Не знаю, ведет ли себя Тринити как сноб и чувствует ли это Домино, но я отмахиваюсь от этих мыслей – у меня сейчас слишком много других поводов для беспокойства.

Робинсов на церемонии не ждут, а у меня нет такой роскоши.

Наше противостояние с отцом вот-вот закончится, хочет того кто-то из нас или нет.

* * *

Церемония присяги – это помпезное событие с изысканными закусками, коктейлями и развлечениями. Родители наряжаются, чтобы похвастаться своими детьми и любыми бессмысленными активами, накопленными ими со времени последнего светского раута Общества. Сегодня пятница, комендантского часа нет, так что всех ждет долгая ночь. На самом деле, празднование будет продолжаться все выходные.

Джорни встречает нас у своей двери с широкой улыбкой.

– Эй! – машет она. – Кто здесь самый взволнованный?

Её энтузиазм царапает мои и без того расшатанные нервы.

– Честно говоря, ты выглядишь немного бледной, Поэт, – говорит она, пристально разглядывая меня. – Ты в порядке? Не собираешься потерять сознание? Может, принести ведро?

Я вижу, как Домино кладет руку на плечо Джорни и многозначительно на неё смотрит.

– О-о-о, – спохватывается Джорни, хлопая себя по лбу. – Точ-ч-но. У тебя же семейные разборки на носу, да? Твои родители злились или что-то в этом роде? Что они сказали? У тебя теперь неприятности? И как вообще это работает, когда кто-то вроде тебя меняет Дома?

Она тараторит так быстро, что у меня начинают пульсировать виски.

– Не думаю, что Поэт хочет об этом говорить, – говорит Домино, и я бросаю на неё благодарный взгляд.

– Да-да, – говорит Джорни, имитируя движение руки, будто застегивает рот на молнию и выбрасывает ключ. Я тру затылок и заставляю себя успокоиться, потому что она права.

Прежде чем эта ночь закончится, меня действительно может стошнить.

Мы входим в огромный бальный зал Эмери с высокими зеркальными потолками, богато украшенными плиткой полами и хрустальными люстрами. Официанты в черных жилетах и галстуках снуют по залу, балансируя подносами с канапе и фужерами с игристым вином. Прибыло уже много родителей учеников, сверкающих драгоценностями и облаченных в свои лучшие наряды. Я чувствую запах их дорогого парфюма еще от входа.

Домино и Джорни заминаются на шаг позади нас с Тринити, и я понимаю, что для них это совершенно неизведанная территория. Мы с Тринити были на миллионе таких вечеринок, и я даже представить не могу, каково это – видеть всё это свежим взглядом.

Я замечаю, как кто-то из новых подруг Тринити машет ей, подзывая к себе, включая эту пугающую девчонку Руби. – Мне нужно поздороваться, – говорит Тринити. – Увидимся скоро.

Она не ждет ответа и уходит. Я несколько секунд смотрю ей вслед, слегка задетая её поспешным уходом. Отгоняя эти мысли, я поворачиваюсь к Домино. – Твои родители придут?

Она кивает, нервно покусывая губу. – Да, но им будет так неловко. Все такие вычурные.

Как по команде, я слышу, как кто-то называет её имя. К нам спешит пара и обнимает Домино. Её мама очень на неё похожа, та же смуглая кожа и блестящие черные волосы; она берет лицо Домино в ладони и целует её в обе щеки. Домино рассказывала мне, что Парсонсы держат успешный хозяйственный магазин и мастерскую, именно так они смогли позволить себе оплатить обучение в Эмери.

– Я так горжусь тобой, – шепчет миссис Парсонс, и на её глазах наворачиваются слезы. – Я уже говорила, как сильно я горжусь?

– Ма-а-ам, – фыркает Домино, высвобождаясь из объятий матери и в шутку отмахиваясь. – Только раз тысячу.

– Ну, я просто так горжусь! Джорни! – говорит она, поворачиваясь к ней. – Я видела твоих родителей, когда мы входили.

– Мам, пап, это моя подруга Поэт Грейвс, – говорит Домино. – Мы живем в одной комнате и вместе проходим обучение кадетов.

Взгляды Парсонсов устремляются на меня, и их глаза расширяются.

– Здравствуйте, – говорю я. – Очень приятно познакомиться.

– Мне тоже очень приятно, – говорит отец Домино, протягивая руку и пожимая мою. – Вы будете присягать вместе с моей дочерью?

Он задает этот вопрос с легкой заминкой, намекая на то, что новости о моем переходе дошли до всех.

– Да, – отвечаю я. – Будем.

– Поэт разозлила всю Фиаму! – восторженно восклицает Джорни, абсолютно не осознавая неуместности своих слов. – Но я считаю, это даже круто.

Второе утверждение немного смягчает первое.

К счастью, меня спасают от дальнейших наблюдений Джорни, когда она кричит: «Мам!» – практически мне на ухо. Две семьи объединяются, оживленно переговариваясь, и я пользуюсь возможностью, чтобы незаметно улизнуть.

Зал заполняется людьми. Я лавирую между группами, некоторые лица мне знакомы. Те, кого я не узнаю – явно родители из других Домов.

Я ищу в толпе хоть одно дружелюбное лицо, гадая, найдется ли такое в этой комнате.

Я огибаю компанию людей и замираю, когда замечаю Рука, стоящего у стены с бокалом. Я впервые вижу его в парадной форме, и эффект от увиденного… ошеломляющий.

Приталенный китель обтягивает грудь и плечи, сужаясь к талии так, словно ткань сама поклоняется ему. Благодаря нашим тренировкам он стал еще мускулистее, что сделало его фигуру более сухой и сильной.

Его мощные бедра в облегающих брюках и высокие кожаные сапоги производят на меня странное впечатление. Волосы наполовину собраны, верхняя часть завязана в узел. Может, он чувствует мое внимание, потому что его взгляд находит меня в толпе, вызывая внутри волну жидкого тепла.

С той ночи, когда мы выбрались из города, у нас установилось некое подобие вежливого перемирия. Это не совсем дружба, но уже гораздо меньше колкостей. Мне удается не говорить ничего откровенно нелепого уже по крайней мере несколько дней. Несмотря ни на что, он – единственный, кто понимает, через что я прохожу. Делиться с кем-то этим секретом – не просто приятно, это глоток свежего воздуха.

И хотя он всегда осторожен в нашем общении, я думаю, он чувствует то же самое.

Никто из нас не мог бы объяснить, что произошло в ту ночь, когда мы держались за руки и пережили бурю. Когда вместо боли мы оба почувствовали себя легче воздуха. Всё, что я знаю – я надеюсь, у нас будет шанс повторить это.

Его губы сжимаются, и уголки приподнимаются в едва уловимом знаке приветствия, прежде чем его цепкий взгляд блуждает по мне с такой интенсивностью, что я ощущаю его почти физически, как прикосновение.

– Поэт, – раздается голос слева, разрывая мою связь с Руком.

Нокс.

Он тоже при параде, и хотя выглядит он неплохо, это не идет ни в какое сравнение с Руком. Я одергиваю себя. Не стоит думать так о человеке, который в этой комнате даже больший изгой, чем я сама.

Нокс замечает Рука, и они обмениваются враждебными взглядами. Насколько я знаю, Ноксу удавалось держаться подальше от Рука, и я надеюсь, что их «братская» перепалка на этом закончена.

– Ненавижу этого парня, – говорит Нокс низким голосом. – Скоро он получит по заслугам.

Или, может быть, нет.

Нокс смотрит на меня сверху вниз, его взгляд пылает обвинением. – Разве нет?

Я качаю головой. – Он просто не лезет в чужие дела, – говорю я, надеясь, что это звучит достаточно уклончиво.

– А когда он чуть не задушил меня до смерти? Когда ударил? Он тоже не лез в чужие дела?

– Ты сам начал, – напоминаю я ему.

– Ты его защищаешь? Эту… эту… – он замолкает, видимо, не в силах подобрать подходящее оскорбление. – Одиночки убили Рейна, – цедит он, словно Рука нужно сторониться только из-за того, что сделал кто-то другой.

– Нокс, чего ты хочешь? – С меня правда довольно этого разговора.

Он делает глубокий вдох, решив, по-видимому, что устраивать сцену из-за Рука не стоит.

– Еще есть время передумать, – говорит он. – Твой отец…

– Он здесь? – Я всматриваюсь в плотную толпу, но из-за голов окружающих вижу не так уж много.

– Да, он попросил меня поговорить с тобой.

Я уже ухожу прочь.

– Поэт! – зовет Нокс, но я не оглядываюсь, продолжая искать родителей. Я делаю круг по залу и наконец замечаю их: они беседуют с парой, живущей этажом ниже. Их сын учится со мной в нескольких группах.

Они так поглощены разговором, в руках у них коктейли, и я замираю, пораженная этим зрелищем. Вид родителей заставляет меня осознать, как сильно я скучала по маме.

Отец выглядит статным, но уставшим в своем безупречном черном костюме, на маме – сверкающее красное платье, шлейф которого касается пола. Горло сдавливает спазм, и я отдала бы всё на свете, чтобы снова стать той маленькой девочкой, которая могла подбежать и найти утешение в безопасности её объятий.

Но я больше не ребенок, и я приняла решение, о котором знала: оно разрушит мою семью.

Я не осознаю, что мои ноги двигаются, пока не оказываюсь рядом с ними. Они меня не замечают, но я чувствую, как сотни пар глаз следят за каждым нашим движением.

Даже не сказав ни слова, я уже создаю сцену.

– Мам, пап, – говорю я, и мой голос срывается.

Нокс догоняет меня и появляется рядом.

– Простите, Грейди, – говорит он, – я пытался с ней поговорить.

Грейди? Называет его по имени? С каких это пор он… Впрочем, неважно.

– Если у моего отца есть что сказать, он может сказать это мне, – бросаю я. Другая пара делает маленький шаг назад – не ради приватности, а чтобы дать нам больше места для этого маленького спектакля.

– Мне нечего тебе сказать, – начинает отец, его зеленые глаза сверкают, а голос пропитан льдом. – Ты сделала свой выбор. У меня больше нет детей.

Эти слова произнесены с такой окончательной уверенностью, что сердце в груди начинает колотиться как сумасшедшее.

– И это всё? – шепчу я. – Ты просто вычеркиваешь меня? Я же твоя дочь.

Взгляд отца скользит по мне, останавливаясь на фиолетовой ленте вокруг моей талии; его рот сжимается в тонкую, лишенную крови линию.

– Мам? – зову я, глядя на неё. Она стоит молча, вцепившись в руку отца. Она качает головой, когда отец задвигает её себе за спину.

– Я предупреждал тебя о том, что произойдет, – говорит он. – Я не могу допустить, чтобы мой ребенок присягнул Арии.

– Ты мог бы, – отвечаю я. Чувствую, как слезы текут по щекам. Я даже не заметила, как заплакала. – Это твое упрямство стоит у нас на пути. Какая, в конце концов, разница?

Его взгляд становится жестче.

– Если разницы нет, присягни Фиаме.

Вокруг нас собралась толпа, и это, возможно, самый унизительный момент в моей жизни.

– Я хотела присягнуть Фиаме, – отвечаю я. – Но это ты подтолкнул меня к такому решению. Ты не позволяешь мне вступить в Штормовую стражу, а я никогда не хотела выходить замуж за Нокса.

По залу проносится шепот удивления. С каждым моим словом ситуация становится только хуже. Отец наклоняет голову и изучает меня – по-настоящему смотрит на меня, возможно, впервые в жизни.

– Нокс – причина, по которой ты это сделала?

– Я пыталась сказать тебе, – говорю я. – Ты отказался слушать. Ты даже никогда не спрашивал.

– Ты не сделаешь меня виноватым, Поэт.

Он произносит это с такой яростью, что меня словно бьют под дых. Я бросаю взгляд на мать, выглядывающую из-за плеча отца.

– Не смотри на нее, – говорит он мне. – Ты не найдешь там союзника.

Я проглатываю растущий ком в горле.

– Поэт, просто присягни Фиаме, – говорит Нокс. – Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

– Нет, – говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. – Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.

Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые – они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.