Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)
Глава II
ПРОШЛОЕ
Motto: Судьба словно стеклянная; она так же блестит, как стекло, и столь же хрупка.
Публилий Сир
Новая королева находилась в центре всеобщего внимания. Это было естественно, но на сей раз любопытство имело особый оттенок. Она повела себя в общем так, как и ждали от нее: и скандально длинный полонез, и простецкие разговоры с черным народом, и многое еще другое, что вменяли ей в вину ревнители этикета, – все было понятно. И все-таки каждому было до смерти интересно посмотреть на девочку, которую еще недавно никто не знал и которая внезапно поднялась над всеми. Было от чего сворачивать шеи.
Жанну и в самом деле никто не знал. Она была вторым ребенком короля Карла, и он не любил ее. Королева Эдмунда, в которой он души не чаял, умерла от родов, но девочка выжила и стала его проклятием. Она словно была виновата в смерти матери – жены, верной подруги и пламенной любовницы короля. С этой женщиной он был по-настоящему счастлив. После смерти королевы он велел отвезти ребенка в замок Л'Ориналь, с глаз долой. У него осталось единственное утешение – сын, и на него излилась вся нежность монаршего сердца, которой было не так уж много: король Карл, при всем своем государственном уме и дальновидности, был холодным и деспотичным человеком. Его боялась даже королева, которую он любил до самозабвения.
Мальчик был на семь лет старше сестры и поначалу спрашивал у отца – где же она, нельзя ли с ней поиграть? Но тот при упоминании самого имени Жанны сразу замолкал и смотрел на сына своим тяжким взглядом, повергавшим в трепет весь Совет вельмож. Ребенок быстро усвоил, что лучше не спрашивать, а скоро, под влиянием придворного воспитания, приучился думать о сестре со снисходительным презрением, как о неизбежном зле. Десяти лет от роду принц Александр был официально объявлен наследником престола. Добрые семена в его душе, посеянные матерью, дав робкие ростки, были засыпаны золотым дождем и погибли безвозвратно. Он рос не зная материнской ласки; вокруг него были одни льстивые мужчины. Воля, твердость и ясный ум короля трансформировались в нем в самоуверенность, наглость и самодурство. Он не знал, что такое уважение: некого было уважать вокруг. Отца он тоже не уважал, он привык бояться его.
Жанне было пять лет, когда король пожелал взглянуть на дочь. Девочку привезли в столицу. Король Карл сидел на кресле в небольшом, но высоком односветном зале; наследник престола принц Александр, наряженный, как картинка, стоял рядом с ним. Жанну ввели в залу. Король не привлек ее к себе, не назвал по имени Осмотрев ее с трех шагов, он задумчиво произнес:
– Она будет похожа на мать… Лет через десять мы осчастливим французского дофина… или, на худой конец, шведского принца крови…
Двое-трое приближенных с легкими поклонами изобразили почтительные улыбки.
– Приставить к ней гувернеров, – велел король. – Из нее выйдет неплохая невеста. А женихов мы сыщем!
– Невеста, невеста! – захлопал в ладоши юный принц Александр.
Перепуганную, ничего не понявшую девочку тут же, прямо из зала, усадили в карету и отвезли обратно в замок Л'Ориналь. Кроме смутного, перекошенного впечатления от сурового бородатого человека в бархатной шапочке и пестро-нарядного мальчика, Жанна увозила из столицы свою кличку, с первой же минуты прочно прилипшую к ней. Какими путями она стала известна в замке – один Бог знает, но очень скоро девочка почувствовала всю тошнотворную мерзость этого непонятного ей слова. Она постоянно слышала его за спиной Особенно изощрялись лакеи – очень уж приятно было безнаказанно издеваться над принцессой крови. Даже кое-кто из гувернеров опускался до этого. Ее обучали манерам – умению ходить, умению стоять, умению сидеть, – затем танцам, затем катехизису и тому подобным скучным и утомительным вещам. На ее содержание король отпускал довольно скудные средства, да и те наполовину раскрадывались, так что принцесса крови имела весьма неясное представление о том, что такое шелковое платье, и частенько ходила полуголодная. Подобное воспитание грозило принести горькие плоды. Жанна была замкнута в себе; впечатления ее были ничтожны, мысли коротки. Ей не с кем было просто побегать, она не знала, что такое игры в компании сверстниц. Мозг ее тупел, не получая развития. Изо дня в день одно и то же одни и те же заученные слова и движения, в лицо поклоны и фальшивые улыбки, за спиной подлое шипение: «невеста…» и над всем этим свинцовый купол: такова воля Божья.
К счастью, эта оболочка была пробита, когда было еще не поздно.
Ей было тогда около шести лет. Однажды под вечер, когда она, утомленная после своих уроков, неподвижно сидела на низеньком креслице, длинноногий носатый учитель танцев вошел к ней, подталкивая перед собой худенькую девочку с большими черными глазами;
– Ваше высочество, вот ваша первая фрейлина, – и, глупо хихикнув, удалился, с соблюдением всех правил этикета.
Жанна взглянула на это новое для нее лицо. Девочка, стоя посреди комнаты, смотрела на нее исподлобья. Вдруг, высунув язык, она с ненавистью прошептала:
– У, у, нев-веста… Не буду служить тебе…
Сказав это, она кинулась к двери. Но длинноногий идиот-учитель запер дверь – у него была привычка запирать за собой все двери подряд. Путь к бегству был отрезан. Девочка прижалась к дверям, явно ожидая удара, и, терять нечего, несколько раз повторила:
– Невеста, невеста, невеста…
Жанна вскочила. Впервые это грязное, шипящее слово было брошено ей в лицо. Что-то надломилось в ней. Она вся закинулась и стала глубоко втягивать воздух. Ей было никак не выдохнуть. Она упала лицом на диван и затряслась от рыданий. Не было ни голоса, ни слез, только нервические судороги и какие-то страшные, утробные звуки. Девочка посмотрела на нее с полминуты, потом робко подошла ближе.
– Что с тоб… с вами, Ваше высочество? – спросила она тоненьким голоском.
Этот вопрос дал наконец выход облегчающим слезам. Девочка испугалась:
– Ваше высочество. Ваше выс…
– Зачем ты… называешь… меня… выс-сочеством? – сквозь слезы прошептала Жанна. – Видишь, я совсем не высочество… я не выше тебя… Меня зовут Жанной…
– Жанной? – удивленно протянула девочка. – Мне этого не говорили…
– А про… невесту… тебе сказали, да? Ууууу…
– Жанна… не плачь… Ну прости меня, Жанна… Я никогда-никогда не буду больше тебя обижать… Я буду любить тебя…
Девочка и сама уже плакала. Обняв Жанну, она пыталась рукой вытереть ей слезы – но ее прикосновения вызывали все новые потоки. Жанна должна была выплакаться за всю свою коротенькую, нищую плотью и духом, жизнь.
Наконец они успокоились обе. Жанна, крепко прижимая к себе девочку, посмотрела ей в лицо сквозь завесу слез:
– А как тебя зовут?
– Эльвира…
С этого началась их дружба. Эльвира де Коссе, ровесница Жанны, дочь небогатого дворянина, недавно осталась круглой сиротой. Ее дальняя родственница, имевшая кое-какие связи, пристроила девочку в штат принцессы. Место было не Бог весть какое, но для девчонки годилось и это. Родственнице было важно сбыть ее с рук.
Собственно, никакого «штата» Жанне не полагалось, это было только уступкой назойливой даме не желавшей иметь нахлебницу. Однако именно эта назойливость сослужила Жанне неоценимую службу У нее появился друг, жизнь обретала смысл.
Девочки старались разлучаться возможно меньше Учителя и гувернеры несколько раз замечали, что девчонка называет маленькую принцессу прямо по имени Это было, несомненно, вопиющим фактом, но они отмахнулись от него. «Пусть сама отвечает перед королем за свои сумасбродства», – порешили они между собой.
Жанна заметно изменилась, и это была перемена к лучшему. Ей уже не было безразлично окружающее Все разинули рты, когда это молчаливое и безответное существо вдруг потребовало, чтобы Эльвируобучали вместе с ней. Она настаивала даже, но легче было пробить каменную стену, чем пуховую; поняв, что все эти реверансы, изгибы и учтивые мяуканья не приведут ни к чему, она схитрила впервые в жизни стала тайком сама учить Эльвиру тому, чему обучилась за день Эльвира оказалась способной ученицей.
С семи лет Жанну стали обучать языкам: французскому и латыни. Эти занятия доставляли ей большую радость – предмет был по-настоящему интересен. Радовал и учитель, старый профессор, не поладивший с теологами Сорбонны Он рассказывал девочке захватывающие истории из героического прошлого Франции; особенно волновала ее история Жанны д'Арк, ее тезки; они читали греческие мифы в латинских переводах, и вообще это было счастье. Жанна очень любила своего учителя, потому что он никогда не позволял себе каких-либо вольностей или издевательского низкопоклонства. Он относился к ней как к равной – человеку, который хотя и много моложе его, но отнюдь не глуп. Так учили гуманисты.
Однажды летом в замок приехал брат, принц Александр, восемнадцатилетний молодой человек; с ним был французский принц крови, один из предполагаемых женихов. Это было нечто вроде смотрин, и если так, то момент выбран был неудачно: одиннадцатилетние девочки-подростки редко могут пленить взор, а Жанна не составляла исключения. Ее, правда, завили и нарядили, но она чувствовала себя неловко и принужденно в непривычных ей шелках, и поэтому выглядела еще более гадким утенком, чем была на самом деле. Едва взглянув на нее, юноши утратили к ней всякий интерес и заговорили о делах государственных, изображая из себя умудренных политиков. Они говорили по-французски, и Жанна, скромно сидевшая в уголку, понимала почти все. Брат этого не знал. Из разговора принцев Жанна узнала о каком-то бунтовщике, который даже из Таускароры продолжает писать свои возмутительные стишонки и письма. «Он в сто раз хуже этого негодного коммунара Кампанеллы [4]4
Он… хуже… коммунара Кампанеллы– анахронизм – Томмазо Кампанелла (1568—1639) в описываемый момент еще только-только появился на свет. Его знаменитаякнига «Город Солнца», собственно и принесшая ему славу «коммунара», была написана в1602 г., а опубликована в 1623 г.
[Закрыть]! – в негодовании восклицал брат. – На месте короля я завтра же покончил бы с ним!» – «Oh! c'est un miserable!» [5]5
О, это негодяй! (фр.).
[Закрыть]– сочувственно поддакивал француз. У Жанны на языке вертелось сразу сто вопросов: кто такой этот узник, и как его имя, и что это за странное слово «коммунар», и что плохого сделал этот Кампанелла, если брат называет его подлым. Детское любопытство одолевало ее, но она робела этих блестящих юношей, и, кроме того, она была воспитанная девочка: ей крепко вбили в голову, что в беседу старших вмешиваться нельзя. Она так и просидела в своем уголку до самого обеда.
Ее поразило в брате еще и другое. Он был горд и уверен в себе; наглецы в ливреях гнулись перед ним в три погибели. Снимая шляпу, он всегда бросал ее через плечо, будучи уверен, что ее поймают на лету, что иначе и быть не может. Ему-то уж никто не посмеет шипеть вслед оскорбительные слова. Жанна видела, как он походя, точно муху, хлестнул по лицу чем-то не угодившего ему лакея. Она хорошо знала этого низкого хама, досаждавшего ей больше других, и невольно почувствовала злую радость при виде этого, как скривилась гнусная морда этого блюдолиза. Юные принцы через два дня уехали, Жанну и Эльвиру снова нарядили в полотняные платья. Девочкам не терпелось узнать, кто такие Кампанелла и таинственный узник; но старый профессор, услышав от Жанны эти вопросы, поспешно сказал, что он ничего не знает Жанна заметила, что он испугался, и не стала настаивать. Вопросы так и остались вопросами, с тем большим жаром девочки обсуждали случай с лакеем.
– Эльвира, ведь это мой родной брат сделал, – волновалась Жанна. – Если это может он, значит, и я могу… Мне так надоело это шипение за спиной…
Эльвира горячо поддерживала ее. Жанна завела себе прутик, наподобие братниной тросточки, но все не могла решиться, хотя лакей, видимо, решил выместить на беззащитной «невесте» свою царапину на физиономии Видя это, Эльвира решила связать Жанну клятвой.
Вечером, когда все уже легли, она вошла в спальню Жанны. В руке у нее была горящая свеча.
– Жанна, – сказала она, – я люблю тебя и за тебя готова пойти в огонь. Вот – И она провела огоньком свечи у себя по подбородку. – Но ведь и ты меня любишь, да?
– Да, – сказала Жанна.
– Тогда вот, клянись на огне, – торжественно произнесла Эльвира. – Клянись нашей любовью, нашей дружбой, светом дня, что завтра ты ударишь гнусного негодяя Апреаса. И вся моя душа будет с тобою в этот миг.
Эльвира смотрела на нее своими огромными глазами, мерцающими при свете свечи. Под этим взглядом Жанна встала с постели. Лежать было нельзя, иначе какая же это была бы клятва. Она коснулась пальцем огонька. Это было больно. Сдвинув брови, она медленно сказала:
– Клянусь нашей любовью. Я сделаю это. Я так хочу. Пусть боль от этого огня не проходит, пока я не сделаю этого.
Ждать пришлось недолго. Уже утром, проходя по галерее, девочки заметили в конце ее того самого лакея. Не глядя друг на друга, они крепко взялись за руки и пошли ему навстречу. Сердце у Жанны сильно билось, прутик, зажатый в руке, раскалился, как железо. Лакейская морда, приседая и кланяясь, проследовала мимо. Девочки замерли. За их спинами раздалось:
– Невеста, невеста…
Жанна резко обернулась Лакей растерянно остановился, раскрыв рот, – он совсем не ожидал этого.
– Что вы сказали, сударь? – спросила принцесса крови, медленно подходя к лакею.
Тот что-то забормотал.
– Наклонитесь ко мне, – предложила она, и когда тот ошеломленно повиновался – наотмашь хлестнула его по щекам своим прутиком, сначала по правой, потом по левой.
– Можешь выпрямиться, червь, – сказала она. – Если сможешь.
Лакей не смог. Согнутый дугой, он, пятясь и кланяясь, дошел до самого конца длинной галереи, хотя никто не смотрел на него.
С тех пор Жанна больше ни разу не слышала за спиной позорной клички.
Инцидент стал известен королю. Тот ухмыльнулся: «Теперь, пожалуй, только я один смогу называть ее „невестой“», – и велел удвоить суммы, отпускаемые на ее содержание. Однако видеть ее он не пожелал. Впрочем, Жанна не горевала об этом.
Ей шел четырнадцатый год, когда в замке появился человек, оставивший в ее душе глубочайший след. Более того – сформировавший ее душу. Это был герцог Матвей, двоюродный брат короля, один из первейших вельмож Виргинии, бывший государственный секретарь.
Появлению его в замке предшествовали следующие события. Герцог Матвей был воспитан на высоких идеалах гуманистов, ему претили методы управления короля Карла, хотя идеи короля он всецело принимал, а реформы его всемерно проводил. Поэтому они плохо ладили между собой. Когда король заточил в тюрьму поэта Ферара Ланьеля за его «Героические поэмы», герцог Матвей вступился за талантливого юношу и потребовал его освобождения. Король уперся; тогда герцог Матвей на собственные средства издал «Героические поэмы». Они раскупались нарасхват. Королю это не понравилось, но он не стал углублять конфликта, ибо помощь герцога Матвея была ему дороже каких-то стишков. Ланьель и в Таускароре продолжал писать, пребывая в счастливой надежде, что его высокий покровитель вызволит его. Дело тянулось уже четыре года, и король начал было поддаваться, но тут вмешался наследник, принц Александр, и испортил все. Он вдруг нашел в стихах Ланьеля ужаснейшую крамолу и кричал во всеуслышание, что не побрезгует собственными руками удушить подлого бунтовщика. Герцог Матвей, раздраженный долгой борьбой с королем, имел неосторожность вслух выразить свое удовлетворение тем, что не принцу Александру принадлежит решающий голос в этом деле. Юный герой пришел в ярость. В ту же ночь, без чьего-либо ведома, он отправился в Таускарору. Несчастный Ланьель был в его присутствии подвергнут пыткам и под утро задушен. Узнав об этом, герцог Матвей демонстративно сложил с себя обязанности государственного секретаря. Король пробовал урезонить его – один Бог знал, как трудно было королю просить, – но все было напрасно «Я смертельно оскорблен, – отвечал раз за разом герцог Матвей, – служить вам, тем паче сыну вашему, не могу и не буду». Закономерным следствием всего этого был монарший гнев: «Отправляйтесь тогда к черту, к невесте, читайте с ней катехизис! И не рассчитывайте больше ни на что!» Герцог Матвей поклонился и вышел, унося с собой новую, ему казалось, великолепную мысль.
Государственным секретарем был назначен молодой Карл Вильбуа, принц Отенский. Он часто писал своему предместнику, и тот охотно отвечал ему. Они были друзьями и единомышленниками. Через посредство принца Отенского герцог Матвей был столь же хорошо осведомлен о делах королевства и других держав, как если бы он не покидал своего поста.
Король отобрал его обширные владения и дворцы, оставив ему небольшую пенсию. Впрочем, и этого с избытком хватало. Личные запросы герцога Матвея всегда были скромны. Деньги у него шли главным образом на книги, но книги зачастую присылал Вильбуа.
Герцогу Матвею было в это время шестьдесят девять лет. Он был еще крепок на ноги, любил ходить пешком и летом постоянно пропадал в лесу или в полях. Жилищем ему служила западная башня замка, в ней было всего две комнаты. «И этого слишком много, – говаривал он, – ведь не два же у меня тела»
С принцессой-невестой он встретился в лесу. Казалось, их свели общие привычки – Жанна и Эльвира летом тоже бродили, как неприкаянные. Но на самом деле такова была мысль герцога. Он хотел впервые взглянуть на нее без третьих лиц и ненужных формальностей этикета, которые могли стеснить девочку, а для него первое впечатление было решающим.
Для Жанны эта встреча, разумеется, была неожиданностью. Девочки (ибо Эльвира, конечно, была тут же) переглянулись, затем осторожно подошли поближе. Пожилой человек, сидевший с книгой на мшистом камне, поднял на них глаза.
Девочки сделали реверанс.
– Добрый день, – сказали они в один голос. – А мы знаем, кто вы.
– Вон оно что, – сказал старик. – И я знаю, кто вы, вернее, одна из вас.
– И кто же?
– Одна из вас – принцесса Жанна.
– Невеста, невеста, – со смехом закричали девочки. – А которая из нас?
Решить это было непросто. Девочки были одеты в общем одинаково и держались друг с другом как равные. Не знай герцог Матвей королевы Эдмунды, ему пришлось бы гадать.
– Жанна – та из вас, что с голубыми глазами, – сказал он.
– Верно, верно, верно! – запрыгали обе.
– А это, – Эльвира, – заявила Жанна таким тоном, словно Эльвира была тоже не менее чем принцессой.
– Счастлив сделать знакомство, – поклонился герцог Матвей. – Садитесь же. Все люди равны, говорил великий Кампанелла…
– Кампанелла? – встрепенулась Жанна. – Дядя, кто такой Кампанелла?
Герцог Матвей был полон приятных надежд, но такой реакции он не ожидал. С дрогнувшим сердцем всматривался он в чистые голубые глаза племянницы. «Я не ошибся, я был прав, – подумал он. – Это была прекрасная мысль, Ваше Величество: да, мы будем читать катехизис»
– Тебе известно это имя? – спросил он.
– Да! Но только имя… Никто не может нам рассказать об этом человеке. – Жанна держала Эльвиру за руку. – Никто не знает…
– А тебе… – герцог запнулся, – а вам это хотелось бы знать?
– О!
Этот единодушный возглас положил предел сомнениям. Герцог Матвей подробно рассказал девочкам историю этого замечательного человека – гуманиста, ученого и борца за свободу родной Италии. Его перебивали вопросами, радостными и негодующими восклицаниями. Когда рассказ был окончен, девочки посидели тихо, потом Жанна осторожно спросила про узника…
Старик, сидевший перед девочками, вдруг нахмурился и сжал кулаки. Он долго молчал, затем, пересиливая себя, в нескольких словах поведал им о судьбе несчастного юноши Ланьеля.
– Вот его «Героические поэмы», – сказал он, потрясая маленьким томиком, – стихи, которые сделали его бессмертным.
Девочки плакали.
– Не плачьте, дети, – сказал герцог Матвей, – послушайте лучше, я вам почитаю.
И он стал читать глуховато, с волнением:
Когда же видишь битвы поле,
И нет дороги стороной,
И знаешь: волей иль неволей,
Ты должен дать неравный бой…
С этого дня он стал вторым отцом обеих девочек. Они поверили ему все свои горести и радости, и он высоко оценил их взаимную привязанность. Помимо образования, он занимался их воспитанием. Он научил их прежде всего осторожности и хитрости, дабы враги не могли узнать того, чего им знать не должно. С тех пор уже никто из посторонних не слышал, чтобы Эльвира звала принцессу по имени. Он научил их скромности во всем: в одежде, поступках, обращении с низшими себя. Это было очень важно для Жанны, которая после эпизода с тросточкой начала заноситься и мнить о себе слишком много. Он научил их сдерживать свои чувства. И это было очень кстати. Жанна не любила никого, кроме Эльвиры, и не считала нужным скрывать это. В ней проявлялась склонность к раздражительности и крикливости. Эльвира была порывистая, под стать ей. Герцог Матвей научил их не расходовать пламень души на кратковременные вспышки, но поддерживать в ней ровный, добрый свет. Его ученье было тактичным и незаметным.
При всем этом он сам был очень осторожен. Никто не догадывался, что опальный старец под носом учителей буквально перекраивает душу юной принцессы. Те не всегда бывали безглазыми чурбанами; однако, замечая благие перемены в девочке, уже превращавшейся в девушку, они относили это на счет возраста, климата, а еще охотнее – собственных заслуг.
Легко понять, что главное внимание он уделял Жанне. «Твоя судьба извилиста, – говорил он, – ты должна быть готова к тому, чтобы принять власть на свои плечи, а это тяжкое бремя. Почему я так говорю?.. Потому что так оно и есть. Ты можешь стать королевой, монархиней. Я, конечно, не знаю, каким образом это произойдет, и где, и произойдет ли это вообще. Но ты принцесса крови, и ты можешь стать королевой, и ты должна быть к этому готова, а мой долг – подготовить тебя к этому. Прошу тебя отнестись к этому серьезно».
Герцог Матвей не обманулся в своей ученице. Они без устали штудировали Фукидида, Геродота, Платона, Плутарха, Макьявелли, и Юлия Цезаря, и еще многих других. Принц Вильбуа прислал только что появившийся в Виргинии трактат Гуго Гроция «О праве войны и мира» [6]6
…трактат Гуго Гроция– анахронизм – книга голландского юриста Гуго де Гроота (латинизированная форма – Гроций) «О праве войны и мира» вышла в свет в 1625 г.
[Закрыть], написанный, конечно, по-латыни: но Жанна к этому времени уже свободно владела ею. Зная немало языков, герцог Матвей учил девочек испанскому и английскому; они наслаждались, читая Гонгору, Аларкона, Джона Лили и совсем никому еще не известного, молодого актера королевы Елизаветы, Уильяма Шекспира [7]7
…молодого актера… Уильяма Шекспира– анахронизм – в описываемый момент Шекспир (род. 1564) был еще подростком.
[Закрыть]Жанна в шутку назвала себя «королевой Южного флигеля» (в южном флигеле замка жили они с Эльвирой), герцог Матвей был ее «архитайный советник и камергер», а Жанна – «первая и последняя фаворитка». «Такой маленький двор очень удобен, – смеялась она, – каждый человек на виду, сразу замечаешь все интриги, заговоры и политические кружки…» Словом, это были самые счастливые четыре года в ее жизни.
Старый герцог заболел, и болезнь его прогрессировала. В последнюю зиму он уже не мог выходить. Однако он был бодр, много работал – переписывался с принцем Вильбуа, писал какие-то тетради, беседовал и читал со своими воспитанницами. Те уже выровнялись в красивых, молочно-румяных девушек.
В конце февраля он позвал к себе Жанну.
– Я скоро умру, – сказал он, – и пока я еще в полной памяти, я хочу сделать тебе несколько наставлений. Мы не можем предвидеть событий наверняка, но у нас остается право предполагать. Это великое право. Видишь этот ларчик? Ты возьмешь его с собой. Там находятся документы, которые ты прочтешь лишь в том случае, если станешь королевой, – только после коронации. Может быть, он и не понадобится тебе, как знать? Возьми и не открывай до срока. Вот ключ.
Герцог Матвей помолчал.
– Второй мой завет тебе: Эльвира. Ее дружба – самое дорогое, что у тебя есть. Береги ее пуще самой себя. Никогда не пытайся подняться над ней. Даже если ты будешь носить корону, останься для нее просто Жанной – как сейчас. Если не забудешь этого моего завета, тебе будет легче жить.
Он умер в конце марта. Жанна и Эльвира очень горевали. Дружба их стала еще теснее – больше им не к кому было прислониться. В августе, выбрав лунную ночь, девушки пробрались на могилу герцога Матвея и поклялись: быть всегда вместе и не иметь друг от друга никаких тайных мыслей.
В мае следующего года «королева Южного флигеля» стала королевой Виргинии и острова Ре.
– Взгляните на эти розы, отец Игнатий, ими нельзя не восхищаться. В этом мире, где все зыбко, ложно и непрочно, цветы составляют единственную незыблемую субстанцию – субстанцию красоты…
– Вы несомненно правы, досточтимый отец Андроник. Цветы могут приносить наслаждение, но цветы могут и мучить… Правда, я здесь не вижу цветка, представляющего предмет моих мучений. Это цветок Девы…
– Скажу вам на это, почтеннейший отец Игнатий, что вашими родителями несомненно руководил Бог, когда они дали вам имя нашего славного генерала [8]8
…отец Игнатий… они дали вам имя нашего славного генерала– Лойола (1491–1566), основатель и первый генерал ордена иезуитов, носил имя Игнатий (исп. форма Инъиго).
[Закрыть]. Вы словно предназначены для того, чтобы стать исповедником четырех обетов…
Отец Игнатий молча поклонился.
– Итак, перечислите опасные качества цветка Девы.
– Повинуюсь, отец Андроник. Старый король очень плох; не сегодня-завтра его не будет. Господь Бог уже простер над ним свою десницу. Между тем их войска стоят у врат Ломбардии, и ломбардские еретики их ждут. Наследник отца, принц Александр, полон решимости довершить дело своего предместника и завладеть Генуей… Это означает проникновение католиканской заразы прямо в Италию, отец… Не вижу ничего, что могло бы помешать ему сделать это…
– Господь Бог на нашей стороне, и он ниспошлет нам чудо, – мягко сказал отец Андроник. – Мир праху гордого принца Александра… И да ниспошлет ему Господь блаженство рая – желаю ему этого всем сердцем, хотя он и еретик…
Отец Игнатий последовал примеру собеседника и, воздев очи горе, прошептал молитву. Отец Андроник сорвал несколько лиловых цветов, густо обвивавших стену.
– Что вы скажете о глициниях, отец? Не правда ли, они чисты и невинны, как юная королева Иоанна Первая?
– Кто может поручиться, что это не роза, у которой есть шипы?
– Никто, конечно. Но я поручусь, что герцог Фрам не побоится уколоть о них руку… Мы могли бы дать ему ножницы… но они вряд ли найдутся у нас… Поверьте, мне так жаль прекрасных цветов…
– Но когда они растут слишком густо, их обрывают, чтобы они не заглушали других…
– Именно так, отец Игнатий. Поэтому пусть его герцог Фрам колет себе пальцы, пусть будет больше крови, слава Богу, мы умеем претворять кровь в золото не хуже, чем в вино… Тем временем до Генуи никому не будет дела… а цветник Девы придется засадить новыми цветами, и, может быть, их будем сажать мы…
– Дал бы Бог… Я хотел бы обратить ваше внимание, отец Андроник, на одного человека… Это герцог Лианкар… да простит он мне, что я называю его столь фамильярно… Он еще молод, однако он стоит исповедника трех обетов [9]9
Исповедник трех обетов– одна из высоких ступеней в иезуитской иерархии. Выше его был только исповедник четырех обетов.
[Закрыть], по меньшей мере…
– Мы не будем ему мешать… Я думаю, никто не станет оспаривать того, что одному хитрецу не устоять против двоих хитрецов, а тем более троих, отец Игнатий [10]10
…отец Игнатий… они дали вам имя нашего славного генерала– Лойола (1491–1566), основатель и первый генерал ордена иезуитов, носил имя Игнатий (исп. форма Иньиго).
[Закрыть]…
Этот разговор происходил в цветнике одного итальянского монастыря в августе 1574 года, когда Жанна и Эльвира плакали у могилы герцога Матвея. Король Карл уже тогда сильно хворал; принц Александр чувствовал себя вполне королем. Герцог Марвы, первый министр двора, ища занять пост государственного секретаря, всеми силами чернил принца Отенского перед завтрашним монархом. Фортуна улыбалась ему: принц Александр заготовил уже черновик своего первого указа – об отставке Вильбуа. Этого указа он еще не мог провести в жизнь, зато другое – ломбардское – дело было почти целиком в его власти. Армия, возглавляемая молодым итальянским авантюристом, графом Респиги, выступила в поход. Карл был уже не в силах противопоставить сыну свою волю.
12 апреля 1575 года принц Александр внезапно умер. Он не проснулся утром; вызванные медики могли констатировать факт. Видимых признаков отравления не было, а вскрыть труп, да еще члена царствующей фамилии – проще было вскрыть самого себя. Поэтому смерть можно было трактовать только как Божий гнев, что немедленно и было сделано – толкователи нашлись Карла подкосило это известие; он угасал, как свечка. В Толете поднялся переполох. При дворе толковали о наследнике, называя самые немыслимые кандидатуры. Герцог Марвы неотлучно находился у королевского одра; его допускал даже духовник, поэтому никто не смел противоречить.
Вечер двадцать седьмого апреля был последним в жизни короля Карла. Вельможи и сановники молча ждали у дверей. Когда-то грозный повелитель, Карл уже не узнавал окружающих. Губы его шевелились, произнося что-то; ни Лианкар, ни монах не слушали его.
В половине одиннадцатого духовник, наклонившись над постелью, отчетливо спросил:
– Кто унаследует корону и престол Виргинии, Ваше Величество?
Ответа не было. Последний вздох вылетел из груди короля. Лианкар и духовник молча переглянулись.
Вельможи, истомившиеся ожиданием, резко повернулись к двери. Герцог Марвы, стоя на пороге, произнес:
– Король умер. Да здравствует Ее Величество Иоанна Первая, королева Виргинская!
Господа хлынули в спальню, где над вытянутым бессловесным телом короля духовник шептал молитвы…
Предчувствие герцога Матвея сбылось. Жанна стала королевой.
