Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)
Телогреи, со своей стороны, считали, что именно полковник Арвед Горн является их подлинным начальником – после короля. Дряхлый, изъеденный, словно проказой, придворной жизнью, граф Крион – для них не существовал. «Наша кукла», – называли они его.
Взвод телогреев под командой сержанта Ариоля Омундсена освободился с караула в Мирионе. Вернувшись строем в казарму, телогреи переоделись и разошлись кто куда. Им принадлежали целые сутки – до завтрашнего полуденного выстрела. Сержант задержался в кордегардии: у командира всегда были дела, которых не было у подчиненных.
Наконец он снял каску и потер челюсть, сдавленную стальными пластинками подбородника. У него была крупная голова с короткими волосами цвета мокрого сена; но в них, как и в больших усах, прикрывающих рот, обильно пробрызнула седина.
Омундсену было сорок восемь лет. Он был родом с острова Ре, и предками его, судя по фамилии, были выходцы из Дании или Норвегии – он этого не знал и никогда не стремился узнать. На острове Ре все были охотниками и рудокопами; и Омундсен был тоже и охотником, и рудокопом. Он завербовался в армию во время богемского похода, похоронив мать. Плакать о нем было больше некому. Он храбро воевал, отличился в боях, и король лично принял его в новообразованный полк телогреев. Из Венгрии Омундсен вернулся сержантом.
Он переоделся в скромное черное платье и стал думать, как бы ему провести свободное время. Собственно, думать было не о чем. На днях он купил книгу «Правдивое гисторическое описание прошлых дней Великой Виргинии, сочинено доктором Адисом Сильванусом на основании древних летописей, с прибавлением философии самого писавшего. Печатано у Альда Грима в Толете»… и так далее. Сержант предвкушал чтение за бутылкой вина: у него, как у всякого, были свои слабости. Чтобы продлить удовольствие предвкушения, он решил немного пройтись.
Надев круглую буржуазную шляпу, он вышел на улицу. Он шел не торопясь. Торопиться было некуда. Как всякий старый солдат, он умел насладиться свободной минутой, и все вокруг доставляло ему удовольствие – и свежий осенний воздух, и высокое серое небо, и желто-багряная листва деревьев, и камни знакомых домов. Мир был красив.
И жизнь была красива. У дверей одного особняка на скамеечке сидела кормилица с ребенком. Омундсен подошел, поклонился женщине и присел рядом с ней, сняв шляпу.
– Какое красивое дитя, – сказал он мягким голосом, неожиданным для его сурового облика.
– Да, он красавчик, даром что ему всего четыре месяца, – откликнулась кормилица. – Весь в мать, золотце мое.
– Дайте мне подержать ребенка, – попросил он, – вы устали. Он теперь спит, я не потревожу его.
Кормилица осмотрела незнакомца; его вид внушал доверие. Сержант осторожно принял на руки живой сверток. Младенец безмятежно спал в своем шелковом коконе; видны были, только его пухлые щечки и нос, круглый, как пуговка. Омундсен умиленно разглядывал его.
– Милый птенчик… – тихо сказал он. – Сейчас ты милый, но кем станешь ты, когда вырастешь?.. Скорее всего, беспечным гулякой и бретером, но и у тебя, возможно, будут дети, такие же, как и ты теперь… Скажите, чей это ребенок?
– Это сын кавалера Шелавара, сударь, – ответила кормилица. – Я выношу его на воздух, а то что ему за толк лежать в душных комнатах? Скоро наступят холода, вон уже и листья облетают.
– Да, листья облетают… – задумчиво повторил сержант, тихонько покачивая ребенка. – Таков от века установленный порядок мира. Человек рождается, возрастает, совершает добрые или злые дела, и умирает, оставив по себе добрую или худую славу… Природа же бессмертна. Она умирает и возрождается без конца, зато и в славе ей Господом Богом отказано…
Женщина смотрела на него с удивлением.
– Кто вы, сударь? По одежде вы будто ремесленник, а говорите, как священник…
– Я солдат, добрая женщина, – сказал Омундсен. – Священник учит людей, как жить, солдат убивает людей. Но он должен знать, за что он убивает. И солдат всегда верен своему долгу.
Глава XII
ПАРОЛЬ: «ИОАННА»
Motto: Королева Изабелла:
Есть слух, что подняли оружье графы.
Король Эдуард:
Есть слух, что вы сочувствуете им.
Кристофер Марло
Однажды утром сиятельный герцог Марвы, первый министр двора, войдя к себе в кабинет, обнаружил на ворохе бумаг записочку, даже не свернутую от постороннего глаза. Впрочем, она мало что говорила: на ней стояла только дата – 20 октября, и сверху пририсованы были довольно игривые крылышки. Увидев бумажку, всесильный министр ухмыльнулся и задумчиво опустился в кресло.
– Сегодня девятое, – пробормотал он. – Однако…
Он сидел, с удовольствием ощущая поднимающийся во всем теле холодно-горячий озноб, как перед верным выигрышем, который сам лезет в руки. Ему надо было встать, подойти к бюро и из тайного ящика вынуть некий список, но герцогу Марвы не менее других было ведомо наслаждение предвкушения.
– Торопятся… – бормотал он. – Торопятся жить, торопятся умирать… Это их право, да, это их право…
Наконец он встал и вынул список. Долго изучал его. Затем с улыбкой гурмана отметил несколько имен.
– Но как кстати, господа, – шептал он при этом.
Отставив руку, он долго любовался крестиками, сделанными и в списке.
– Кстати, господа, очень кстати! – шепотом воскликнул он, беззвучно ударив кулаком по столу.
В этот вечер телогреев выстроили – всех, свободных от очередного караула. Им велено было взять огнестрельное оружие и как можно больше зарядов. Они получили приказы и с наступлением сумерек тихо, поодиночке (это было подчеркнуто особенно: собраться незаметно) разошлись по назначенным постам. Они перекрыли все улицы, ведущие к Аскалеру.
Взводу Ариоля Омундсена досталась улица Ресифе. С Влатры дул холодный ветер; небо, заваленное тучами, было черно, как могила. Обычно молчаливые телогреи шепотом переговаривались. Их удивил и взволновал необычный приказ. Сержант, завернувшись в плащ, молча стоял у стены.
– Послушайте, сержант, – спросил наконец один из телогреев, – не знаете ли вы, зачем все это?
– Не знаю, товарищ, – сурово ответил Омундсен. – Во всяком случае, мы здесь исполняем свой долг. Ступайте на место.
У него был тонкий слух. Далеко-далеко за Влатрой, на колокольне собора Омнад, пробило два часа. Тьма была хоть глаз коли.
К нему подскочил телогрей, стоявший на углу:
– Сержант, на набережной группа людей. Идут на нас.
– Много?
– Думаю, с полсотни.
Одним движением Омундсен выпутался из плаща.
– К стенам! – скомандовал он шепотом, но его отлично услышал весь взвод. – Мушкеты!
Послышался беспорядочный топот. Шли толпой. Тем хуже для них. Сержант вышел на середину улицы: он был командир, он был обязан рисковать собой.
– Кто идет? – спросил он, подняв пистолет.
Ему ответил нестройный залп. Пуля с визгом стукнула в каску и отлетела, оглушив его. Он не услышал, как из толпы крикнули:
– Прочь с дороги, пес, волки идут!
– Огонь! – крикнул Омундсен и выстрелил сам. Пыхнули мушкеты телогреев. Перехватив пистолет за дуло, Омундсен кинулся вперед, увлекая за собой солдат «Кто-то предвидел это», – успел подумать он.
Робко брезжило утро. Перестрелка давно затихла на всех улицах, ведущих к Аскалеру. Впрочем, в мрачном доме на улице Витольмус никто не слышал ее и тогда, когда она была в разгаре: было слишком далеко. В этом доме стояла напряженная, болезненная тишина. Герцог Фрам, кусая губы, смотрел в черное окно.
– Почему никого до сих пор нет? – с усилием сдерживая себя, говорил он стоявшим за его спиной Кейлембару и баронету Гразьенскому. – Взяли мы наконец Аскалер или нет? Почему до сих пор не привезли даже француза? – Он резко обернулся. – Почему тихо, черт меня возьми вместе с вами?! Эта тишина выводит меня из себя!
Тяжело дыша, ворвался граф Респиги.
– Подступы к дворцам забиты телогреями! Наши люди погибли и бегут! Кто-то раскрыл наши планы! – выкрикнул он.
Сиятельный герцог Правона и Олсана, в прострации лежавший в кресле, позеленел и схватился за сердце:
– Господи Боже мой! Я так и знал!
Кейлембар молча вышел. Герцог Фрам, сцепив зубы, с каким-то интересом посмотрел на исковерканные страхом лица Респиги и баронета Гразьенского.
– Снова предательство, – констатировал он. Когда положение наконец-то выяснилось, к нему вернулось спокойствие. – Снова предательство, – повторил он. – Вы верите в высшие силы, господа? Что до меня – я очень хотел бы знать, какая ползучая гадюка олицетворяет эти высшие силы…
Баронет Гразьенский не выдержал его взгляда.
– Вы подозреваете меня?..
– Что?.. Ах нет, нимало… На это нужен особый талант…
Несмотря ни на что, сеньор Гразьена запетушился:
– Я не совсем понимаю ваших намеков, ваше сиятельство…
– Не трепещите крыльями, – оборвал его Фрам. – Скоро вам их и без того опалят.
Герцог Правон и Олсан кажется, был в обмороке. Граф Респиги воскликнул, стуча зубами:
– Что же мы время теряем? Надо бежать! Через час будет поздно!
– Уже давно поздно, – с улыбкой фаталиста произнес Кейлембар, появляясь в дверях. – Я только что узнал: ворота города заперты. Мы в мышеловке, как и следовало ожидать. – Выдержка у него была неимоверная.
– Город велик… – пробормотал граф Респиги, желая подбодрить себя.
Он ждал, что другие тоже скажут что-нибудь утешительное, но Фрам безжалостно погасил и этот слабый огонек:
– Предавший нас имел прежде всего поголовный список нашего братства…
Ему словно доставлял удовольствие страх Респиги-младшего.
Вошли граф Фарсал и маркиз Гриэльс, без кровинки в лице, поддерживающий левой рукой правую, висящую на перевязи. Скоро собрались почти все. На лицах господ был ужас: им уже мерещилась Таускарора, плаха и вообще черт те что. Один Кейлембар был невозмутим и спокойно стоял у стены.
Уже совсем рассвело. Ненужно желтели свечи.
– Где Баркелон? – спросил Фрам.
Никто не ответил ему. Герцог не повторил вопроса. Он прошелся по комнате, посмотрел на всех.
– Вы бы присели, господа, – буднично сказал он. – Пожалуй, я велю подать завтрак. Самое время подкрепиться в ожидании телогреев. Они могут заставить себя ждать, у них нынче много хлопот…
Между господами прошло легкое движение. Никто не решился подать голоса, но глазами все показывали друг другу: «Он с ума сошел…»
Фрам, не обращая на них внимания, продолжал неторопливо ходить взад и вперед, глядя в пол. Казалось, он размышляет над тем, где теперь искать выход, но, как ни странно, об этом он не думал вовсе. Выхода не было, и не стоило понапрасну ломать голову. Благородные соратники герцога Фрама были бы окончательно убеждены в том, что он спятил, если бы могли прочесть его мысли. Он восхищался Кейлембаром: тот вел себя как хорошо воспитанный гость на скучном вечере, а ведь ему более, чем всем остальным, пристало в отчаянии кусать кулаки. Ведь этой ночью, только что, погиб его батальон, триста дворян, его верных вассалов, триста шпаг, выкованных им самим…
Он пожертвовал ими для общего дела.Теперь он погиб бесповоротно. Если ему и удастся спасти жизнь, он – человек вне закона, преследуемый, неимущий, эмигрант, который не сможет найти даже пропитания. Ибо ни во Франции, ни во Фригии, ни в Риме, нигде – неудачников не жалуют.
И вот он стоит спокойно, как будто даже подавляя зевоту, тогда как остальные… Это единственный, кого здесь можно уважать.
О себе Фрам не думал.
Из-под бахромчатой скатерти, доходящей до полу, торчал белый клочок бумаги. Он торчал углом, словно кошачье ухо. Он дразнил: подними меня. Фрам смотрел на него и тут же забывал, как только белый треугольник исчезал из поля зрения.
Какой-нибудь осел обронил в суматохе, в первый час после полуночи, когда все в этой комнате дрожало в предвидении великих дел. Горячими голосами предлагались новые планы. Кейлембар требовал тишины, виртуозно ругаясь. Фрам собственноручно писал на таких вот клочках бумаги лозунги отрядам, чтобы не перепутались в темноте.
Теперь все это чушь, игра в Брутов. Лишний документ против волков.
И все же белый уголок дразнил: подними меня. Он как будто бы даже дергался от нетерпения. Герцог лениво нагнулся и поднял бумажку.
Он развернул листок, приготовившись состроить скучающую мину, но не успел сделать этого. Все мускулы его напряглись, а сердце забилось против воли. Он яростно сжал зубы, подавляя в себе желание заглянуть под стол. Словно бы чей-то вкрадчивый голос прошептал ему в самое ухо:
«Господин волк, вечером 20 октября в воротах „у дороги на Гантро“ будут стоять полупьяные красные колеты. Пароль: „Иоанна“. Можете быть совершенно спокойны – ни одна душа в городе не знает, где расположено ваше логово. Запомните, пароль: „Иоанна“. Счастливого вам пути, господин волк, и да хранит вас Бог».
Лианкар вошел без доклада.
– Простите, Ваше Величество, – бросил он, – сейчас не до церемоний.
Жанна подскочила с места.
– Что случилось?
– Не пугайтесь, Ваше Величество, – сказал он, подходя к ней, – все уже позади.
Разумеется, она испугалась. Он, собственно, этого и хотел. Глядя в ее расширенные глаза, он четко, деловито доложил:
– Я раскрыл гнусный заговор против Вашего Величества. Сегодня ночью была сделана попытка овладеть дворцами, захватить Ваше Величество и арестовать преданных вам министров. Заговорщики разбиты, часть их уже арестована. Военной силой заговора были гвардейцы Кейлембарского батальона. Во главе заговора стоят подлые изменники герцог Фрам и принц Кейлембар, с которыми Ваше Величество обошлись столь милосердно и справедливо. Это все, Ваше Величество, что я знаю сейчас.
При первых звуках этих невероятно страшных слов Жанна почти физически ощутила присутствие чего-то черного, не имеющего определенного образа; ясно было только, что этонадвигается все ближе и сейчас раздавит, уничтожит ее. Она едва удержалась, чтобы не оттолкнуть руками этот призрак. Все-таки ей не хотелось, чтобы Лианкар видел этот жест; она попятилась, села в кресло и вцепилась в подлокотники. Косточки пальцев побелели от напряжения.
Наконец черный призрак потускнел и опал: герцог Марвы перестал говорить. Кажется, она должна была что-то сказать, но ей не хватало воздуху Тогда Лианкар добавил:
– Я взял на себя смелость отрядить верхние полки телогреев и Отенский батальон на подавление мятежа. Мушкетеры охраняют дворцы, жизнь Вашего Величества в полной безопасности. Ворота города заперты, не знающий пароля не выйдет за стены. Мы выловим всех изменников, которые находятся сейчас в Толете.
Жанна несколько раз пыталась заговорить, но голоса не было. Наконец она прошептала:
– А в городе… идет сражение?
– О нет, Ваше Величество, бой прекратился с рассветом как только изменники поняли, что их дело проиграно. Сейчас по всему городу идут розыски. К ночи все будут взяты под стражу.
– Спасибо вам, сударь… – прошептала Жанна.
– Время не ждет, Ваше Величество… Простите, я должен мчаться в Мирион…
– Да, да… Поезжайте, герцог, я полагаюсь на вас…
Лианкар отдал короткий военный поклон и вышел, не поцеловав ей руки. Это было сделано не без умысла. Он хотел показать ей, что в случае нужды он сразу превращается из гибкого придворного в твердого, быстрого в решениях, солдата. Впрочем, он старался напрасно: Жанна ровно ничего не заметила.
Она была близка к обмороку. Только сейчас ей стало по-настоящему страшно – когда она представила себе то, что чуть-чуть не случилось этой ночью, пока она спокойно спала и ничего не знала… Она представила себе, как ее неожиданно будят, как ее слепит пляшущий свет факелов и сверкание лат и копий, представила себе, как ее, теплую со сна, вытаскивают из постели перед Фрамом и Кейлембаром… Именно так все могло быть этой ночью, пока она спала и ничего не знала… «Господи! За что? За что они так ненавидят меня? Ведь я желала им добра. Железный принц Кейлембар… Недаром я боялась – да, именно боялась! – его лица. Но я совсем поверила в него, когда он подарил мне своих гвардейцев, я не могла и подумать, зачемон подарил их мне… Страшный герцог Фрам, которого опасался даже мой наставник и которого я боялась заочно… он оказался совсем не страшным, когда он был вот здесь, в этой комнате, и благодарил за мою монаршую милость… Боже мой! Мы поговорили о книгах, которые он читает, мы беседовали о философии… И уже тогда, две недели назад, произнося какие-то фразы об Аристотеле, он уже знал сроки – вот эту ночь, когда я спокойно спала… Да, теперь я помню его взгляд – это был взгляд палача, пришедшего посмотреть на свою жертву, да, да… Именно так он и смотрел на меня… Боже мой, Боже мой!»
Жанна застонала в голос. Ее колотила нервная дрожь; крепко сжимая подлокотники, она полулежала в кресле, чтобы не бежать куда глаза глядят, от смертного ужаса, охватившего ее всю.
Так прошло немало времени. Тишина постепенно успокаивала ее. Девушка перевела дыхание, отпустила подлокотники, обеими руками вытерла лицо, покрытое холодным потом.
«„Боюсь, что старые распри не забыты“. Так сказал Вильбуа. Я не поверила ему, но он был прав. Вот она, ненависть, передаваемая в наследство, от отцов к детям, от предков к потомкам. Я думала, что мягкостью и теплотой смогу растопить этот старый лед, я, можно сказать, собственной грудью прикладывалась к нему, а мне ответили ножом! Так, господа! Ну, если вы наследуете ненависть, то и я – что бы там ни было – я тоже дочь своего отца. И мне тоже кое-что передано в наследство. Я королева Виргинии, я. Правление королевы Иоанны начинается сегодня».
Жанна встала. Ноги держали ее твердо.
– Стыдно, Ваше Величество, – сказала она вслух, – вы плохо усвоили уроки герцога Матвея. – Вы решили, что раз вы королева, то вас любят все, и вы стали устраивать маскарады и показывать господам свои ножки. А господа тем временем свивали вам петлю, Ваше Величество, и вы только с Божьей помощью не угодили в нее. И не оправдывайтесь тем, что вы рассчитывали воздействовать на господ мягкостью, – герцог Фрам и принц Кейлембар только посмеялись бы над вашими оправданиями. Сегодня вы получили урок, Ваше Величество, так будьте же королевой, parbleu [33]33
Черт возьми! (фр.).
[Закрыть]!
Она совершенно овладела собой. Ей захотелось в город, видеть все своими глазами.
– Карету, конвой, – резко сказала она влетевшему на ее звонок дежурному офицеру. – Я еду в Мирион.
Затем она позвала Эльвиру, приказала подать дорожный плащ.
«Вот вам и еще урок, Ваше Величество, – сказала она (про себя, потому что Эльвира застегивала на ней плащ), – вы поверили в Кейлембара, а он оказался изменником. Вы сомневались зато в герцоге Марвы, а он оказался вашим вернейшим слугой»
Мушкетеры охраняли Аскалер. Все двери, галереи, ворота были под прицелом из мушкетов. Там, где обычно они стояли поодиночке, сегодня их было трое-четверо. Впрочем, подобная предосторожность сейчас была излишней, даже смехотворной: мятежники могли проникнуть во дворец разве что с целью спрятаться от разыскивающих их телогреев.
Грипсолейль, охранявший, в числе прочих, Садовую лестницу, разумеется, отлично понимал это и даже выразился в том смысле, что сейчас они охраняют не королеву, а страх королевы.
В патруль Садовой лестницы входили, кроме него, ди Маро и ди Биран; четвертым был Гилас – приятель ди Бирана, в остальном же личность довольно серая. Мушкеты на сошках были нацелены на стеклянную дверь, за которой виднелся внутренний сад. «Патрулировать» никто из мушкетеров и в мыслях не имел. Они сидели на ступеньках мраморной лестницы, отлично видя все, что делается в саду, – вернее, что делалось бы в саду, так как в саду не было ни души. В этот уголок дворца редко заходили – но даже если бы зашли, то мушкетеры услышали бы шаги издалека: за их спинами был длинный гулкий коридор.
Гарантированные от всех случайностей, мушкетеры заскучали. Грипсолейль принялся, по своему обыкновению, чесать языком.
– Я был прав, господа, – говорил он, – когда пророчил вам насчет кейлембарских молодцов. Они осмелились посягнуть на королевскую власть и погибли. За дело, – прибавил он довольно двусмысленно. – Осталась вторая часть моего пророчества: доля участия в заговоре сиятельного герцога Марвы. К сожалению, здесь вы не получите столь же явных доказательств моей правоты, ибо дело это сварили келейно, поскольку оно деликатного свойства и может скиснуть от нескромных взоров. Ясно одно – заговор продан, продал же его Лианкар…
– Мне интересно, откуда вы берете такие сведения, – сказал ди Биран, удерживая негодующий жест ди Маро. – Уверенность, с которой вы все это сообщаете, заставляет думать, будто вы, прошу извинить, причастны к заговору…
– Я обязан этим, как вы их называете, «сведениями», сударь, исключительно моей логике, – самодовольно ответил Грипсолейль. – Я сопоставляю известные всем факты и мысленно довожу их до логического конца. Как вы видели, я не ошибался.
– А, – сказал ди Биран. – В таком случае вам следовало бы, наверное, быть первым министром у королевы.
– Или где-нибудь в другом месте, – заметил ди Маро, не совладавший со своим голосом.
– Уж не намереваетесь ли вы угрожать мне? – спросил Грипсолейль тоном искреннейшего изумления.
– Мне просто не нравится ваша логика, – отрезал ди Маро. – Я вижу в ней стремление оклеветать совершенно неизвестного вам человека. На мой взгляд, это недостойно дворянина.
– В самом деле, – поддержал ди Биран. – Мы лишены вашего пророческого дара и видим только то, что Лианкар честно выполняет свой долг.
– Ну и отлично, – сказал Грипсолейль, – и не произносите имени Лианкарова всуе, да еще так громко. А то как раз лейтенант нагрянет… Сойдемся на том, что мне не нравится эта французская рожа…
– В это можно поверить, – желчно сказал ди Маро. – Слишком многие рожи вам не нравятся.
– Ну да, и разве я не прав? – нараспев спросил Грипсолейль. – Двор подл, дворянство развратно… Благородных имен много, но благородных душ мало: мужчины негодяи, женщины безнравственны. – И он засвистал какой-то похоронный мотив.
Маро с досадой дернул плечами, но промолчал. Воцарилась тишина.
– Выпить бы сейчас… – пробормотал Гилас, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– И при хорошей девочке на закуску, – подхватил Грипсолейль. – Ди Маро, не обижайтесь на меня. Вы любите некоторых вельмож, я – нет, но мы с вами, кажется, одинаково любим женщин. Я знаю, вы не из породы монахов, и ди Биран может подтвердить…
Ди Маро не сразу, но отошел. Грипсолейль втянул его в оживленную беседу о женских прелестях. Этот предмет был близок и понятен всем. Ди Маро сообщил, что ныне взял в осаду некую дворяночку, «надоело третье сословие».
– Девицу? – полюбопытствовал Грипсолейль.
– Нет, мужнюю жену, – усмехнулся ди Маро. – Это самое лучшее. Девицы приятны, спору нет, но до них куда труднее добраться, их надо всему учить, а это требует терпения. К тому же некоторые девицы настолько глупы, что пытаются навязывать кабальные обязательства. Это уж ни на что не похоже. Вдовы также страдают этим последним недостатком. Мужняя жена не имеет ни одного из перечисленных изъянов. Она часто изобретательнее и щедрее вдовы, ибо, во-первых, сказано, что нужно восемнадцать мужчин, чтобы одну женщину полностью удовлетворить, во-вторых, наставить мужу рога женщина считает мало не своим долгом. Это плод запретный, и потому он так привлекателен для женщин…
Ди Маро увлекся. Все слушали его лекцию с большим интересом, и настроение было самое мирное, но Грипсолейля черт дернул за язык, и он, разумеется, не удержался:
– Лично я, – заявил он, – предпочел бы королеву, если бы был выбор. Даже если она и девица. Помните, господа, праздник летом в замке Л'Ориналь? Какая она была миленькая и вкусненькая в своем мальчишеском костюмчике и сапожках?.. Эх, черт, подумал я, вот снять бы с нее сапожки и все остальное – вот где можно было бы порезвиться… Ну и конечно, пока я глазел и разевал рот, этот рыжий верзила Камарт из взвода ди Ральта сбил с меня шляпу…
Ошеломленный ди Маро не успел и слова сказать, как Гилас брякнул:
– Я скорее взял бы Черного Принца. Я сторонник брюнеток.
– О вкусах не спорят, – сказал Грипсолейль. – Самое печальное то, что девочка достанется этому поганому французу… Ну, пусть бы Вильбуа, я согласен – так нет же, Вильбуа теперь далеко, а этот здесь… Организовал заговор, тут же его продал, извольте платить за верную службу! Ваше Величество, не угодно ли поднять платьице?..
Ди Маро вскочил:
– Еще одно слово – и я убью вас на месте!
– Ну зачем же, – лениво ответил Грипсолейль, глядя снизу вверх на разъяренного ди Маро. Он нисколько не испугался. – Хотите честную дуэль, как принято между благородными дворянами? Пожалуйста, я готов, как только нас сменят, что, надеюсь, произойдет скоро… Секунданты налицо. Идет?
– Возьмите! – Ди Маро кинул ему свою перчатку.
– У меня нет, – сказал Грипсолейль, ловя ее на лету. – Я заложил свои в кабаке. А эти у вас откуда? Первые знаки благосклонности мужней жены?
Ди Маро отсел на другой край ступеньки и там фыркал, как кот. Грипсолейль, играя желтой кожаной перчаткой, подсыпал соли на его раны:
– Неплохая вышивка… и совсем еще не потерлась… Вы счастливец, ди Маро, если вас так любят женщины… Не сердитесь, ди Маро, я никогда не желал вам зла… Если хотите, я дам вам фору в два удара, обрежьте мой длинный язык…
Ночь опустилась черная и плотная, классическая ночь для злодеев, желающих привести в исполнение свои злодейские замыслы – или скрыться, если замыслы не удались.
Гвардейцы Марвского батальона, стерегущие запертые Гантранские ворота, меньше всего думали об этом На улице было холодно, зато в караулке трещал очаг и багрово светилось вино в бутылках. Добрые господа помнили о солдатах, которые вынуждены терпеть холод и дождь во имя служения королеве. Поэтому солдатам оставалось только восхвалять господ. Лейтенант, сидящий во главе стола, подавал пример. Время от времени он высылал кого-нибудь посмотреть, все ли в порядке. Разумеется, все было в порядке.
Один из гвардейцев, Монир, чернявый и тщедушный субъект, вел себя иначе, чем другие. Никто ни о чем не думал, он один был погружен в размышления. Все были уверены, что беспокоиться не о чем, – Монир, казалось, был обратного мнения на сей счет. Он то и дело выскакивал на улицу, отговариваясь тем, что угорел от жары; впрочем, на него никто не обращал внимания. Монир явно кого-то ждал и нервничал. Когда пробило одиннадцать, он вышел на улицу и стоял там, коченея от ветра. Прочие гвардейцы не заметили его отсутствия: они играли в кости.
Около половины двенадцатого к воротам подъехала группа всадников. Качающийся над караулкой фонарь позволил разглядеть, что их было человек двадцать, они были в монашеских плащах, под капюшонами.
Монир шагнул им навстречу.
– Пароль? – спросил он с сильно бьющимся сердцем.
Герцог Фрам скрипнул зубами: надо было произнести ненавистное имя… Проползло несколько страшных секунд молчания. Наконец он выдавил, дотронувшись рукой до лба:
– Иоанна…
Вышел лейтенант, привлеченный стуком копыт.
– Кто такие? Пароль?
– Они знают, – поспешил вмешаться Монир. Ему уже мерещились вынутые пистолеты. – Это члены конгрегации Мури, едущие в Марву, я не ошибся, господа?
Передний всадник ответил;
– Нет. Мы торопимся.
– Сию минуту! – засуетился лейтенант. – Эй, отпереть!.. Чертова погодка, господа мурьяны, вы рискуете промокнуть до костей, начинается дождь. Но святая служба не терпит проволочек, я понимаю. Видимо, по делу проклятых мятежников?..
Монир был близок к обмороку. Однако другой всадник строго, но спокойно ответил:
– Мы не имеем права говорить о нашей святой службе.
– О да, конечно! Я понимаю! Сейчас вас выпустят! Может быть, по стаканчику вина на дорожку, господа?
Фрам не слышал всей этой болтовни. Он был зол и мрачен, как окружающая его ночь. Все, кроме него, были уверены, что это спасение; он не сказал им, что это могла быть и ловушка. Лично он готов был поклясться, что это именно ловушка. Но когда обнаружилось, что это отдушина, сердце его переполнилось яростью, тем более жгучей, что она была бессильна. Она заполнила его всего, не оставив места даже для самой маленькой искорки радости. В самом деле, радоваться было нечему. Его выследили и провели, как мальчишку, а теперь его выпускают – играй дальше, заговорщик, пока нам это выгодно! И он бессилен! Совершенно бессилен! О Бог и все его ангелы!
Сат-тана, как говорит Кейлембар, он совсем не уверен, Что не увозит в числе двадцати двух, что едут с ним, того же французского шпиона, который предал их и теперь по указке патрона выводит их из западни. Но кто это? Кто?! О, если бы знать!.. «Иоанна»… Лианкар придумал все, даже и это последнее унижение. Ну хорошо же, он и заплатит за все. Сиятельный герцог допустил ошибку в этой игре – он дал нам уйти. «Вы просчитались в октябре семьдесят пятого, ваше сиятельство» – так скажут этому красавчику, когда он повиснет на дыбе…
…Ворота наконец отперли. Лейтенантишка крутил шляпой, что-то дружески кричал. Лигеры отвечали ему словами и жестами. Уж эти-то рады, что вырвались Трусливое племя, вот уж воистину волки…
Слава Богу, все сошло благополучно. Монир вернулся в караулку, дрожащими руками налил стакан вина и судорожно выпил.
