Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)
Нет, нет, это невозможно.
А потом все начиналось сызнова – мраморный Давид проходил сквозь стену, и она ощущала твердость его груди, щекотание бородки – и корчилась под своим королевским пологом, кусая подушки…
Пока она терзалась, другие без колебаний шли к своей цели. Однажды дохлая моль Эмелинда, ханжа и наушница, конфиденциально сообщила ей:
– Ваше Величество, я не считаю себя вправе скрывать от Вашего Величества премерзостные дела этой беглой испанской еретички, Анхелы де Кастро… У нее есть любовник…
Вспыхнув, Жанна резко спросила:
– Откуда вы знаете?
Бледная физиономия Эмелинды осталась бесстрастна:
– О Ваше Величество, я сама видела… У мадемуазель де Кастро юбка на потайных крючках, она распахивается снизу доверху… Вчера в Бархатном коридоре к ней подошел кавалер ди Сивлас, из Отенского батальона, я хорошо видела. Он поцеловал ей руку, а потом мадемуазель де Кастро расстегнула свою юбку и дала ему поцеловать свои колени и выше… И при этом она весело смеялась…
Жанна сцепила зубы: «Почему бы ей не смеяться?»
– Это все, что вы видели? – спросила она.
– Да, Ваше Величество…
– Хорошо, благодарю вас, – сказала Жанна. – Ступайте, я приму меры.
Разумеется, она не приняла никаких мер, но она пошла в Бархатный коридор, с узкими окнами и темноватый, оттого что стены его были обтянуты вишневым бархатом. Там никого не было, но Жанна и не ждала никого увидеть. Ей важно было увидеть место, где Анхела так легко и свободно отдавалась тому, кого она любит… Жанна почувствовала нечто вроде зависти…
– Почему Анхела может, а я не могу? – прошептала она. – Почему она не гасит своих желаний, а я должна бороться с ними? Потому, что я королева, а она просто фрейлина? Вздор – ведь мы теряем и приобретаем одно и то же. Просто – я трусиха, а она решилась… Ну и поделом мне.
В конце коридора появилась девушка в красном фрейлинском чепчике, с юркими черными глазами и острым, несколько лисьим профилем. Это была Анхела Может быть, она пришла сюда в надежде встретить своего возлюбленного? Заметив королеву, Анхела пробормотала извинение и хотела скрыться.
– Анхела, подойдите ко мне, – позвала ее Жанна.
Анхела повиновалась. Жанне сразу бросилась в глаза тройная полоса мелких жемчужин, которая шла от пояса ее черной юбки до самой земли – теперь она знала, для чего это…
Под ее пристальным взглядом Анхела смутилась. Она сделала реверанс и стояла, опустив глаза.
– Что-то я хотела сказать вам… – рассеянно проговорила Жанна. – Забыла… Да, вот что… – Она коснулась рукой плеча Анхелы и посмотрела ей в лицо. – Я желаю вам счастья… – И, быстро повернувшись, пошла прочь.
Анхела вдруг стала ей даже ближе, чем Эльвира.
Вечно это тянуться не могло. Надо было принимать решение, и она сказала себе со всей твердостью: «В замке». Когда она сидела в карете, сердце ее стучало так сильно, что она всерьез боялась, как бы Эльвира не услышала этого стука. Но Эльвира сидела тихая и сумрачная и не заговаривала с ней.
Они вообще почти не говорили друг с другом последнее время. Эльвира больше не добивалась от нее разгадки, и, оставшись вдвоем, они с трудом могли выдавить из себя несколько ничего не значащих фраз.
Узнав, что взвод лейтенанта Бразе находится еще в Толете, Жанна облегченно вздохнула: это была словно отсрочка перед казнью. В замке было тихо и малолюдно, господа должны были приехать попозже. Жанна вставала рано, и они с Эльвирой шли купаться, затем завтракали, затем гуляли – все это молчком.
На пятое утро она проснулась раньше обычного, и ей зачем-то вздумалось выйти на балкончик над входом Она сразу увидела его на самой середине двора – он оглядывал строй своих мушкетеров. Жанна не ожидала увидеть его так скоро, но главное – так негаданно; она думала, что сначала стороной узнает о том, что он в замке… Ноги ее ослабли, сердце оторвалось – она не смогла бы убежать, даже если бы захотела.
Он тоже увидел ее. Она ужаснулась Он был прекрасен, ее Давид, но он был бледен, худ и измучен, глаза его были как огромные черные провалы – все из-за нее. Он не умолял, он сурово требовал: решись.
Жанна с трудом поняла любезную фразу капитана, с трудом что-то ответила. Эльвира ждала ее напрасно: она одна убежала на речку, бултыхнулась в холодную воду и плавала, пока не посинела. Стуча зубами, она сидела на камне, когда появилась Эльвира с купальной простыней Жанна ждала вопросов, упреков и приготовилась резко ответить ей; но Эльвира подошла к ней, молча опустилась на колени и принялась энергично растирать ее тело, покрытое гусиной кожей. Тогда Жанна не выдержала, припала к ней и расплакалась.
– Прости меня, Эльвира, прости меня… – всхлипывая, повторяла она. – Мне так стыдно перед тобой… Эльвира, душенька моя, прости меня…
Эльвира ласковыми движениями помогала ей одеться, но молчала. У нее была тайная надежда, что Жанна нечаянно выдаст себя. Больше всего ей хотелось помочь Жанне, но, не зная ее беды, Эльвира не знала, как ей помочь.
Однако Жанна ничем не обмолвилась; она только плакала взахлеб и с каким-то исступлением умоляла простить ее. Разумеется, Эльвира не пожалела нежности, чтобы успокоить Жанну. Они просидели на камне до полудня, а потом умиротворенно обедали, так как завтракать было уже слишком поздно.
Эльвира предупредила итальянских музыкантов, что сегодня Ее Величество желают насладиться их искусством. К сумеркам все было готово. Концерт состоялся в Большом зале, слушателей было всего трое: Жанна, Эльвира и Анхела. Света было нарочито немного – одни небольшие свечки под красными колпачками на нотных пюпитрах, ибо музыку приятнее слушать в полумраке Чембало, гобои, скрипки, кларнет, спинет. Два очаровательных женских голоса – альт и сопрано. Чистые, нежные переливы и изгибы мелодий. Музыканты играли сбольшим вдохновением – они видели, что царственная слушательница впивает их музыку всем своим существом. Она сидела неподвижно, склонив голову на руку, только пальцы другой ее руки слабо шевелились в такт, словно бы ощупывая мелодию; все ее лицо светилось, глаза блестели влажно и счастливо.
Музыка наполнила ее душу возвышенным, холодноватым покоем. Она сдержанно поблагодарила музыкантов и ночью спала без сновидений, тихим детским сном.
Этого успокоения хватило не надолго – всего до утра.
Жанна не задавалась вопросом – любит ли он ее Конечно, любит. Она чувствовала это, даже не видя его, она чувствовала это сквозь стены.
Остановка была только за ней.
Но время, как тонкая раскаленная проволока, проходило сквозь нее; она мучилась, но не имела сил прекратить свои мучения.
Приехали господа, но не докучали ей делами, это, несомненно, придумал Вильбуа, и Жанна была благодарна ему за это. Сама она предпочитала никого не видеть и сидела одна в своем кабинете. В Толете терзания наступали ночью; здесь же они не отпускали ее и днем.
Думать было не о чем – все было давно передумано Жанна, как привязанная, сидела за столом и застывшим взором впивалась в золотое узорное плетение стенной панели. Здесь была ее тюрьма, ее роскошная клетка, она была королева, а не Анхела де Кастро, она не могла вырваться отсюда, она была обречена терпеть здесь свою боль, не имея права даже пожаловаться, закричать Узорные завитки злорадно шевелились: ты наша, мы не выпустим тебя, ты наша навеки… Панель вытягивала сотни золотых кошачьих лапок, эти лапки выпускали острые золотые коготки… Жанна тяжело дышала, глядя на этот ужас Крик родился в ее груди, подступил к горлу ему хотелось на волю, но золотые коготки не пускали его. Не сводя с них расширенных глаз, Жанна с великим трудом встала и попятилась от стола…
С тяжким звоном упал на пол серебряный подсвечник. Жанна охнула и закусила пальцы. Тут же влетела дежурная фрейлина:
– Ваше Величество, что с вами?
Жанна бессмысленно посмотрела на нее, затем быстро сказала.
– Пошлите за капитаном Милье.
Фрейлина исчезла. Жанна, стиснув зубы, смело подошла к стене и потрогала завитки. Она больше не шевелились.
– То-то, – пробормотала она. – Присмирели небось? Еще посмотрим – я ли для вас, или вы для меня…
Капитан де Милье со всем почтением сделал поклон, потом другой – Ее Величество не изволили заметить его Тогда он со всей осторожностью кашлянул и звякнул шпорами. Жанна подняла на него глаза. Зачем она позвала его?
Заметив ее недоуменное выражение, капитан сказал:
– Явился по зову Вашего Величества.
Жанна кивнула и пошла к столу, потирая лоб. Капитан молча ждал приказаний. Королева села за стол, взяла перо, бросила его.
– Доложите порядок сегодняшнего ночного караула, – сказала она, не глядя на него.
– Слушаюсь, Ваше Величество. – Капитан достал из-за проймы колета бумагу и стал читать: – Распорядок караула роты белых королевских мушкетеров в замке Л'Ориналь, года 1576, июня седьмого дня, на восьмый.
Жанна слушала, но слова капитана не доходили до ее сознания, застревали на полпути: все это было не то. И вот наконец фраза, которая глубоко врезалась ей в мозг:
– На площадке восточной башни от одиннадцати часов ночи до трех часов утра одиночный караул несет лейтенант Бразе.
За восточной башней начинался парк. Этот пост был наиболее удаленным от всех других постов. Башня была нежилая, и к ней можно было незаметно подойти через внутренний сад. Все это Жанна сообразила в какую-то долю секунды.
Значит – сегодня, от одиннадцати до трех.
Она отпустила капитана и бросилась на шелковый диван. Ее трясла нервная дрожь.
Тем не менее все обошлось, никто ничего не заметил. Сама поражаясь своему спокойствию, Жанна разделась с помощью Эльвиры, приняла вечернюю ванну, дала убрать на ночь свои волосы и легла, поцеловав Эльвиру и пожелав ей добрых снов. Она неподвижно пролежала до полуночи, глядя в сумрак спальни широко раскрытыми глазами.
Когда пробило, Жанна встала, надела туфельки на босую ногу; подоткнув повыше ночную рубашку, туго перепоясалась и накинула на плечи темный плащ с капюшоном. Движения ее были легки и точны. Она знала, за чем идет.
Без шума выскользнула она по винтовой лестнице в цветник короля Карла, отомкнула дверцу и выглянула в сад. Исчерченный голубыми полосами лунного света, весь в резких черных тенях и провалах, сад пугающе молчал. Стиснув зубы, до крайности обострив зрение и слух, девушка вышла в сад, шурша стеблями плюща. Только не торопиться. Она медленно, крадучись, дошла до кустов белых роз, тщательно выбрала самый крупный цветок и, уколов пальцы, сорвала его. «Куда его деть?» – подумала она и прикрепила к волосам. Луна освещала ее сдвинутые брови и сосредоточенно сжатые губы.
В сущности, она могла бы сейчас же пойти к своему Давиду и сказать ему: вот я, и я изнемогаю, – но это было невозможно, потому что значило оскорбить и себя, и его. Он должен прийти к ней сам; но она должна дать ему знак, который он поймет.
Страха и колебаний в ней не было. Все спало, она была одна в черно-голубом саду, и лохматые тени кустов не пугали ее.
Так же неторопливо и спокойно она дошла до башни, вошла в ее мрачную темень и ощупью поднялась на самый верх. Здесь было окошечко; она тронула ставни, посмотрела в щель и увидела его.
Он был глубоко внизу, ходил взад и вперед, как маятник. Надо было делать то, за чем пришла Жанна вынула розу из волос и опустила за окно. Можно ведь было и не бросать. И тут по всему ее телу снизу вверх прокатилась волна адского жара.
В коленях стало томно, она схватилась другой рукой за косяк и незаметно для себя выпустила розу туда, к нему.
«Боже мой, все кончено!»
Она стремглав кинулась вниз, точно убегая от места, где совершила преступление. Она помчалась сломя голову, и сад сразу сделался страшен и опасен, из-за каждого куста выскакивали и мчались за ней черные и голубые призраки. Только перехваченное дыхание мешало ей завопить от страха…
Лишь влетев в низенькую дверцу цветника и заперев ее на задвижку, Жанна привалилась к стене и со всхлипом ловила воздух широко раскрытым ртом Ее куафюра вся растрепалась, ее голубые глаза были расширены ужасом, и она в отчаянии шептала.
– Что же я наделала, Боже мой, зачем я так? Как же я так? Что же это теперь будет?
Глава XXI
ЦВЕТНИК
Motto:
Когда одну из наших сил душевных
Боль или радость поглотит сполна,
То, отрешась от прочих чувств вседневных
Душа лишь этой силе отдана;
И тем опровержимо заблужденье,
Что в нас душа пылает не одна.
Данте Алигьери
Об этом моменте долго думали и она, и он Его рисовали себе с радостью и с ужасом. К нему влеклись как к прекрасной недостижимой мечте. И вот он стал явью. Он приближался. До него оставались считанные секунды, потом – минуты.
Увидев розу на шляпе своего Давида, Жанна словно опьянела. Она поняла, что в рапорт капитана де Милье вложена его записка; рапорт жег ей руку, но то был сладостный огонь, и она еще два часа, до самого обеда, каталась с господами Она в полной мере насладилась предвкушением, и когда в кабинете, тщательно запершись, она взглянула на записку, ее опьянение стало еще сильнее. Перо вырывалось из ее руки, когда она писала ему ответ. Теперь она сама поставила срок – ночью, когда станет темно. «Приди, пока темно!..» Она послала Анхелу передать записку и, ожидая ее, в нетерпении бегала по кабинету.
Наконец Анхела сообщила, что «ответ на рапорт капитана де Милье» передан именно тому лицу, которому было приказано. И тут опьянение внезапно прошло. Жанна вдруг со всей ясностью поняла: это произойдет через четыре часа. До сих пор она не думала об этом, она упивалась игрой: он понял, он ответил, и она ответила ему, и никто ничего не знает… И только сейчас до нее дошел смысл слов, которые она нацарапала дрожащей от нетерпения рукой.
Эти слова уже прочел мужчина, он понял их и придет. Отступать некуда.
А зачемему приходить?..
«Что же я наделала, Господи? Что же теперь будет со мной?»
Последние четыре часа были часами нарастающего страха.
Надо было идти ужинать с господами. Жанна не разбирала ни их лиц, ни вкуса подаваемых блюд. Герцог Марвы испросил утреннюю аудиенцию для изложения каких-то дел. Жанна механически сказала «хорошо». Она прислушивалась только к бою башенных часов, отмеривающих четверти.
«Господи, за что? Два часа осталось».
Эльвира, конечно, заметила, что Жанна сама не своя. Она предложила Жанне лечь. «Да, да, – покивала ей Жанна, – я лягу, ты отпусти всех. Меня что-то знобит». Эльвира помогла Жанне раздеться, накинула на нее ночную рубашку. Прикасаясь к собственному телу, Жанна испытывала какое-то сладострастно-обреченное чувство – ей казалось, что она раздевается перед казнью.
Наконец она улеглась Эльвира села у ее изголовья. «Говори что-нибудь», – прошептала Жанна сквозь зубы Эльвира была озадачена. «Ну почитай, может быть, я скорее засну». Она почти ненавидела Эльвиру. Эльвира взяла с ночного столика королевы томик Данте, раскрыла на первой странице и начала читать. Жанна не слышала даже ее голоса. Она неподвижно уставилась на синюю кожаную обложку, где золотом вытиснено было дерево, обвитое лентой с надписью: «Divina Commedia» [57]57
Божественная Комедия (ит.).
[Закрыть]. Лента шевелилась, норовила хлестнуть по глазам, но Жанна не отрываясь смотрела на нее.
Осталось полчаса. Пощады нет.
Жанна пролежала без движения еще несколько минут. Идти или не идти – такого вопроса у нее не возникало. Ее воля уже не была свободна. Она смертельно боялась идти и в то же время знала, что не пойти она не может. Что-то в ней, которое было сильнее ее, тянуло ее в цветник.
Эльвира продолжала читать как ни в чем не бывало. «Довольно, благодарю тебя, – сказала Жанна, закрывая глаза, – теперь я засну». Она чувствовала на себе испытующий, тревожный взгляд Эльвиры. «Уходи же, уходи, о проклятье», – шептала она про себя, сжимая кулаки под одеялом. Наконец Эльвира встала.
– Доброй ночи, Жанна.
Жанна не ответила, прикинувшись спящей. Шаги уходящей Эльвиры отпечатывались у нее в мозгу. Скрипнула дверь, и по комнате прошел слабый ток воздуха. Жанна послушала еще немного, затем соскочила с постели, на цыпочках подбежала к двери и замкнула ее. Оставалось меньше четверти часа. Она вбила босые ноги в туфельки и выглянула в окно. Над неподвижным миром висела голубоватая луна, как и вчера. Жанна зачем-то подошла к зеркалу, постояла перед ним, отворила потайную дверцу, спустилась вниз и села на дерновую скамью.
Эта скамья хранила немало королевских любовных тайн и ныне готова была принять еще одну.
«Господи, что я наделала. Сейчас придет он. Зачем? Что ему надо от меня, что мне надо от него? Дверца будет открыта для тебя. Дверца. Надо открыть задвижку».
Жанна повторяла себе эти слова, но не могла сдвинуться с места.
«Встань, открой задвижку. Иначе ему не войти. Ты сама хотела этого. Нет, я не хотела, я… Это, наконец, смешно. Надо открыть. Нет, не надо открывать, не надо ему входить. Пусть ничего не будет, я же боюсь…
А что же будет, если не будет ничего?»
Жанна встала, медленно («Надо открыть, нет, не надо, что ты делаешь?!»), словно шагая по грудь в воде («Пусть ничего не будет, я не хочу…»), подошла к дверце («Я же не открою, нет, я же боюсь его…») и открыла задвижку.
«Теперь готово все. Ничто не мешает ему войти. Я погибла окончательно. Я сама хотела этого, я его люблю Нет-нет, я не хочу, я совсем не люблю его, я боюсь, что же я наделала, Боже мой, почему он не идет, я схожу с ума. Он ждет сигнала: часы должны пробить, это я сама назначила, сегодня ночью в одиннадцать часов Какое странное выражение – сегодня ночью. Сего дня ночью Несуразица какая-то. А вдруг он не придет. Но что может ему помешать, ох, кажется, у меня бред. Я сошла с ума, я давно сошла с ума и теперь сижу на скамейке и жду неизвестно чего, нет, я жду одиннадцати часов, но почему одиннадцати, когда уже двенадцать, нет, больше, луна уже высоко. Какая страшная круглая луна. Почему он не идет, почему он не идет? Ах, понимаю: он ждет сигнала часов, а часы остановились, они сломались, о, зачем они сломались, как мне не везет Я хорошо помню: когда Эльвира выходила из спальни, часы пробили три четверти. Потом они сломались. Нет, они не сломались, это Время остановилось, оно кончилось, когда часы пробили три четверти. Часы идут, но они не будут бить, они больше не нужны, ибо Время умерло. Вечно будет луна»
В этот момент часы стали бить. С первым ударом заветная дверца приоткрылась, и он вошел и заложил за собой засов.
Когда лейтенант Бразе получил записку королевы, для него тоже кончился сон наяву. Трубы архангелов, звучавшие в его честь, в честь Бога, который выше всех вельмож и пэров, – смолкли Словно кончилась увертюра и в тишине перед ним поднялся занавес, открыв невысокую, увитую плющом стену, в которой была маленькая дверца. Это была осязаемая реальность.
Как только упала темнота, он взял кинжал, накинул темный плащ и, не встретив никого на дороге, выскользнул в сад. Пробило десять. Он прислонился к дереву, запахнулся в плащ и стоял неподвижно.
Он выжидал и знал, что она тоже ждет.
Она – которую он любил как некий недосягаемый идеал, как лучезарную мечту, цельную и единую в своей мучительной недосягаемости, она, сойдя с куполов мечты на землю, так что он мог коснуться ее рукой, – она раздвоилась в его душе. Кто ждал его за дверцей, завешенной плющом? Королева, Ее Величество Иоанна Виргинская, царица Польская и прочее. Девятнадцатилетняя девушка с голубыми глазами и нежным телом. К кому из них двоих он войдет после сигнала часов? Что нужно от него Королеве и что нужно от него девушке?
Это раздвоение не мучило его Он был ясен. Если Королеве нужна его жизнь – пусть возьмет ее, кинжал при нем. Если же девушке нужна его любовь – пусть отдаст себя, и он сделает ее женщиной. Ничем иным эта ночь окончиться не может.
Он знал только это, но знал твердо. Пока же ему надо было выждать до одиннадцати, и он ждал.
Он точно угадал время. Как только часы начали бить он был уже у стенки, весь в лунном свете. Спине стало холодно от внезапного ощущения, что его кто-то видит. Он хотел оглянуться, но поборол себя, пошарил под плющом и сразу нашел дверцу, которая подалась внутрь. Осторожно раздвинув гибкие стебли, он вошел и увидел ее.
Она сидела на дерновой скамье, зажав руки между коленями. От стука задвижки девушка вздрогнула и подняла голову. Ее лицо было голубоватое, как диск луны.
Лейтенант Бразе подошел ближе. Она не спускала с него расширенных глаз. В этих глазах не было любви, только страх. И он в этот миг совсем не думал о любви Он искал в этой девушке надменную и величавую королеву, не находил и все же заставлял себя найти Она была совсем не та, что весной, когда она прошла мимо него в свете факелов, со сверкающими дождинками на фарфоровом лице, – и все же она была та, она была королева.
Тень от него упала ей на лицо. Он отступил на шаг, преклонил колено и четко произнес:
– Ваше Величество, вчера ночью я поклялся на своей шпаге, что отдам вам жизнь или любовь мою, по вашему выбору. Вы позвали меня, и я пришел.
Выговорив это, он сбросил плащ, распахнул рубашку на груди и правой рукой протянул ей кинжал.
Ей уже однажды предлагали сердце, но Жанна не вспомнила про Цветочную галерею. Перед ней была обнаженная грудь Давида.
– Нет… нет, – прошептала она. Осторожно потянув кинжал из его руки, она вдруг резким движением закинула его в кусты сирени.
Это был последний королевский жест. Она сама сделала выбор и теперь не могла не знать, что ее ждет.
Лейтенант Бразе принес сам себе последнюю клятву: «Если я не сделаю этого, то убью себя».
Он встал с колен, протянул к ней руки, и чей-то глухой, чужой голос сказал изнутри его:
– Я люблю тебя.
Девушка тоже встала и, глубоко вздохнув, зажмурив глаза, точно в ледяную воду, упала в его объятия. Он наклонился и прижал свои губы к ее плотно сомкнутым губам. Ее сердце колотилось ему в грудь. Если бы не этот лихорадочный стук, ее можно было бы счесть мертвой, она закостенела в его руках, словно бездушная вещь.
Его руки почувствовали, что на ней, под тонким батистом рубашки, ничего нет, и сильнее сдавили ее. Губы ее наконец раскрылись, но не ответили на поцелуй. Она задыхалась.
– Я умираю… – прошептала она срывающимся голосом. – Боже мой, да люби же меня поскорей…
Ну уж нет, этого совсем не следовало делать поскорей. Она была целиком в его власти. На секунду он сам поразился собственному хладнокровию. Он даже мысленно произнес, как молитву: «Благодарю тебя, Аманда, научившая меня любить»
Он начал целовать девушку, все еще неподвижно стоящую перед ним. Он нежно касался губами ее лба, висков, глаз, щек, потом шеи и ключиц, видных в вырезе рубашки. Опустившись перед ней на траву, он стал целовать сквозь рубашку ее тело. Он ничего не говорил ей, поцелуи и бережные прикосновения были его словами: не бойся, это будет хорошо… Жанна оттаяла, ожила Ее руки шевельнулись, обхватили его голову, подняли его на ноги, и тогда она, приникнув к нему, сама стала целовать его твердую мускулистую грудь. Он взял ее на руки, положил на дерновую скамью.
Он смотрел на нее в упор и не видел ни ее лица, ни глаз. И она тоже не видела его. Из всех чувств у них было только осязание.
Он осторожно снял с нее туфельки и целовал пальцы на ее ногах, затем косточки на щиколотках. Жанна сама поддергивала подол рубашки, чтобы он мог целовать ее икры, колени, и выше…
И вдруг одним движением сорвал с нее рубашку.
Жанна тихо ахнула и съежилась в комочек, выставив колени и острые локти. Алеандро растерянно прошептал:
– Тебе холодно?
– Нет… – так же растерянно ответила девушка. – Луна…
– Не бойся ее… Я накрою тебя своим плащом…
Он накрыл ее черным плащом и приблизил свое лицо к ее лицу, и все еще не видел ее, и не старался увидеть.
– Поцеловать тебя?
– Да, – выдохнула она.
Он взял в руки ее голову и приник раскрытым ртом к ее губам. Она неумело ответила на поцелуй. Рука его скользнула под плащ, провела по плечу, по бедру. Тело ее постепенно выпрямилось, разгладилось на скамье.
Жанна выпростала голые руки из-под плаща и обняла его за шею. Кажется, она даже улыбалась. Она еще не чувствовала нервической дрожи, сотрясавшей все его существо.
Внезапно она увидела его, увидела его глаза и испугалась – но было уже поздно.
– Нет, неет! – шепотом закричала она и принялась яростно вырываться. Но если ее силы удесятерились, то и его тоже: он не намерен был выпускать ее Злые бессильные слезы кипели на щеках девушки.
– Пусти… кинжал… негодяй… я убью тебя… кинжал… нет… я приказ… пусти… – всхлипывала она, напрягая последние силы.
– Если ты закричишь, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, – я задушу тебя…
Со стороны это очень походило на убийство.
Жанна застонала в голос и сразу обмякла, покорилась. Она лежала безвольная, как труп, и позволяла делать с собой все, что он хотел. Она молча плакала от боли и унижения. Слезы выдавливались сквозь ее плотно зажмуренные веки.
Но вот веки дрогнули, раскрылись мокрые глаза. В них было недоверие, удивление. Теперь он отчетливо увидел это. Зубы, закусившие нижнюю губу, разжались:
– Давид… господин мой… муж мой… Не уходи… не отпускай меня…
– Нет, нет, не бойся, я не уйду…
Больше они не сказали ни слова. Ибо не для того, чтобы говорить слова, пришли они сюда.
Пробило восемь, потом девять, потом десять. Горячие лучи солнца, неторопливо ощупывающие спальню, переползли на лицо спящей девушки. Она мотнула головой, пытаясь отвернуться от света, но свет был кругом. Тогда она во сне прикрыла лицо сгибом руки и снова застыла без движения.
Эльвира в сотый раз подходила к королевской постели – сначала на цыпочках, потом – ступая нарочито громко В аудиенц-зале уже два часа торчал сиятельный герцог Марвы. «Государыня просит ваше сиятельство немного обождать…» Герцог делал поклон, лучезарно улыбался. А Жанна не шевелилась. Может быть, она умерла? Эльвира напряженно прислушивалась к ее ровному, глубокому дыханию. Жанна спала, крепко и безмятежно она давно уже так не спала. «Соблаговолите обождать еще немного, сударь» Поклон, улыбка. «Ее Величество еще не вполне готовы принять вас…» Поклон, улыбка. Эта машинная безукоризненная любезность сильнее всего угнетала Эльвиру. Ей было все труднее сдержать себя, ей хотелось крикнуть: «Да скажите хоть что-нибудь, выразите хоть какое-то чувство!» Ничего. Получая от нее в общем одну и ту же реплику, он, как кукла, делал ей очередной поклон и улыбку.
Одиннадцать часов.
Дальше так продолжаться не могло. Эльвира подошла к постели и тронула подругу за плечо.
– Жанна, Жанета, вставать пора, уже поздно, – внятно сказала она.
Жанна спала как каменная. Эльвира потеряла терпение:
– Что с тобой, Жанна? Проснись же!
– Мм… – отозвалась Жанна, не раскрывая глаз. – Не мешай мне, я спать хочу…
– Сколько же можно спать?! Скоро полдень!
– Полдень, ты говоришь? – Жанна приоткрыла глаза, но тут же опять закрыла. – Ну и пусть… я еще посплю…
Эльвира была встревожена не на шутку.
– Жанна, милая, – сказала она, сажая подругу в постели и тормоша ее, – ведь Лианкар тебя три часа ждет…
– Лианкар? Вот досада! – Жанна снова открыла глаза. – Помню, обещала ему сдуру… Спать ужасно хочется… Ты ему соврала что-нибудь, надеюсь… а? – И она сладко потянулась.
– Почему ты так долго спишь? Ведь полсуток…
Не отвечая, Жанна вслепую сползла с кровати и сделала два шага, но вдруг пошатнулась. Глаза ее раскрылись неожиданно широко, и губы дернулись в гримасе.
– Да что с тобой? – кинулась к ней Эльвира.
Жанна улыбнулась прямо ей в лицо.
– Знаешь ли, Эльвира… я совсем пьяна, – сказала она.
– Ты меня пугаешь! – воскликнула Эльвира, но Жанна, не слушая ее, нетвердой походкой прошла в ванную комнату, где долго и старательно плескалась в холодной воде.
Эльвира, волнуясь, ожидала ее у туалетного столика Мера ее терпения была полна. Жанна должна была наконец объясниться. Будь что будет, она заставит Жанну сказать, она так больше не может. Этот пугающе долгий сон после почти постоянной бессонницы, эти улыбочки Лианкара – хватит, с нее довольно.
Жанна еще в ванной комнате, оттирая воображаемые следы поцелуев, почувствовала настроение Эльвиры и внутренне вся взъерошилась. Она признавала право Эльвиры требовать с нее ответа, но не сейчас.Сейчас именно на это Жанна никак не желала соглашаться. Поэтому, когда она села перед зеркалом, лицо ее было предостерегающе замкнуто.
Эльвира же, как видно, решила ничего этого не замечать.
– Жанета, почему ты скрываешься от меня? Ведь я вижу.
– Что ты видишь? – тихо спросила Жанна, не глядя на нее.
– Но ты же прекрасно знаешь… Уверяю тебя, мне это тоже недешево стоит… Ты должна мне сказать наконец, что тебя мучит.
Момент был выбран явно неудачный, и Эльвира сама чувствовала это, но остановиться уже не могла.
Жанна, низко опустив голову, натягивала чулки. Она делала это преувеличенно тщательно, чтобы согнать краску, выступившую на лице. «Что меня мучит, или, скорее, что меня больше не мучит? Как я могу сказать тебе об этом, о том, что было в цветнике? Да и как вообще можно говорить об этом, даже и с тобой? Что там тебе недешево стоит, о чем ты говоришь? Если бы ты знала, чего мне стоил он… Нет, не скажу, не могу, помолчи…»
– Жанна, что же ты молчишь? Мы клялись не таить друг от друга ничего… неужели… нет, я не поверю Я хочу только облегчить твою тяжесть, и поэтому я прошу, я требую…
Краска отхлынула от лица Жанны.
«Она требует, вот как! Ты – требуешь? У кого? Я вчера стала женщиной, а ты – девчонка, как была, как же ты смеешь чего-то требовать?»
Королева выпрямилась и посмотрела в лицо своей фрейлине.
– Ты, кажется, забываешься.
Одевание Ее Величества завершилось в полном молчании. Жанна сидела, как сфинкс; Эльвира завязывала на ней банты и застегивала пуговки. Лица девушек были неподвижны.
Эльвира недрогнувшими пальцами заколола последнюю шпильку в прическе королевы и сказала очень ровным голосом:
– Я думаю, нам лучше расстаться.
– Я того же мнения, – ответила королева, – Поезжай в Толет.
– Благодарю. Я уеду сегодня.
– Изволь.
Королева вышла, величавая и уверенная в себе, как и подобает королеве. И она была королевой не только снаружи. В душе ее не было ни единой трещины; она чувствовала себя правой, как и подобает королеве.
Эльвира смотрела ей вслед. Ей было мучительно непонятно, почему, глядя Жанне в спину, она видит не затылок ее, а лицо. Наконец она сообразила, что стоит перед зеркалом и что это ее собственное лицо, а не лицо Жанны. Бессмысленная улыбка исказила ее губы. Она отвернулась от зеркала. Какое-то слово трепетало в ее сознании, как птица в клетке; она закрыла лицо руками, силясь поймать, остановить его. Наконец оно остановилось, оформилось и больно укололо ее. Ссылка. «Ссылка», – прошептала она трясущимися губами и повторила. «Ссылка». Она кинулась в неприбранную постель Жанны и разрыдалась.
