Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 35 страниц)
Глава XXX
О СМЕРТИ
Motto: Иной раз люди спят, и горло у них в целости, а ведь говорят, что у ножей лезвия острые.
Уильям Шекспир
Герцог Фрам кусал пальцы. Кейлембар, целых полчаса бешено ругавшийся, глотал вино. Третий собеседник, старый барон Респиги, сжимая кулаками седые виски, убито смотрел в пол.
– Неужели вы не имеете никакой власти над вашим сыном? – спросил наконец Фрам.
Барон Респиги молчал.
– Клянусь бутербродами [99]99
Клянусь бутербродами…и т. д. – это красочное ругательство Кейлембара не вполне точно: в Библии (Иезекииль. IV, 12) говорится всего лишь о лепешках, которые пекутся на костре из человеческого кала.
[Закрыть]с говном, которые жрал Иезекииль в пустыне! – рявкнул Кейлембар. – Другого такого прохвоста, как Джулио Респиги, надо еще поискать. Вот кто был под стать ему – наследничек, принц Александр, такой же пустоголовый фанфарон. Два сапога со шпорами, басамазенята! Тому тоже хотелось вперед всех вылезти в Цезари. Ладно, его прибрал Бог, но этот его приятель, ска-атина, посадил нас всех в пороховую бочку, и под жопой у нас уже воняет паленым!
– Увы, ваше сиятельство, это горькая истина, – вздохнул барон Респиги. – Мальчишка окончательно потерял голову с тех пор, как принц Александр пожаловал его короной графства, которое предстояло еще завоевать А теперь он спит и видит себя князем Северной Италии Его не трогают никакие резоны. Он мне похвалялся, что Медичи станут его лакеями…
– Бол-лван! – снова взорвался Кейлембар. – Делать такие пассы при том, что Ломбардия полна ищейками Вильбуа!
– Может быть, можно устроить так, чтобы королева отозвала его оттуда? – предложил барон Респиги.
– Нет, – сказал Фрам. – Не хватит времени. Ведь ваш сын дает нам меньше месяца…
– Видит Бог, ваше сиятельство, я в этом не виноват…
– Нас всегда губила спешка, – продолжал Фрам – Мы не даем себе времени выждать и осмотреться, мы принимаем желаемое за действительное и поэтому попадаем в любой расставленный силок…
Это было слишком академично. Кейлембар деловито заметил:
– Легче убрать Вильбуа, пока он не успел растолковать королеве, что за птица – наместник Североиталийского княжества, ею назначенный…
– Об этом я подумал, – отозвался Фрам. – Наш друг д'Эксме еще вчера выехал в Толет с этим самым делом…
Кейлембар в первый раз улыбнулся, показав все зубы.
Разговор этот происходил в замке Уэрты, который Лига Голубого сердца сделала своим штабом. Получив возможность работать без помех, герцог Фрам со всей тщательностью готовил переворот. Дело портил только граф Респиги, который уже с середины июля начал докучать Лиге письмами, заверяя, что у него все готово, каждый третий человек в королевских батальонах – «наш», и ему стоит сказать только слово, как пожар займется ярчайшим пламенем. Фрам отлично видел, что Виргиния пока еще подобна груде сырой древесины, которую не зажечь от ломбардской искры; напротив, есть большой риск, что вся эта груда завалится и погребет их под собой. Да и заявления графа Респиги не внушали доверия В августе он послал в Геную эмиссара Лиги виконта де Баркелона Респиги встретил его надменно но все же вынужден был подчиниться и показать ему свои достижения Даже при всей склонности самого Баркелона к непродуманным авантюрам последний увидел, что у графа Респиги ровно ничего не готово. Ослепленный сознанием собственной непогрешимости, Респиги целиком полагался на свою звезду, иными словами на случай. Единственная реальная вещь, которую Респиги мог показать Баркелону, было знамя Лиги, придуманное лично графом; вернее, даже не знамя, а лишь его рисунок самое знамя было заказано вышивальщикам в Милане и еще не прибыло; да еще, в том же Милане Респиги подрядил для военных нужд Лиги кондотьера Лоренцо Контарини, презнатного полководца и изрядного стратега, но и Контарини тоже еще не прибыл, а только ожидался Все это Баркелон сообщил Лиге, и в Геную немедленно отправился старый барон Респиги отец наместника. Он испробовал все способы увещевания, но ничего не добился. Респиги-младший кричал, что он оскорблен, Лига считает его за дурака, но он докажет им – двадцатого ноября он начинает восстание, пусть в Виргинии не мешкают. Тридцатого октября барон Респиги вернулся в замок Фтирт и сделал отчет вызвавший у Кейлембара фонтаны отборнейшей ругани.
В этот вечер герцог Фрам собственноручно написал графу Респиги:
«Лига Голубого сердца ознакомилась с Вашими намерениями через Вашего отца, барона Галеаццо Респиги, и заявляет Вам, что Ваши действия, буде они последуют за Вашими намерениями, мы расценим как измену и прямое предательство нашего общего дела Вам неоднократно внушали, что пуще всего надлежит сохранять выдержку и терпение. Вы не вняли этим внушениям Вас рассматривали до последнего времени как равного нам но Вы показали, что недостойны этого Теперь я не убеждаю, я приказываю вам, как сюзерен своему вассалу – немедленно оставить всякую мысль о самостоятельных действиях. Вы будете делать то и тогда, что и когда Вам прикажут делать. Неповиновение так и будет расцениваться как неповиновение, за последствия коего отвечать будете Вы»
Письмо это было отправлено с простым курьером; на словах он не имел прибавить ничего. Этим Фрам хотел подчеркнуть, что с непокорным вассалом он церемониться не намерен.
Дело с Вильбуа также надо было кончать – независимо от поведения графа Респиги. Накануне Фрам послал с виконтом д'Эксме в Толет следующую записку:
«Не слишком ли долго мы ждем, пока королева лишится головы? Нельзя забывать, что помянутая голова имеет глаза и уши, а также, к великому сожалению, и язык, и это последнее обстоятельство может стоить головы не нам одним».
Торговля в славном городе Толете была на высоте. Купить можно было все, что имело спрос. Для этого шли в лавки или коммерческие ряды по набережным Влатры, или на рынки, которых было десять; или в трактиры, которых былоболее трехсот; шли в соборы и церкви, шли на улицу Грифинас, в лавку Адама Келекела, где продавались сокровища духа; шли на улицу Мадеске и на улицу Секули, и еще во многие иные места, где продавались сокровища любви. Впрочем, этот последний товар не числился в реестрах Палаты купцов, но эти реестры вообще страдали большой неполнотой. Например, в них нельзя было найти таких вещей, как сила, ловкость, меткость, жестокость, молчание и тому подобное, – а они тоже продавались, потому что и они имели спрос. Они продавались тоже в разных местах, но главным образом – в притонах на глухой улице в северной части города, которая находилась на правом берегу, возле моста Секули, и так и называлась – улица Притонов. Там можно было найти лучший товар.
На ночь эта улица запиралась рогатками и цепями и охранялась собственной стражей. Туда мало кто заходил из чужих, разве что фланирующий иностранец, у которого не было определенной цели; или городовая гвардия – но эта всегда имела вполне определенную цель.
В первых числах ноября, когда с небес сеялся реденький гнусный снежок, не долетающий даже до земли, на улице Притонов появился чужой. Это было замечено сразу, хотя никто, собственно, за ним не следил Он не мог быть городовым гвардейцем – такие ходили сюда целым отрядом, при касках и оружии, и об их визите обычно бывало известно накануне. Он не мог быть и фланирующим иностранцем – на такового чужой просто не был похож. Значит, это был покупатель.
Он был черняв и низкоросл; широкие складки серого плаща не могли скрыть его хилого сложения. На нем была большая шляпа, прикрывающая лицо; из-под плаща торчала шпага. Под плащом у него, возможно, было и еще кое-что. Он шел прогулочным шагом, посвистывая, но тем не менее цепко, из-под шляпы, окидывая взглядом дома. Несомненно, это был покупатель.
Он остановился перед вывеской, защищенной от солнца и небесных влаг жестяным козырьком. Картинка стоила того, чтобы рассмотреть ее получше. На кирпичном фоне белой и черной красками были изображены всевозможные казни. Человеку накидывали на шею петлю, он судорожно тянулся к кресту, который держал монах; другой уже болтался в петле, и палач танцевал на его плечах. Дворянин благообразно склонил голову под топором. Женщине отрезали груди; другая, со связанными руками, дожидалась своей очереди. Было здесь и колесование, и четвертование лошадьми и секирой, и повешение за ребро, и клеймение раскаленным железом. Техника исполнения изобличала в художнике если не специалиста, то, во всяком случае, прилежного и любознательного зрителя. Над всем этим множеством изображений красовалась четко выписанная латинская сентенция: Supplicium Sceleri Froenum [100]100
Наказание – узда преступления (лат.).
[Закрыть].
Человек в сером плаще прочел надпись и, вероятно, понял ее: брови его иронически приподнялись, он ухмыльнулся и взошел на крыльцо.
Он попал в темноватую трактирную залу. Посетители, сидевшие по стенам, отвернулись, пряча лица. Чернявый прошел в глубину, и там, у стойки, его встретил хозяин – звероподобный мужчина в красной накидке, смахивающей на палаческую.
– Вы пришли сударь, – сказал он.
– Пришел, – ответил чернявый.
Так они обменялись приветствиями. Хозяин провел гостя в небольшую комнатку за стойкой, зарешеченное оконце выходило во двор.
– Теплого вина? – спросил он. – Погода нынче как раз для него.
– Неплохо придумано, милейший, – отозвался гость – Вот именно, теплого вина с корицей и сахаром.
Он уселся спиной к стене, чтобы видеть окно и дверь, скинул плащ, но шляпы не снял. На нем был военный кожаный колет с железным нашейником. Хозяин принес кружку ароматного напитка, присел за стол против гостя.
– Вы дали мне точный адрес, сказав, что я найду вас по вывеске, – заговорил гость, попивая из кружки – Подобной вывески не сыщешь, пожалуй, больше нигде Только я сомневаюсь, умеют ли ваши клиенты прочесть надпись?
– Будьте уверены, – сказал хозяин. – Кто не умеет, тому растолкуют.
– Хм! Вывеска сделана весьма искусно. Особенно хороши бабенки, которых лишают их прелестей…
– Они всем нравятся. Это наказание было введено королем Агиларом II для ведьм, которые сосцами своими выкармливают упырей и порченников. Но сейчас оно отменено, еще покойным королем Карлом, царствие ему небесное, великий был король.
Так они покончили со светским разговором, совершенно необходимым, перед тем как перейти к делу.
– Во время нашей первой встречи на улице Мадеске, – сказал гость, – я еще не знал, кого именно мне нужно, вы помните Сейчас я знаю я хочу иметь арбалетчиков Огнестрельное оружие отвергли – много шуму, да и ненадежно.
– Мудрое решение, – сказал хозяин. – Сколько именно вам надо?
– Н-ну… скажем, трое, хотя лучше бы четверых.
– Четверых – это всегда лучше. В какое время и куда?
– Э, нет, любезный, так дела не делают. Я должен сперва посмотреть на товар. Мне нужны не какие-нибудь, мне нужны мастера, вы помните, за этим я и пришел к вам.
– У меня без обману, сударь, я покажу их вам даже сейчас… – Хозяин приоткрыл дверь и крикнул в зал: – Эй, Зелень! Позови-ка Медведя, Волка, Кабана и Большую Крысу!
– Судя по именам, это то, что мне нужно, – заметил гость.
– Они все фригийцы, – пояснил хозяин. – Останетесь довольны.
Вошли четверо, в красных капюшонах, прикрывающих верхнюю часть лица; только глаза их посверкивали через прорези.
– Вот покупатель, – сказал им хозяин и затем представил их: – Медведь: ножной арбалет, сила неимоверная. Доску в три пальца пробивает на пятидесяти шагах, а стальные латы – на ста шагах без труда… А это Волк, ручной арбалет. Изумительная меткость. В монету на трехстах шагах для него – плевое дело. Кабан: ручной арбалет, побольше. Латы пробьет с двадцати шагов а человека, если в простом платье, на сотне шагов прошивает насквозь… Большая Крыса – опять ножной арбалет, по силе мало чем уступает Медведю.
Покупатель, откинувшись к стене, рассматривал четверку.
– Rigilat sissx? – внезапно спросил он.
– Ек lili nskicen [101]101
Вы – фригийцы?
– Действительно, мы фригийцы ( фриг.).
[Закрыть], – несколько удивленно ответил Волк. Покупатель, краем глаза следивший за хозяином понял, что тот тоже понимает по-фригийски.
– Ну что же, господа, – сказал он, переходя на виргинский, – выходит, мне нечего больше желать. Но нельзя ли, прошу прощения, как-либо проверить справедливость данных рекомендаций?
– Пойдемте, – сказал хозяин.
Через трактир все вышли на мощеный двор. Зажатый между высокими глухими стенами, он тянулся узким коридором шагов на полтораста. На стенах белой краской были сделаны отметки.
– Вот вам и стрельбище, – сказал хозяин. – Медведь, принеси-ка свою катапульту.
Медведь принес большой арбалет из тяжелого, как железо, дуба. Хозяин показал его покупателю:
– Стальная пружина.
Покупатель вставил ногу в кольцо и натужился изо всех сил. Пружина не сдвинулась и на волос. Все вежливо засмеялись.
– Уж на что я здоров, но и я не могу его зарядить, – сказал хозяин. – Волк, поставь доску на пятидесяти шагах.
Покупатель пошел вместе с Волком и дотошно проверил толщину доски: на ней укладывались три его пальца и оставался еще излишек – обмана не было. Ее поставили стоймя.
– Не упадет? – спросил покупатель.
– Не успеет, – отозвался Волк.
Медведь прицепил арбалет к крючкам на своем поясе и ногой оттянул раму до земли. Вставил железную двухфунтовую стрелу.
Пружина загудела, когда Медведь отпустил ее, но он сразу же приглушил вибрацию левой рукой. Полета стрелы никто не видел, но доска покачнулась. Покупатель рысью подбежал к ней: в доске зияла дырка, стрела после этого пролетела еще с десяток шагов.
– Отлично, превосходно, – крикнул он.
– Медведь, убери доску, теперь очередьВолка, – распоряжался хозяин. – А вы, сударь, пройдите к задней стене, возьмите там в ящике мелок и нарисуйте какую угодно малую точку.
Покупатель поставил на стене точку на уровне своей головы и крикнул оттуда:
– Господин Волк, если вы такой меткий стрелок, как былосказано, то мне нечего бояться, вы попадете в точку, а не в меня. Я останусь здесь и буду наблюдать.
Покупатель явно щеголялсвоей храбростью. Он встал у самой стены, в двух шагах от нарисованной точки, и не спускал с нее глаз. Через секунду в стену цокнула стрела, и он отчетливо увидел, как посыпались крошки мела.
– Попал! – закричал он, возвращаясь к стрелкам. – Неужели вы ее видели, господин Волк?
– Нет, конечно. Но я заметил место, куда вы ее поставили…
…После того как Кабан и Большая Крыса продемонстрировали, на что они способны, все вернулись в комнатушку. Покупатель потребовал пять кружек вина с корицей и сказал:
– Господа, я покупаю ваши таланты… Любезный хозяин, с вами мы поладим потом, а пока прошу оставить нас.
Хозяин беспрекословно вышел. Покупатель заложил засов, жестом усадил арбалетчиков и вполголоса заговорил по-фригийски:
– Я покупаю, в придачу к вашим талантам, господа, также ваше молчание: оно входит в плату. Пейте, пожалуйста… Мои условия таковы: через перекресток улиц Руто и Амилиунар по вечерам ездит всадник, иногда в сопровождении другого. Он появляется со стороны Си-донской улицы. На этом перекрестке, вы помните, находится распятие с неугасимой лампадой, но ее света не хватит, стрелять придется на звук, по стуку копыт; надеюсь, вы справитесь с этим. У вас четыре стрелы, господа, этот человек должен умереть на перекрестке. Можете поразить его в голову, в грудь, в спину, но, по возможности, не в лицо. Это особая просьба. Лат он не носит, каски тоже, хотя… возможна кольчуга…
– Пустяки, – пробасил Медведь.
– Ваши места: двое внизу, на земле, двое наверху, на крышах, на каждом углу по стрелку. Там можно устроиться с удобствами, место хорошее. Вы узнаете всадника по тому, что сразу перед ним пройду я. На мне будет красный плащ, и я уроню на мостовую белый платок, вот этот. – Покупатель вынул из кармана платок и показал четверым. – Плата: по три сотни каждому, толетскими калинами. Княжеская плата.
– Спору нет, плата княжеская, – усмехнулся Волк. – А если их будет двое?
– Двое? – Покупатель потянул из кружки. – Пейте, пожалуйста… Да, их может быть и двое. Ну, со вторым вы знаете, как поступать. Итак, на двоих вы израсходуете восемь стрел. Но если утром девятая будет валяться на земле, значит, вы нечисто работали и получите по сотне меньше.
Четверо переглянулись.
– За второго следовало бы набавить.
– Это справедливо, – согласился покупатель, – вы получите по пятьсот пистолей, если ухлопаете двоих и выполните мои условия. Восемь стрел должны торчать в их телах – но не в лицах, – и они должны быть мертвы, как камни мостовой. Вам все понятно?
– Кроме одного, – сказал Волк. – Когда все это будет?
– Увы, это единственное, чего я не могу вам сказать, – ответил покупатель, – ибо сам еще не знаю этого. Во всяком случае, не сегодня, но почти наверняка – на этой неделе. Будьте готовы, господа, я знаю, где вас найти. Ну, по рукам?
– Идет, – сказали четверо. – Задаток – на стол.
Тем, кто много знает, всегда трудно. Но принцу Отенскому, Карлу Вильбуа, было труднее всех.
Не потому, что он знал больше всех. Были люди, знавшие гораздо больше, чем он. Дело было в том, что именно он знал и как он относился к тому, что знал.
Он всегда чувствовал инстинктивное недоверие к сиятельному герцогу Марвы, первому министру двора, коему по должности надлежало охранять покой государыни и блюсти внутренний мир в королевстве. А атмосфера в королевстве была насыщена предгрозовым электричеством, и вспышки – самой яркой была вылазка шестерых проповедников двадцатого октября – все время давали знать о приближении грозы. Виноват был не один Чемий, которого Вильбуа никогда не выпускал из виду и с которым юная королева умудрилась вконец испортить отношения. Но сейчас Бог с ним, с Чемием, и с этой скоропалительной отменой Индекса (королева сделала это сама, не посоветовавшись с ним, и это не то чтобы рассердило Вильбуа, но задало ему множество хлопот) – Бог с ним со всем, сейчас главное не это Чемия должен судить церковный суд, и пусть об этом думает Флариус (правда, Флариус тянул, отговаривался тем, что не находит формальных причин… но Бог с ними, Бог с ними, не о том надо сейчас думать). Вильбуа был уверен, что Фрам уже вернулся в Виргинию, хотя герцог Марвы утверждал обратное. Вот что было сейчас главное.
Осенью Вильбуа решил выяснить это сам, тайком от Лианкара, и уже в октябре он определенно знал, что Фрам и Кейлембар в Виргинии. Герцог Марвы лгал… или, может быть, он все-таки еще не знал этого? Значит, у него такие плохие шпионы?.. Вильбуа пока еще не удалось установить, в какой именно точке Виргинии находятся Фрам и Кейлембар. Где именно они засели – знали немногие посвященные, и сначала надо было найти хотя бы одного из них.
Впрочем, скоро Вильбуа понял, кто это знает. Знает граф Респиги, наместник Ломбардии Из донесений принцу давно было известно, что Респиги ведет себя подозрительно, а в сентябре стали поступать сообщения о том, что он творит прямую измену и готовит переворот. Без чьего-либо ведома Вильбуа направил в Геную полковника телогреев, графа Арведа Горна, с секретными полномочиями немедленно арестовать Респиги по первому знаку.
Он и раньше не особенно охотно советовался с герцогом Марвы, а теперь и вовсе перестал. Его ближайшими советниками были Гроненальдо, Альтисора и Рифольяр. Но у него был еще доверенный секретарь, шевалье де Ара, из его вассалов, который был его живым ларцом. Этот скромный юноша, фанатически преданный ему, хранил его важнейшие тайны и переписывал самые секретные бумаги. Вильбуа избегал показываться с ним, но в последнее время присутствие шевалье Ара стало необходимо ему, как воздух.
Восьмого ноября, разбирая, как обычно, донесения своих агентов и перехваченные письма, Вильбуа нашел одну записку, которая неопровержимо изобличала в измене первейших лиц королевства На них королева полагалась, как на него самого И все же сомнений быть не могло, это была правда. Он сопоставил некоторые, ранее ему не ясные, факты и теперь понял их значение. Да, это было именно так. Странно, что подобное предположение самому ему не пришло в голову… Но первым его чувством был испуг. Он услал шевалье де Ара и заперся один на один со страшной запиской. Он не мог сказать об этом ни королеве, ни кому-либо другому. Его долго мучил вопрос: почему они это сделали? Наконец он осознал реальность факта и бросил бесплодные гадания. Почему – это пусть они знают, ему это не нужно. Он принял решение – собрать новые свидетельства и тогда уже нанести удар без всякого милосердия. Пусть изменники перед судом отвечают, почему они творили измену.
Записку он спрятал на груди: он не мог доверить ее своему «живому ларцу».
На другой день пришло письмо от Горна из Генуи; по письму он понял, что первый курьер графа был кем-то перехвачен по пути. Медлить было нельзя. С этим письмом он отправился прямо к королеве.
«…о чем он во всеуслышание похвалялся некоторым итальянским вельможам, как я уже писал. Между прочим, говорил он так: „В королевской гвардии каждый третий – за нас, так будьте же готовы и вы“. Также и со мной говорил весьма неискусно, что-де государыня не радеет о дворянстве, а обещала, что, будь королем ее брат Александр, ныне покойный, то сам я был бы уже пэром и шефом корпуса телогреев. И так он говорит со всеми. В Генуе, пожалуй, ни для кого не секрет, что мятеж готовится на двадцатое ноября; об этом судачат даже на рынках и ждут мятежа, словно занятного представления. Сегодня, впрочем, наместник получил письмо из Виргинии, как я полагаю, от герцога Фрама, с коим он в связи. Письмо оказалось неприятное, но он ловко сорвал свою досаду на генуэзцах, запретив богослужения, а потом явился возмущенным толпам и со слезами им кричал: „Я-де сам католик и итальянец, вы меня знаете, но я вынужден выполнять приказ королевы“. Таким образом, он проявил себя как прямой изменник. Находится здесь также один военный из Милана, мессер Лоренцо Контарини, который появился недавно, а намерения его мне пока не известны. Для мятежников уже заказано и знамя, рисунок его я прилагаю, достать его не составляет никакого труда…»
Окаменев в неудобной позе, Жанна дослушала письмо до конца.
– Все они такие, – прошептала она. – Всем им неизвестно чего нужно. Только меня им не нужно. Почему? За что меня все так ненавидят?
Она закрыла лицо руками. Перед ним она давно уже не скрывала своих чувств, он ведь был ее друг, с ним было можно. У Вильбуа сжалось сердце. Да, он был ее другом, но он еще и любил ее, эту юную женщину, любил безнадежно, но все равно любил. Почему ее все так ненавидят? Все! Она даже не подозревает, до какой степени она близка к истине. Записка на его груди вдруг явственно кольнула его. Внезапно его пронзила мысль: а что, если его не станет? Что будет с ней тогда?
Сказать ей сейчас?
Она сидела неподвижно, поникнув, уйдя в себя. Он уже положил руку на борт камзола, чтобы достать записку.
Нет, сейчас нельзя.
Нельзя сейчас, это будет слишком тяжелым ударом, надо пощадить ее. К тому же это надо еще проверить, надо знать наверняка, это слишком серьезно. Пока что ясно одно: Респиги должен быть арестован. Вот кто может подтвердить все, этот подлец. Надо вызвать Викремасинга из Венгрии. В Геную послать Альтисору. Надо бороться. Что это за вздорная мысль о смерти? Надо бороться, а не терять время на вздохи.
Он смотрел на королеву, на золотые завитки волос на ее склоненной шее. Бедная девочка. Не в силах совладать с собой, он приблизился и нежно положил руку на ее затылок.
– Надо бороться, Жанна, – сказал он.
Это было явное признание в любви, с которым он безнадежно опоздал, и он знал это, и все же сказал, чтобы она знала. Жанна вздрогнула, взяла его руку и прижала к губам, к горячим глазам. Он не отнял руки.
– Да, надо бороться, – сказала она. – Вы со мной, принц, и я спокойна Спасибо вам за то, что вы есть у меня.
Она отпустила его руку, и он сел за стол против нее.
– Надо немедля арестовать этого негодяя Респиги, – сказала королева. – Пишите, принц.
После этого они еще долго работали вдвоем. Когда Вильбуа вышел из королевского кабинета, пробило десять часов вечера. В передней его ждал шевалье Ара.
Наутро в Толете стало известно, что принц Отенский убит. Его труп нашли на перекрестке улиц Руто и Амилиунар. Он был пронзен четырьмя стрелами: одна попала в основание затылка, одна в спину и две в грудь. Рядом с ним лежал пораженный точно таким же образом шевалье де Ара. Все бумаги, находившиеся при них, были похищены.
Первые стрелы были, по-видимому, выпущены в затылок. Лица убитых были совершенно спокойны – смерть наступила мгновенно, и они не успели ее осознать.
