Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)
Глава VI
ГОРОД
Motto. Смотри, вот громадный город, который вселенная сделала средоточием своих сокровищ.
Легенда об Уленшпигеле
Толет просыпался Первые лучи солнца озаряли только облачка, плывущие над ним, и не коснулись даже верхушек самых высоких шпилей – но жизнь уже началась и на улицах, ведущих к рынкам, и на реке, где через подъемный мост у замка Мирион пропускали барки с грузами. Приходилось торопиться: в следующий раз мост разведут только вечером, перед сигналом к тушению огней.
В четыре часа утра все четырнадцать ворот города раскрылись, и возы с припасами въехали на улицы. Везли мясо, рыбу, молоко, ранние овощи. Эти последние прибывали издалека, из Отена; хозяева возов с удовольствием подсчитывали ожидаемую выручку. Одновременно с воротами раскрылись боны на Влатре – теперь в город можно было попасть и водным путем.
Если бы доктор Фауст, путешествовавший по воздуху над многими странами в тайной надежде увидеть границы небесного рая, удосужился пролететь над Толетом, он увидел бы знатный город, разделенный рекой Влатрой на две части, из коих восточная часть почти вдвое больше западной. И дух его Мефостофиль [17]17
…дух его Мефостофиль… – Мефостофиль (а не привычная нам по гетевскому «Фаусту» форма Мефистофель) – имя духа, который служил доктору Фаусту, согласно «Народной книге» Иоганна Шписа (вышла в свет в 1587 г.). Там же рассказан эпизод о путешествии Фауста по воздуху в поисках границ рая.
[Закрыть]при этой оказии рассказал бы ему следующее.
Город сей молод: здания в нем сверкают свежим камнем, а в пределах стен, возведенных иждивением славного короля Лодевиса, есть еще кое-где и свободное место. Но город быстро растет. Он втянул в свою орбиту уже немало деревень и местечек, бывших когда-то не меньше его самого, а теперь ставших его частями, как бароны, некогда вольные птицы, становятся вассалами государя. Вот они, бывшие городки, считая с севера по часовой стрелке: Секули, Альгрин, Укап, Флоэль, Млен, Герен, Неер и Аглезир. В центре этого венца, как жемчужина в диадеме, сияет замок Мирион на острове Влатры; он украшен превысокими белыми башнями и сразу бросается в глаза. К северо-востоку от него, на левобережном холме, громоздится суровая цитадель, именем Таускарора, древнее гнездо сеньоров Марена, когда-то владетелей Острада, а ныне виргинских королей. Они построили себе в Толете три дворца: на левом берегу, прямо против Мириона – Тампль-хофр, и готический, с шестнадцатью шпилями, весь колючий Альгрин, ныне отданный Фемиде, богине юстиции; а на правом берегу – великолепный Аскалер, детище славного короля Карла, знаменитый своими залами и садами.
Город сей честолюбив ему постоянно надо кого-то превзойти, кого-то затмить. Во времена оны Вивиль ди Марена завещал своим потомкам-государям: Толет должен быть больше Дилиона, гнезда изменников Браннонидов, и этот завет был выполнен. В Толете находится собор Омнад, главная церковь Виргинии: ее начинали строить с таким расчетом, чтобы она была выше дилионского собора Приснодевы Марии, главного храма изменников Браннонидов. И этот завет был также выполнен. И тут Мефостофиль с ухмылкой обратил бы внимание доктора Фауста на то, что готический этот храм перекрыт в алтарной части огромным ренессансным куполом: это сделал знатный мастер Адам Мерильян-старший, после того как он, побывав в Италии, увидел флорентийский собор Санта-Мария дель Фьоре. Здешние государи, не преминул бы присовокупить Мефостофиль, поистине дьявольски упрямы: они стараются превзойти самих себя. Они всеми силами стремились добиться, чтобы Вивилиана, главная башня Мириона, была выше всех в городе, но это им не удалось – Таускарора все равно выше, потому что она стоит на холме. Приходится им утешать себя числами, коли нельзя утешиться очевидностью: от верхушки до земли Вивилиана все-таки выше всех башен в городе – четыреста шестьдесят футов, – и местные остроумцы даже называют ее Вавилониана.
А вон та титаническая стройка, указал бы Мефостофиль, есть доказательство того, что город и впредь намерен быть честолюбивым: на сей раз он желает превзойти сам вечный Рим. Ибо здесь строят собор Иоанна Евангелиста – второй кардинал Мури, своими руками положивший первый камень, постановил, что этот храм должен быть больше собора Святого Петра, главного капища папистов. Вот так-то люди и отвращаются от Бога, воображая, что служат ему, не преминул бы присовокупить Мефостофиль, ибо желание кардинала Мури есть гордыня, а гордыня есть смертный грех, это и младенцу известно.
Затем Мефостофиль показал бы доктору Фаусту аббатство Лор, где венчают королей Маренского дома, и Аранский плац, где казнят воров, и Университет, занимающий несколько кварталов к юго-востоку от Тампльхофра, и множество рыночных площадей, торговых лавок и мануфактур, и мрачно знаменитые притоны и публичные дома Секули, и прямые улицы – Дорогу Мулов Липовую, Мрайян, Парадную, Фригийскую, Графскую, и другие, вымощенные плитками и отменно чистые; указал бы ему и биржу на левом берегу, возле моста Ресифе, и рядом с ней – Дом без окон, банк Андреуса Ренара, графа Мана. Дом этот получил свое имя за то, что действительно не имеет окон в нижнем этаже – ради убережения от соблазна, ибо за этими толстыми стенами хранятся огромные богатства. Ренар нарочно купил это место под горой, на которой возвышается Таускарора: в тени крепости деньги будут целее.
Тут зарябило бы у доктора Фауста в глазах, и поднялся бы он выше, и. сказал бы ему Мефостофиль:
– Видишь, господин мой Фауст, этому городу нет еще и трехсот лет, а он разросся до великих пределов, и число жителей в нем равно стам тысячам с лишком. Все это потому, что город сей стоит на благословенном месте, которое притягивает к себе и золото, и серебро, и всякие товары, а также искусных мастеров.
Фауст не стал бы спрашивать, кто благословил это место, и, подумав о своей участи, которую выбрал себе сам, с тяжким вздохом полетел бы дальше.
Ночные дозоры снимали последние цепи и рогатки. Шпили и купола уже ярко блестели, но в улицах еще лежали сумрак и прохлада. Воздух был чистый, как ключевая вода, и солдаты, несмотря на бессонную ночь, не чувствовали утомления.
Проходили группы рабочих, направляющихся на стройку, ремесленники, мастеровые. Тем, кто зарабатывал свой хлеб руками, надо было вставать первыми.
Постепенно лучи солнца проникли в окна домов и упали на камни мостовых, под ноги прохожим. Тогда стали появляться те, кто работает языком и головой: женщины из зажиточных семейств, цеховые мастера и судейские чиновники.
Студенты и дворяне сладко спали – те, кто успел к этому времени лечь.
На рынках шла самая бойкая торговля, когда появились глашатаи в сопровождении трубачей. Верхом на лошадях, в ярких белых с синим одеяниях, они въезжали в самую середину. Трубачи троекратно трубили:
– Внемлите! Внемлите! Внемлите слову королевы!
После того как устанавливалась относительная тишина, глашатай разворачивал свиток и, встав на стременах, читал:
– Именем Ее Королевского Величества Иоанны Первой! Приняв державу земли Виргинской, сочли мы за благо рассмотреть указы и декреты, имевшие силу вплоть до сего дня, и ныне заявляем вам, жители славного город Толета, что любим вас и прав ваших ущемлять не имеем даже в мыслях. А посему данные вам права и привилегии сохраняем за вами неизменно и даже более того: налог на соль, ныне существующий, снижаем мы на треть…
Бурные крики «ура» прервали глашатая. Трубачи долго не могли утихомирить толпу. Наконец тот смог закончить:
– …и соответственно соль будет продаваться дешевле, за чем надзирает, соляная комиссия при магистрате города Толета. Дано в Аскалере сего 15 июля года 1575. Подписано.
Снова поднялся шум. Глашатай показывал людям вторую бумагу, которую должен был огласить, но безуспешно. Махнув рукой, он сел в седло. Ему поднесли кружку пива за добрые вести. Он с наслаждением выпил, полоща натруженное горло.
– Тяжелая работа, – сочувственно сказал пивник, – того гляди, без голоса останешься.
Глашатай подхватил шутку:
– И не говори, брат. Легче руку или глаз потерять. На что годен человек без голоса? Ни жену облаять, ни на помощь позвать…
Трубачи все же призвали народ к тишине и вытирали вспотевшие лица. Глашатай снова встал на стременах.
– Указом Ее Королевского Величества Иоанны Первой на высшие правительственные должности назначены нижепоименованные сеньоры и чины! Государственный секретарь – сиятельный принц Отена! Первый министр двора – сиятельный герцог Марвы! Верховный интендант – сиятельный принц Каршандара! Смотритель дворцов и парков – сиятельный граф Менгрэ! Верховный наместник провинций и первоначальствующий военных сил Великой Виргинии – маршал Виргинии Герман Викремасинг, маркиз Эмезы! Первоначальствующий гвардии – сиятельный граф Вимори! Генерал-капитан телогреев – граф Крион! В состав Королевского совета назначены нижепоименованные господа: Министр финансовых дел – Андреус ди Ренар, рыцарь, граф Мана…
Андреус ди Ренар, благородный граф и рыцарь, сидел за своей конторкой в верхнем этаже Дома без окон. Внешность его была ни графской, ни рыцарской. Коротко стриженная голова с широким лбом и большими ушами, крупный нос, ущемленный дужкой очков. Плотное, лишенное талии тело охвачено черным саржевым костюмом не первой свежести. Выражение сосредоточенной и глубокой мысли на его лице также не пристало ни рыцарю, ни графу. Наконец, ни один уважающий себя рыцарь и граф не имел столько денег даже в мечтах – ибо столбики цифр на листах бумаги, лежащих перед Ренаром, были деньгами.
В комнате находился первый советник банкира, мэтр Меланж, проходивший школу коммерческого искусства в Париже и в Генуе. Рожденный в нищете, он был вытащен Ренаром из грязи и вместе с познаниями приобрел осанку и лоск; он даже сменил на более благозвучное свое прежнее имя Хапайот. Патрон высоко ценил его таланты и обращался с ним, как с равным.
– Какое впечатление произвела на вас государыня, мастер? – спрашивал Хапайот.
– Очень приятное. – Ренар снял очки; ему хотелось поговорить о государыне. – Ласково, очень ласково беседовала. Есть у нее это от отца и дяди, герцога Фьял, – не гнушается нами, простыми людьми… Говорит, прошувас занять должность… Это у нее с непривычки, повелевать еще не научилась…
Вошел ближний чиновник:
– Виноват, мастер. Англичанин из Дувра просится поговорить по важному делу…
– Где его полномочия? – спросил Ренар.
Чиновник подал бумаги. Ренар, далеко отставив руку, посмотрел, недовольно хмыкнул:
– Так что же он, невежа, лезет не по чину? Даже мэтр Меланж для него слишком большая честь. Ты ему скажи, что хозяина, мол, нету, хозяин во дворец поехал. А вот первый советник, чуть освободится, с ним побеседует. Подождет, не весьма большой барин. Да ты учтиво ему разъясни, слышишь? – крикнул он вдогонку чиновнику. – А тебя прошу сесть, сделай одолжение.
Хапайот сел. Он был тонкий, гибкий, сильный; к его фигуре отлично подошли бы рыцарские шпоры. Но он принадлежал к третьему сословию, которому запрещены были золотые галуны и кружева. Костюм его был прост, зато сшит из дорогого темно-красного сукна, и пуговицы были из черного янтаря, что далеко не каждый рыцарь и даже граф могут себе позволить.
Ренар неторопливо говорил:
– Королеву надо поддержать всемерно и всесильно, а уж она-то нас не оставит. Она как щит между нами и сеньорами, и от нас зависит, насколько щит сей будет прочен. Она молода, и если ничего не стрясется, править будет долго. А ты сам пока не можешь понять, какие выгоды сулит это нам…
– Я постараюсь понять, мастер, – сказал Хапайот.
– Тебя дворянином бы сделать, – вдруг озабоченно заметил Ренар, – пока не поздно еще… Не крути носом, это щит иногда вернее даже денег… Ты вон и лицом вышел, и фигурой. Начни-ка немножко фехтованием да танцами заниматься. Мне, когда король Карл графом меня пожаловал, было уже сорок пять, некогда было по дворянской колодке тесаться, да и бесполезно – застарела древесина… А ты вдвое моложе меня, у тебя получится… И будешь ты, ну, скажем, маркиз ди Меланж – разве худо?
– Благодарю вас, мастер, – поклонился Хапайот, – я сделаюсь дворянином, если вам так угодно.
– Ишь, весельчак! Мне угодно, чтобы ты был готов к этому, а уж дворянином тебя Ее Величество сделает, коли ей будет угодно. Поговорю за тебя… Ну, поди к англичанину, заждался, нехорошо. Да на биржу сбегай потом.
Хапайот вышел. Банкир несколько времени сидел неподвижно, припоминал жесты, голос и слова юной королевы, ласково усмехался…
Но работа стояла. Ренар снова защемил нос очками и принялся сосредоточенно читать и считать. Со стены замка Мирион бухнула пушка. Полдень.
С полуденным выстрелом в городе начинался час дворянства. Первыми на улицах появились мушкетеры, сменившиеся с ночного караула во дворцах. Лощеные господа, в белых шелковых накидках с кружевами, в перьях, локонах и золотых шпорах, весело, уже вне строя, расходились кто куда. Служба у них была легкая, необременительная, поэтому многие, вместо того чтобы идти спать, направились к Дому мушкетеров – узнать последние сплетни. Путь к Дому мушкетеров лежал через площадь Мрайян.
Площадь Мрайян была обиталищем высокого духа и утонченного знания. С западной стороны, по обе стороны улицы Фидергласис, к ней примыкали постройки, принадлежащие Университету; тут же стояла небольшая университетская капелла, прозванная, впрочем, Гробницей Эпикура. Господь Бог у студентов был не в чести.
Северо-восточный угол площади занимала Рыцарская коллегия, заложенная сто лет назад. Здесь воспитывали в дворянах истинно рыцарский дух, который состоит в служении своему сюзерену, королю. Учителя фехтования, куртуазных манер, музыканты смешивались здесь с изможденными теологами, задачей которых было неопровержимо доказывать, что королевская власть – от Бога, и с изящными «мирскими проповедниками», преподававшими начала истории и политики в необходимом освещении. И те и другие были выходцами из Collegium Murianum [18]18
Коллегия Мури (лат.)
[Закрыть]– новехонького длинного мрачного здания, примыкающего к Рыцарской коллегии и тянущегося по улице Мрайян до самой Дороги Мулов. Это была крепость Экклезии.
Каноник Мурд из северного захолустья, виргинский Мартин Лютер, тридцать лет назад вырвал церковь Святой Девы из похотливых объятий Рима. Церковь стала католиканской, независимой от Ватикана; примеру Виргинии последовали и остальные страны Фримавира. Каноник Мурд, провозглашенный отцом новой церкви, умер, не успев вкусить наслаждения власти; впрочем, он всегда искал не власти, но одной лишь истины. Зато приход его на севере Марвы стал святым местом, и князья католиканской церкви, принимая кардинальскую шапку, непременно паломничали туда. Только кардинал Мури мог быть духовным пастырем народа Святой Девы.
Филипп Меланхтон в свое время утверждал [19]19
…Меланхтон в свое время утверждал… – Филипп Меланх (1497–1560) – сподвижник Лютера; после смерти последнего встал во главе лютеранства. Имя «Меланхтон» представляет собой греческую кальку немецкого имени Шварцерд – «Черная земля».
[Закрыть], что «и церковь имеет свои чудеса», и первый же кардинал Мури доказал это. За бешеные деньги откупил он у города огромный участок земли, расчистил его и в небывало короткий срок выстроил здание Collegium Murianum, с садами для философических прогулок и собеседований, выходящими на улицу Грифинас. Здесь сидели люди страшные: все знающие, все видящие, все могущие, Иовы по силе веры. И они непрестанно готовили себе подобных, на смену и в помощь.
С севера к площади Мрайян примыкал Дом мушкетеров, имеющий довольно косвенное отношение к миру вторых интенций; однако благороднейшие из слуг королевских любили щеголять своей дружбой с музами, богами и Богом.
На площади Мрайян не торговали. Здесь было не место для грубой материальности, а для грубой черни – и тем паче. После того как здесь пристрелили троих торговцев, наивно прельстившихся многолюдством места, черный народ вообще предпочитал обходить площадь Мрайян стороной.
Площадь была аккуратно замощена большими плитами песчаника, который ломали в карьерах выше по течению Влатры: доставлять камень в город было просто, и поэтому стоил он дешево.
Высшим шиком в среде благородного дворянства было дуэлировать на площади Мрайян. Разумеется, это было строжайше запрещено, именно потому и шикарно. С наступлением темноты на площади нередко разыгрывались целые баталии со стрельбой: это дуэлянты со своими друзьями, секундантами и слугами отбивались от телогреев. Противники, даже смертельные враги, действовали при этом согласно, собственными телами заслоняя друг друга от чужих шпаг. Дворянин желал своего врага убить сам.
Если телогреям приходилось туго, кто-нибудь из них кричал: «Король в Тампль-хофре!» Это действовало мгновенно – благородные буяны бежали кто куда. Король Карл был отменно крут; кроме того, он считал, что телогреи всегда правы.
Трое мушкетеров, шагающих с караула, встретились на площади Мрайян с тремя студентами. Последовали шумные приветствия, затем один из мушкетеров, с лейтенантскими галунами на плаще, отделился от товарищей и направился вместе со студентами под небольшую арку, ведущую на улицу Грифинас. Мушкетеры свернули в улицу Намюр.
– До вечера! – крикнул один из них. – Поберегите денежки!
– Я зайду к любовнице декана! – завопил на всю площадь один из студентов. – Она неплохо платит мне за мои труды!
– Ну и хват! – Мушкетеры расхохотались. Студенты и лейтенант пропали за углом.
– Странный человек этот Бразе, – сказал один из мушкетеров другому. – На дьявола ему книжная премудрость? Я полагаю, ди Биран, что он ошибся местом. Вон куда ему следовало пойти, а не к нам. – Он ткнул через плечо в сторону Collegium Murianum.
– Вы правы, ди Маро. Все это тем более непонятно, что он заработал галуны лейтенанта, притом с большим блеском. Я хорошо помню, как мы приветствовали его назначение…
– Значит, дело было честное?
– Честнее не бывает. Иначе ему давно бы уже не жить… Бойцы такие, как он, – просто редкость… Но вот блажь у него…
– Черт возьми! – воскликнул ди Маро. – Надо же догадаться! Ди Биран, клянусь вам членом апостола Иуды, я его понял!
– Каким образом?
– Мне говорили, что свободна вакансия духовника нашей королевы. Не иначе как он целится на это место!
– А! Клянусь подвязками королевы, это было бы по нем!
И, оба довольные, заржали.
В это время странный мушкетер, лейтенант Алеандро ди Бразе, шел в обществе трех студентов мимо Рыцарской коллегии. Это был двадцатилетний юноша выше среднего роста, с нежными, не пробовавшими бритвы, усиками и бородкой («первоцвет», как говорили мушкетеры). От остальных его резко отличало уже то, что он носил не завитые локоны до плеч, а короткую прическу, уже выходящую из моды. Моложе многих своих однополчан, он был, однако, выше их чином. Его уважали за боевые качества и корректность, но не любили, точнее, не понимали. Не понимали его сдержанности, короткой стрижки, но самое главное – его страсти к чтению и наукам.
Ближайшими его друзьями были студенты. Он бывал на диспутах, лекциях, в лабораториях алхимиков, творящих, как говаривал несравненный Рабле, из ничего – нечто великое, и нечто великое превращающих в ничто.
Миновав Рыцарскую коллегию, они свернули налево и скоро очутились у дверей с вывеской поперек улицы: «Адам Келекел, известен в странах Фримавира и многих иных. Магистр, сведущий в элементах и богословии, а паче в искусстве муз».
Это была крупнейшая в Толете книжная лавка, хозяин которой, Адам Келекел, был известным гуманистом и сеятелем просвещения. Деловые договоры связывали его с книгопечатнями Германии, Италии, Франции, не говоря уже о Фригии и Македонии. Толетская печатня Альда Грима работала только на него. Многие авторы посвящали ему свои произведения и посылали рукописи. Он уже подумывал о расширении дела и намеревался заинтересовать этим Ренара.
В те времена общественных библиотек еще не было, и книжная лавка Адама Келекела служила одновременно читальным залом. Обширное торговое помещение на втором этаже было заставлено пюпитрами, на которых лежали прикованные цепочками книги. Завсегдатаи и добрые друзья Келекела листали книги прямо у конторки хозяина, снимая их с полок.
Лейтенант Бразе и трое студентов принадлежали к числу последних, поэтому магистр Келекел вышел им навстречу и каждому подал руку. Был он седой и румяный, с быстрыми движениями и блестящими глазами. На черной бархатной груди его сверкала золотая цепь Болонского университета.
– Вы не могли выбрать более удачного часа, господа, – говорил он, подводя гостей к конторке. – Сюда, сюда, прошу вас.
– Получили что-нибудь новенькое?
– Только что привезли. Мои служащие расшивают тюки, но я не удержался, сбегал вниз и принес несколько экземпляров… Словно предчувствовал! – Магистр Келекел радостно засмеялся, достал небольшой томик в черной коже и показал им. – Альд Грим, я думаю, продал душу дьяволу за эту книгу. Мало того, что он напечатал ее за полтора месяца, он еще ответит на Страшном Суде за содержание… Ведь этот автор при короле Карле был под запретом… Я хорошо помню, какой штраф мне пришлось платить за него…
Молодые люди знали повадки господина Келекела и терпеливо слушали эту вступительную лекцию.
– …но на склоне лет моих я, кажется, начну верить в чудеса… Вот, смотрите. – Он раскрыл книгу и показал им.
Они увидели красные буквы: «Оттиснуто соизволением Ее Величества королевы Иоанны Первой».
– Что же это? – не выдержали студенты.
– Угадайте, – дразнил их магистр Келекел. – Ну? Демокрит? Эпикур? Томас Мор? Нет. Нет, дети мои, ни за что не угадаете. Прошу. – Ловким движением он перевернул перед ними страницу.
– О! – вырвался дружный возглас у всех четверых.
Среди вязи заглавия им сразу бросилось в глаза имя автора – Ферар Ланьель.
– О Mater gloriosa et Pater profundus! [20]20
О Мать преславная и Отец глубочайший! (лат.)
[Закрыть]– вскричал самый нетерпеливый. – Да здравствует королева! Вот уж подарила так подарила! – Руки его невольно потянулись к книге. Магистр Келекел отдал ее, и студенты тут же в нее вцепились. Лейтенант Бразе стоял спокойно, и книготорговец достал ему другой томик.
Студенты были в восторге: они читали отрывки вслух, перебивая друг друга. Господин Келекел смотрел на них с благожелательной улыбкой.
Лейтенант Бразе молча перебирал страницы. Пальцы его дрожали. «Песни любви живой»… Стихи были прекрасны, а оттого, что появление их в свет было связано с именем королевы, тоненькой златовласой девочки, они становились волшебными. Откуда знала она про эти стихи, ходившие в списках?
– Грим заломил бешеную цену, – вполголоса сказал Магистр Келекел. – Я понимаю его, конечно: королевский заказ… Но вам по дружбе я уступлю за два карлина…
– Зачем же, – возразил лейтенант Бразе, вернувшись на землю. – Я охотно заплачу вам пять и более.
– Нет, нет, и не думайте. Я свои деньги всегда выручу. Здесь бывают богатые господа, покупающие книги не ради чтения, а так, потому что это модно. Они дадут по пятнадцать и по двадцать пять…
