Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"

Автор книги: Нид Олов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)

– Король, вот мои ребята! С ними я трижды брал Рим и два раза Париж…

– И один раз Луну, – подкинул кто-то из рядов.

– Вер-рна! – гаркнул Альтисора. – И один раз Луну, мой король, и всякий раз безуспешно! Отличные головорезы, государь!

Государь коснулся пальцем плеча Лианкара:

– Мы довольны. Моисей Рубаго, пожми ему руку.

Извиваясь, как змей, Лианкар поднырнул к Альтисоре и, глядя ему в глаза снизу вверх, пожал руку:

– Король доволен. Славные молодцы!

Альтисора левой рукой поднял правую и показал армии.

– Р-ребята! Вы видели! Вот эту руку пожал кор-роль! Чистую тряпку мне, поскорее! Год не буду мыть эту руку! Не оср-рамите меня сегодня, ребята, хорошенько побейте черных! Ур-ра!

– Ур-раа! – заорали «ребята» и под звуки труб выкрикнули боевой клич государя – Пух и перья! Пух и перья! Пух и перья!

С той стороны откликнулась армия Черного Принца.

– Нафанаиил! Иерихооон! Навуходоносооор!

Принцы сели на коней, музыка заиграла марш, со стен ударили пушки. Дым застлал солнце. Иллюзия войны была полная.

Черное и пестрое воинства шеренгами сошлись у границы. Жанна и Эльвира шпагами перерезали шнуры, и начался второй акт балета.

Мушкетеры бились учебными рапирами. Побежденным считался тот, у кого сбивали шляпу: этому следовало красиво упасть и изображать убитого. Жанна поискала глазами лейтенанта Бразе. В ее армии его не было – значит, он был у черных. Она почему-то пожалела об этом.

Пестрым приходилось туго: чалмы и фески то и дело взлетали в воздух. Жанна увидела, что Моисей Рубаго и пажи, верхами, подобрались к Черному Принцу сзади и пытаются сбить с его головы шапочку. Это входило в сценарий, было условлено заранее, тем не менее Жанна, видя это, невольно закричала. – Да помогите же ему!

Ее крик был как будто бы услышан, из задней шеренги черных выскочил лейтенант Бразе – Жанна узнала его мгновенно – и отбил решающий выпад Лианкара. Эльвира тоже отмахивалась шпагой от Лауры и Анхелы, но силы были неравны. Лейтенант Бразе вертелся между четырьмя лошадьми, как дьявол; некоторое время он успевал всюду, но скоро черная шапочка Эльвиры оказалась вздетой на шпагу Лианкара. Пажи испустили торжествующий визг, перекрывший даже шум сражения. Эльвира бросила шпагу и перекинула ногу через седло. Лейтенант Бразе помог ей спуститься на землю. Лошадей развели, откуда-то взялся черный плащ, и Эльвира легла на него, закрыв глаза.

Лейтенант Бразе возопил рыдающим голосом:

– Наш государь убит! Его нет – и нам не жить! – Он сбросил с себя шляпу и упал, «как падает мертвец». Это в сценарий не входило и вообще было сыграно troppo vero [23]23
  Слишком правдиво (ит.)


[Закрыть], как выражаются итальянцы; Жанна даже вздрогнула.

– Победа за нами! – заливались пажи. – Черные, сдавайтесь, кладите оружие!

Все стихло. Появился прелат. Шагая через лежащих, он подошел к государю и склонил голову.

– Ты победил, государь, но увы! Вот лежит убиенный брат твой. Этого ли ты хотел, государь?

– Я сам не знаю, чего я хотел, – ответил государь, прикладывая к глазам платочек. – И где же ты был, святой отец? Почему ты не объяснил мне раньше, чего я должен хотеть?

– Король, король, – вмешался Гроненальдо в астрологическом колпаке, – не слушай его, он поп. Он может только плакать. А я знаю, чего ты хочешь, и сделаю это. Ты хочешь, чтобы я оживил твоего брата, и я оживлю его, э?

– Именно этого я и хочу, о мудрейший! Сделай это, и ты получишь богатейшую награду!

Вперед выступил Альтисора.

– Войска! – взревел он, громыхая ржавыми доспехами. – Все вы покрыли себя славой настолько, насколько это было возможно! А теперь стройся! Мер-ртвецов не трогать, пусть валяются! Кто дал себя убить, тот трус и пр-редатель! Оставьте их в пищу воронам, пр-роклятье Сатаны!

Остатки пестрых и черных войск построились и двинулись к парадному крыльцу. Впереди на плаще несли Эльвиру Звучал траурный марш, сочиненный, впрочем, на мотив широко известной простонародной песенки.

 
Наш Гаспар в лису стрелял,
Себе в голову попал,
Его звери схоронили,
Слезы горькие пролили. [24]24
  Наш Гаспар в лису стрелял… – сюжет об охотнике, умершем (или погибшем) в лесу и похороненном зверями, проливающими притворные слезы, широко известен в европейском фольклоре. Отзвуки его имеются и в искусстве новейшего времени: третья часть первой симфонии Густава Малера (1860–1911), называемая «Траурный марш в духе Калло», представляет собой музыкальное воплощение этого сюжета.


[Закрыть]
 

Эльвира кусала губы, чтобы не улыбнуться. Жанна, следуя за ней верхом на лошади, тоже зажимала себе рот. Господа отменно владели собой: лица у них были торжественно-печальные, как требовалось по сценарию.

На парадном крыльце уже стояли две длинные скамьи, покрытые коврами. Эльвиру положили на одну из них, сложив ей руки на груди. Гроненальдо прогнусил:

– Король, король, чтобы оживить твоего брата, нужна всего одна жизнь. Здесь есть Андрогин, у которого как раз есть одна лишняя. Я возьму ее и отдам Черному Принцу, э?

– Заранее благодарю тебя, мудрейший! Где Андрогин?

Графиня Альтисора величественно легла на спину рядом с Эльвирой. Гроненальдо взял ее руку и положил Эльвире на грудь.

– Теперь смотрите все. На пятнадцатой секунде произойдет чудо. Эй, музыканты, ээ, бездельники!

Оркестр заиграл уже просто «Нашего Гаспара». Гроненальдо делал пассы над лежащим, выкрикивая в такт:

– Две секунды… три секунды…

Эльвира первая не выдержала и расхохоталась. И тогда хохот овладел всеми.

– Ой… мудрец… – простонала Эльвира, – сейчас я умру по-настоящему… от смеха…

Гроненальдо заявил:

– Таинство оживления не было доведено до конца. Черный Принц, и ты, Андрогин, вы в легкомыслии своем ожили слишком рано и потому проживете слишком мало. Через три года вы умрете в страшных мучениях…

Эта реплика также не входила в сценарий, но на нее никто не обратил внимания.

Потом был парадный обед по случаю счастливого окончания войны. Обедали вместе с войсками, не снявшими своих машкер. Столы были поставлены покоем во дворе, потому что такая орава не поместилась бы даже в Большой зале замка. Но так было даже лучше. Погода стояла ясная и теплая, легкий ветерок трепал скатерти и шевелил цветы на столах.

Вино лилось рекой, и пушки палили без устали – Белый и Черный принцы многократно пригубливали свои бокалы во здравие самих себя и господ холопов. Фригийский дикарь снял свою меховую накидку, и только тогда Жанна смогла узнать Рибара ди Рифольяра, графа Горманского.

Перед тем как сесть за стол, Жанна спросила его:

– Граф, вы очень мило говорите по-фригийски, где вы научились этому языку?

– О Ваше Величество, ведь мои феоды расположены у границ Фригии, у меня почти половина вассалов – фригийцы.

– Это очень полезно, – сказала Жанна. – Но об этом потом, сегодня оставайтесь… как вы рекомендовались?

– Qotxanamtalxan, Ваше Величество, сиречь Маленький Пес. Это древнее языческое имя одного фригийского князя.

– Котхамантам… тан… Нет, это ужасно! И фригийцы на этом в самом деле говорят?..

Вильбуа, сбросив сутану, вдруг оказался в роскошном венгерском костюме. Государь спросил:

– Эй, прелат, где же ты?

– Король, я перевоплотился, ибо многолик есмь, – ответствовал Вильбуа с надлежащим смирением.

– Качество полезное, но опасное, падре, – заметил Моисей Рубаго, сидящий по правую руку от государя. – Подобными волхвованиями можно свести себя на нет.

Вильбуа не остался в долгу:

– Ты прав, Моисей, такая опасность существует, но не для меня. Ибо меняю обличие, но не сущность…

Жанне почудился в этих словах скрытый намек. Но Вильбуа не мог ведь знать тайны герцога Марвы. Она поспешно сказала:

– Что же ты молчишь, егермейстер?

– Что должен сказать я, о король?

– Почему мы не слышим ничего об обещанной нам охоте?

– О король! Охота ждет тебя завтра с восходом солнца!

Ночью прошла гроза. Она вымыла лес, поля и замок для нового праздника. Солнце взошло на чистом прохладном небе.

Охота собралась быстро. Все уже сидели на лошадях, когда на крыльцо вышла Жанна в своем мальчишеском костюме.

– Пора, пора, господа. Солнце уже высоко.

Атхальский лес встретил их ароматами влажной листвы, трав и цветов. Они пересекли речку через брод и углубились в чащу кленов, дубов и орешника. Жанна, отпустив поводья своего белого коня, с наслаждением вдыхала лесные запахи. Чириканье ранних пташек не нарушало лесной тишины. Отметив, что в лесу тихо, Жанна подняла голову и обнаружила, что осталась одна: охотники свернули куда-то в сторону. Она улыбнулась. Ей именно это и нужно было сейчас: побыть немного одной. Заблудиться она нисколько не боялась – королева не иголка, и сейчас ее уже, наверное, ищут. Ну и пусть поищут. Она беззаботно ехала дальше, прямо в зеленую мглу, косо прорезанную дымными лучами солнца.

В седельной кобуре у нее лежал томик Ланьеля. Она достала его и, вынув левую ногу из стремени, уселась по-дамски. С непривычки сидеть верхом у нее болели бедра.

Она раскрыла книгу и склонилась над ней. Белый конь плелся шажком, то и дело останавливаясь; тогда Жанна щекотала его шпорой, и он шел дальше. Стихи волновали сердце, кружили голову; она впитывала, всасывала их в себя.

– А вот это… – прошептала она, – это словно про меня.

Закинув голову, она медленно прочла вслух:

 
Распались пылью
Ночные крылья
И окропили
Луга росой.
Пылают зори,
И синь, как море.
Исчезло горе,
Пришел покой.
Царю, владыке,
Кто солнцеликий.
Поклон великий
С восторгом шлю,
Цвети, природа,
Красуйтесь, всходы,
Леса и воды, —
Я вас люблю…
 

– Ваше Величество! – окликнули ее сзади.

Жанна вздрогнула и обернулась. Ее нагонял Вильбуа, одетый в давешний венгерский доломан. Он уже издали увидел, что помешал ей, и ему стало неловко. Он сорвал шапку-гусарку и поклонился.

– Простите, Ваше Величество, я потревожил вас…

– Нет, нет, принц, – ласково сказала Жанна, – если это вы, то никто меня не потревожил… А вам, знаете, очень идет этот венгерский костюм. У меня нет причины льстить вам, поэтому верьте, что я говорю искренне…

– А если я в свою очередь скажу, что Ваше Величество в этом белом наряде так хороши, что способны свести с ума, то вы можете мне не поверить… более того, Вашему Величеству может показаться, что здесь не я, а герцог Марвы.

Жанна рассмеялась и докончила фразу:

– …а этого не хотели бы ни вы, ни я, правда?

Она увидела между деревьями еще каких-то охотников; но они не решались приблизиться, видя ее с принцем.

– Ваше Величество, – сказал принц, – олени уже близко. Все собрались на поляне… Но я не вижу вашего мушкета. Егермейстер посмел забыть о вас?

– Нет, он предлагал мне. Но я отказалась. Я не хочу стрелять в оленей.

Она снова села по-мужски и положила книгу в сумку. Она была так хороша, что у Вильбуа сердце подступило к горлу.

– Я понимаю, – сказал он. – Черный Принц тоже без мушкета. Если так… – Он снял с седла свой мушкет и закинул в кусты.

– Что вы делаете? – воскликнула Жанна. – Вы с ума сошли!

– Весьма возможно, Ваше Величество. Я буду настаивать на запрещении охоты… – Он как-то виновато улыбнулся. У Жанны просто руки чесались погладить его по лицу. Она не смогла вполне удержать себя и коснулась его плеча.

– Нельзя, сеньор гусар, – сказала она, – если мы сделаем еще и это, господа взбунтуются в тот же день…

Они выехали на поляну, по краю которой вытянулись, верхом на лошадях, все охотники. Эльвира издали поскакала к Жанне:

– Жанета, ты заблудилась?

– Так, немножко. Принц меня выручил. А почему все верхами?

– Это Лианкар придумал. Я полагаю, ему надо показать себя перед Вашим Величеством… ходит слава, что он меткий стрелок, но ведь ты еще не видела этого. Уговорил всех стрелять сверха. У него и лошадь ученая, не боится выстрелов… Вот, я все тебе рассказала, вот это место для тебя…

Жанна заняла свое место рядом с Лианкаром. Герцог Марвы, все еще в обличии Моисея Рубаго, лучезарно улыбнулся ей. Она ответила ему также улыбкой, довольно-таки вымученной.

Показался олень. Все спешно приложились, открыли пальбу. Белый конь Жанны прядал ушами и топтался на месте от треска мушкетов; ей приходилось сдерживать его. Рыжая лошадка Лианкара стояла как вкопанная, даже ухом не вела.

Жанна видела, что Моисей Рубаго тоже прицелился, но не стал стрелять. Он выжидал, пока все израсходуют свои заряды, чтобы стрелять одному и положить зверя. Чтобы не было сомнений в том, что это он убил. Она отломила веточку ольхи и играла ею.

Выгнали еще двух оленей, но ни один из них не был даже ранен. Остался герцог Марвы со своим единственным зарядом. Теперь все смотрели на него. Он поднял мушкет к плечу и замер. Казалось, он сросся с оружием.

Жанна искоса смотрела на него, наблюдая другого Лианкара, может быть, настоящего – во всяком случае, без его любезной маски. Этот Лианкар был страшен. «Боже мой, он похож на убийцу, – подумала она. – Ну, на сей раз я не дам ему убить…»

Олень! Туловище герцога, словно некая башня, стало медленно поворачиваться вместе с мушкетом. Видно было, что уж он-то не промахнется.

Веточкой ольхи Жанна стегнула по морде лошадку Лианкара. Лошадка фыркнула, мотнула головой… Блистательный выстрел пропал впустую.

Все дружно ахнули. Герцог Марвы бросил мушкет и обернулся к Жанне. На его лице уже сияла любезная маска:

– Государь, ты погубил прекрасный выстрел…

– Моисей, зато я спас прекрасного зверя, – в тон ему ответила Жанна.

Несколько дней подряд шли балы в узком кругу, охоты, прогулки, банкеты с музыкой. Ездили на берег озера Эрис, ночевали в шатрах и ели свежую рыбу, на их глазах вытащенную из воды, потом катались на паруснике. Жанна почти не расставалась со своим костюмом, чувствуя себя в нем на диво ловко. За эти дни она пристрастилась ездить верхом по-мужски; ноги привыкли и не болели. Милые, умные, изящные господа и дамы окружали ее. Верная подруга Эльвира была всегда рядом, готовая на любую проделку. Жанна веселилась от души.

Они выехали с озера вечером и вернулись в замок поздней ночью. Поездка через ночной лес была незабываема. Господа пели охотничьи песни, жгли факелы, стреляли. Даже Жанна, зажмурив глаза, дважды выпалила в темноту. Мушкет отбил ей все плечо.

Проснулись довольно поздно. Жанна сибаритски завтракала в постели. День был жаркий и неподвижный.

– Передай, чтобы велели седлать, – сказала она Эльвире. – Проедемся верхом.

Соскочив с кровати, она привычными движениями натянула трико и штанишки. Мальчишеская прическа была в порядке; правда, ее подновляли каждый день. Она накинула поверх мужской сорочки белый мушкетерский плащ и надела белую шляпу с широкими полями, чтобы защитить глаза от солнца. Перчатками она решила пренебречь.

Вильбуа, Лианкар и Гроненальдо составили ее свиту. Эльвира отчего-то не захотела ехать. Всадники выехали за ворота и повернули в поля. Не было ни ветерка. Пряно пахло сеном. Жанна молчала, опустив голову, молчали и господа.

– Посмотрите-ка, что это, – вдруг вполголоса сказал Лианкар. – Видите, ваше сиятельство?

– Да, странно, – отозвался Вильбуа. – Похож на дворянина…

– У него мушкетерские штаны! – воскликнул Гроненальдо.

Жанна подняла голову и увидела далеко впереди группу работающих крестьян. С ними вместе работал человек в белой рубашке и красных штанах, резко выделявшихся среди выцветших крестьянских одежд. В самом деле, на крестьянина он не походил.

– Красные штаны, – сказал Лианкар, – значит, это лейтенант Бразе. Судя по отзывам о нем, только он способен на такое.

Опять лейтенант Бразе! У Жанны забилось сердце. Она сказала:

– Подъедем ближе и удостоверимся.

Они пустили коней вскачь. Заметив их, крестьяне оставили работу и поклонились до земли. Человек в красных штанах был действительно мушкетер и действительно лейтенант Бразе При нем не было ни шляпы, ни шпаги, он не мог сделать военного приветствия; поэтому он поклонился до земли, как и все.

– Поезжайте, господа, я догоню вас, – сказала Жанна, делая мушкетеру знак подойти поближе.

Господа отъехали. Лейтенант Бразе подошел к королеве и встал навытяжку. Он был смертельно бледен.

– Вы на отдыхе, лейтенант? – спросила она.

– Так точно, Ваше Величество. В карауле лейтенант Алан.

Он смотрел ей в глаза прямо и честно, как и полагается слуге смотреть на господина. Ибо Жанна была для него самым высоким и самым главным господином, сюзереном, только что не Господом Богом; для него она отнюдь не была девушкой неполных девятнадцати лет, свежей и хорошенькой. Она сообразила, что он напряжен, как струна. Офицер личной стражи Ее Величества… вместе с чернью, с мужичьем… Скандал… Надо было поскорее дать ему понять, что никакого скандала нет.

– Лейтенант Бразе, – быстро сказала она, – вас тут никто не видел… кроме меня, конечно… а я склонна оправдать вас…

– Благодарю, Ваше Величество.

Он сказал это с великолепным достоинством. Жанна рассматривала его с каким-то новым для нее чувством, которое трудно было определить. Интерес? – не то чтобы… Удовольствие – возможно… Ей приятно было смотреть на него, на его лицо, на его спутанные короткие волосы, на его сильную, влажную от работы грудь, видную в распахе рубашки. Она даже забыла, что он живой человек, которому нелегко выдержать такой взгляд, тем более когда смотрит королева, а отнюдь не девушка неполных девятнадцати лет, свежая и хорошенькая.

Наконец она заметила его намертво стиснутые зубы и отвела свой взгляд.

– Простите меня, лейтенант Бразе, я задумалась, – все так же быстро сказала она – Очень редкое это зрелище, дворянин за крестьянским трудом.

– Ваше Величество, – сказал он, – мой отец учил меня только труд делает человека истинно благородным.

– Ваш отец жив?

– Нет, Ваше Величество, он умер.

– Ваш отец был подлинный гуманист. Я рада видеть, что и вы, лейтенант Бразе, также гуманист, поскольку вы следуете его заветам. Это нравится мне. Вот. – Она протянула ему горячую влажную руку. – Нет, нет, не целуйте ее, как слуга… пожмите ее, как друг и единомышленник… сильнее… вот так. Спасибо вам, лейтенант Бразе, и до свиданья!

Она хлестнула своего белого и помчалась во весь дух, чувствуя, как пылают щеки под широкими полями шляпы, унося в своей руке его крепкое пожатие.

Лейтенант Бразе стоял столбом и смотрел ей вслед, постепенно осознавая, что он последний болван… Кожа его ладони горела от прикосновения к нежной ручке девочки-королевы. Она была совсем рядом, и он смотрел ей в глаза, только в глаза, но глаз ее он совершенно не помнил, перед его глазами был ее темно-розовый рот. Губы шевелились, они произносили какие-то слова, но он не помнил ни слова.

Крестьяне наконец осмелились приблизиться к нему:

_ Сударь, что вам сказала королева?

Лейтенант Бразе пришел в себя, посмотрел на них.

– Ничего плохого, ребята, – сказал он. – Она сказала, что ей нравится это…

Глава IX
ОБЛАКА

Motto:

 
Сияет солнце нам не для того,
Чтоб только любоваться на него.
 

Кристофер Марло

Август был на исходе, ленивый и томный. Замковый парк, сады, леса и поля благоухали из последних сил. Это был прощальный, самый полный расцвет насыщенной, созревшей природы, в котором проскальзывали уже первые приметы увядания. Люди ходили, как пьяные, от этого воздуха, от преследовавшего их повсюду аромата спелых плодов.

В этом воздухе присутствовал еще некий тревожный флюид – его распространяла хозяйка замка. Она ни в малой мере не походила на спелый плод; скорее это был плод еще недоспелый, но, может быть, именно от этого великолепные мужчины замирали, как один, при виде этой девочки с бездонными голубыми глазами и нецелованным ртом. Раз в день Жанна непременно одевалась в мальчишеский костюм – для того, чтобы прокатиться верхом, но также и для того, чтобы пройтись по галерее сквозь строй своих придворных. Она шла, помахивая хлыстиком, покачивая бедрами (Бог знает кто научил ее этой походке), и сама ощущала какую-то противоестественную сладость от этих взглядов, которыми встречали и провожали ее мужчины. Они смотрели на мальчика, а видели девические формы под мальчишеским костюмом, и она чувствовала, что они видят именно это. Словно сквозь облака райского фимиама, проходила она под этими взглядами, и за ней следовал Лианкар.

Все они старались быть неотразимыми, даже шеф телогреев, престарелый граф Крион, но Лианкар старался сильнее всех. Он сочинял изящные пустенькие стишки и докучал ими ей. Кто знает, если бы ее наставник не воспитывал ее на стихах Аларкона, Ронсара и Шекспира, если бы она не знала стихов Ланьеля – возможно, ее и приводили бы в восторг мадригалы герцога Марвы; но она знала стихи получше этих, и потому рифмованные вздохи ее ангела-хранителя совсем не трогали ее. Ухаживания Лианкара она принимала как естественную дань, порой даже чрезмерную; они отнюдь не были ей неприятны, но не будили в ней ответной искры.

За всем тем дела государственные стоять не могли. Усиленно готовился итальянский поход. Фригийский язык Рифольяра понадобился очень скоро: его послали со специальной миссией в Атен – объяснить мотивы войны за Геную и попытаться склонить общественное мнение Фригии на сторону юной королевы. Несколько дней подряд Жанна совещалась с Вильбуа, Лианкаром и Гроненальдо о том, кто возглавит армию. Наконец стало ясно, что эту наиважнейшую кампанию должен провести лучший из лучших, не столько полководец, сколько дипломат – Карл Вильбуа, принц Отенский. Жанне было страшновато расставаться с ним, но ее убедили в том, что это необходимо и, значит, хорошо. Теперь ему следовало выехать в Толет, чтобы привести в порядок все дела своего министерства, которое он должен был оставить на попечение Гроненальдо, но Жанна заявила, что не отпустит его от себя. Она послала в Толет самого Гроненальдо и Лианкара, а Вильбуа остался с ней в замке.

Он не ходил за ней, как тень, по галерее, не писал ей стишков – может быть, потому, что ему было просто некогда. Он тащил телегу, он работал. А Жанна, слыша за спиной шаги Лианкара, уже неоднократно признавалась себе, что ей было бы много приятнее слышать шаги Вильбуа. Возможно, Вильбуа был менее изящен и куртуазен, чем Лианкар, но это потому, что Вильбуа был куртуазен в меру, а Лианкар – сверх меры. И стишки у Вильбуа, если бы он вздумал сочинять их для нее, наверное, выходили бы куда как безыскуснее; но она чувствовала, что они, пожалуй, могли бы доставить ей истинную радость. Вот к кому ее тянуло, а не к Лианкару. Услав герцога Марвы в Толет, она дала себе волю Целыми часами она просиживала в его кабинете, листая его книги или просто глядя, как он работает. Ей нравилось смотреть на него. Однажды она смотрела на него так долго, что он поднял глаза, улыбнулся и сказал:

– Простите, Ваше Величество, я пишу совсем не то.

Обедали и ужинали очень весело: Жанна, Эльвира, Вильбуа и граф Менгрский, который тоже должен был ехать вместе с принцем в Италию. Им всегда было о чем поговорить и посмеяться за столом. Альтисора был остроумен, как бес, но его остроумие было открытое, оно не вызывало тревоги, как остроумие Лианкара.

Жизнь была превосходна и безоблачна.

Вильбуа просматривал только что привезенные письма Жанна, в мальчишеском костюме для верховой езды в перчатках, с хлыстиком, вошла к нему без доклада.

– Сидите, ради Бога, – удержала она его, – Я не буду мешать вам. Мы с Эльвирой проскачемся до озера…

– Это далеко, Ваше Величество.

– Пустяки, вернемся к ужину. Я хочу нагулять славный аппетит. Вечером попируем на манер Гаргантюа. Съем половину быка…

Вильбуа улыбнулся, как умел только он.

– Желаю вам веселой прогулки и славного аппетита к ужину…

– Что нового, принц?

– Особенных новостей нет, Ваше Величество. Мне не совсем понятно, какие дела задерживают в Толете герцога Марвы…

– Чур, чур его, – замахала руками Жанна. – Не поминайте его, еще накличете… Не хочу его. С вами гораздо лучше.

Она прошлась по кабинету. Ей не хотелось уходить так сразу.

– Что у вас здесь?

На подоконном столике стоял золотой кувшин, окруженный хрустальными фужерами.

– Отенское вино, Ваше Величество. Вино моей родины… Этот сорт называется «Кровь земли»… Разрешите, я налью вам.

– Нет, нет, я сама. – Жанна налила два фужера. – Мы ведь с вами друзья, не так ли, принц? Вот и давайте выпьем… за нашу с вами дружбу… ну, и за меня тоже, а?

Они поклонились друг другу и стали пить. В двери заглянул секретарь принца:

– Простите, Ваше Величество. Прибыл герцог Марвы…

– Ну вот! Накликали! – Жанна отставила недопитый фужер. – Я… меня здесь не было, я исчезаю.

И она выскользнула в другую дверь. Вильбуа бережно взял в руки недопитый фужер. С бьющимся сердцем он припал губами к тому месту, которого касались ее губы, и медленно допил вино, которое пила она. Он не слышал, как вошел Лианкар, не чувствовал его насмешливого взгляда.

Часть сада была отгорожена белой каменной стеной, увешанной плющом. Плющ скрывал от нескромных глаз низенькую дверцу. За ней была маленькая лужайка, обсаженная сиреневыми кустами. Белая стена окружала ее с трех сторон, а с четвертой к ней примыкала стена главного корпуса. Здесь был ход наверх, в государеву опочивальню. Широкая дерновая скамья стояла в тени кустов.

Это был цветник короля Карла. Он специально огородил этот небольшой кусочек сада. Здесь он любил свою королеву. На дерновой скамье счастливые любовники провели немало упоительных минут. Благоухание Эдмунды смешивалось с благоуханием цветов.

Потом цветник был забыт, и цветы заглохли. Дерновая скамья стояла пустая. Лужайка заросла невысокой травой; только сирень цвела по-прежнему, да плющ верно скрывал дверцу со стороны сада. Жанна нашла это позабытое место лишь сейчас, и ей не хотелось никого посвящать в тайну цветника. Даже Эльвиру. Здесь она была наедине с собой.

Однажды под вечер она появилась здесь с большим букетом поздних садовых цветов. Было настолько тихо, что из дальней деревни доносился лай собак, временами даже стук молота в кузнице. Жанна сидела тихо, спрятав лицо в душистых лепестках, напряженно вслушиваясь в долетающие издалека звуки.

Нет, жизнь, оказывается, была далеко не так проста и не так безоблачна. То, что она упивалась восхищением великолепных мужчин, было еще не все. В ее душу вошло еще что-то, непонятное и пугающее.

Она скоро забыла запрокинутое к ней напряженное лицо, темные глаза, раскрытую на груди рубашку – и когда все это всплыло снова, она без труда прогнала видение. Прогнала – потому что оно чем-то кольнуло ее. Но видение явилось снова, и прогонять его не хотелось, хотя ей казалось, что нужно его прогнать. Тогда она забеспокоилась. Что-то было не так. Она бросила верховые прогулки, оставила мальчишеский костюм – тем более что, когда вернулся Лианкар, ей совсем расхотелось делать это. Она гуляла чинно, в сопровождении фрейлин и дам – даже общество Эмелинды стало ей менее противно, – она взялась читать умные книги из библиотеки герцога Матвея, она перестала проказничать, перестала бегать в кабинет к Вильбуа, она надеялась, что наваждение пройдет. Но наваждение почему-то не проходило.

Ее преследовали глаза – глаза молодого человека с короткой стрижкой, следующего верхом впереди своего взвода («Послушайте, господин капитан, кто у вас там впереди, такой стриженый?» – «Это лейтенант Бразе, отличный офицер»); затем – глаза человека в черной маскарадной хламиде, со шпагой в руке («Наш государь убит! Его нет – и нам не жить!»); затем – глаза, глядящие на нее снизу вверх, и мускулистая грудь, влажная от работы. Ох уж эта грудь! Эти сильные, играющие мускулы! Зачем только она смотрела на них!

Затем вдруг вспыхнуло страшное слово: люблю. Это слово обожгло ее кипящим свинцом; она даже протянула руки, как будто отталкивая его: «Нет, нет, я не хочу…»

Разумеется, она хотела любви. Она ждала ее. Для чего же она ходила по галерее так, чтобы все видели, какова она, чтобы все видели, что она хороша, что она готова? Для чего же она сидела, часами глядя на Вильбуа? Она хотела первой живой любви. А наваждение мешало ей, оно было именно наваждением, ему надо было всеми силами противиться, и страшное слово «люблю» не имело к нему никакого отношения.

Она забросила книжку Ланьеля. Стихи стали опасны. Она принялась читать новую французскую книгу, которую на днях преподнес ей Вильбуа: Essays [25]25
  Опыты (фр.).


[Закрыть], сочинение Мишеля де Монтеня [26]26
  «Опыты» Мишеля де Монтеня– анахронизм – первое издание этой знаменитой книги увидело свет в 1580 г.


[Закрыть], друга короля Наваррского.

Сегодня утром она рассматривала карты похода вместе с Вильбуа. Его армия уже выступила из Тралеода. Жанна увлеклась. И вдруг принц, перечисляя ей своих военачальников, сказал ей о каком-то капитане:

– Это отличный офицер, Ваше Величество.

Мало ли было отличных офицеров. Но для Жанны весь итальянский поход тут же прервался. Сосредоточиться на рассказе Вильбуа она больше не могла, как ни старалась. Она смотрела на карту, а видела запрокинутое к ней лицо, видела мускулистую грудь в распахе рубашки. Плохо было дело.

…Она оторвала лицо от букета.

– Цветы, милые цветы, – прошептала она, – помогите мне разгадать эту загадку.

Жанна стала медленно ощипывать лепестки, повторяя про себя: «Люблю. Не люблю». Но уже на первом цветке она, незаметно для себя, сбилась со счета. Она терзала цветы один за другим. Пальцы ее мелькали все быстрее, и вопрос, один вопрос, бился в ее душе, стучался в каждой жилке: «Любишь? Любишь?»

Цветы кончились. Закусив губы, Жанна теребила стебелек последнего цветка. В голове у нее стоял какой-то шум, какое-то шуршание, что-то позванивало, и сквозь всю эту неразбериху пробивались отчетливые удары сердца: «Любишь? Любишь?»

Солнце село. У ног Жанны в темной траве белела кучка оборванных лепестков.