Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)
Она улыбнулась, и все рассмеялись и зааплодировали, в том числе ни слова не понявшие Кремон и Эрли Герцог Марвы тоже должен был смеяться и аплодировать, хотя, вероятно, через силу.
В разгар веселья появилась дежурная фрейлина.
– Ваше Величество, курьер от принца Отенского.
– Да, – сказала Жанна неожиданно тихо, – пусть войдет.
Вошедший офицер в боевых доспехах произнес:
– Полководец вернулся и просит королеву разрешить ему войти в пределы Толета.
Это была старинная формула. Жанна ответила также по форме:
– Королева разрешает и завтра допустит его к своей руке.
Принц, принцу, принцем, о принце… Ну вот он и здесь Жанна встала, и сейчас же встали все. Она мельком посмотрела на Лианкара и не удержалась – нанесла ему, лежачему, еще один удар:
– Можете уверить своему протеже, граф, – сказала она Альтисоре, – что он получит причитающуюся ему сотню золотых: он очень мило умеет вымогать деньги Как видите, он жаждал не поэтических лавров, а прозаических ливров.
Чем ближе Вильбуа подъезжал к Толету, тем сильнее поднималась в нем какая-то неясная радость. Эта радость была безымянна, и он не желал называть ее по имени, хотя отлично знал его Эта радость поддерживала его во всех перипетиях кампании, и теперь ему хотелось продлить состояние этой радости, ничем не отвлекаясь на неторопливом пути к ней.
Радость эта называлась Жанна. Достигнув Толета, он наконец разрешил себе признаться в этом. Он ждал встречи с этой девочкой, которая была королевой. Ждать осталось недолго – до завтрашнего утра, всего несколько часов Он не чувствовал ни усталости, ни голода. Он ходил взад и вперед по кабинету своего особняка, не приказывая даже дать света: в полумраке лучше были видны волнующие образы, столь долго хранимые им в самой середине души. Ясные голубые глаза в пушистых ресницах, глядящие на него сначала с тревогой, с напряженным любопытством, а потом – ласково, дружески или, может быть, даже более чем дружески… Тонкие пальчики, держащие перо над королевским декретом… Очаровательно фыркающий носик: «Нет, принц, мне это не нравится». Когда она внимательно слушала его, сложив тонкие пальчики под нежным подбородком, ее розовые губки раскрывались, обнажая ряд зубов… Вильбуа даже слегка застонал.
В этот блаженный миг явился граф Эрли.
Принц смотрел на него, как на злейшего врага. Пока вносили и расставляли свечи, он молча сопел. Наконец слуги вышли.
– Вы посланы Ее Величеством? – спросил Вильбуа.
– Хм… отчасти, ваше сиятельство… – ответил граф Эрли, кланяясь, как паяц. («Тогда какого же черта?!» – хотелось крикнуть принцу.) – Эээ… ваше сиятельство… ээ… на моей обязанности лежит… э… как бы это сказать… а! ознакомление!.. да, именно ознакомление вашего сиятельства с регламентом завтрашнего дня…
– Изложите, – сказал Вильбуа немного мягче.
Граф излагал долго и нудно: он плохо владел речью, и ему удавались только короткие фразы, но перед италийским триумфатором ему ужасно хотелось блеснуть слогом, что непомерно замедляло дело. Все же Вильбуа удалось понять, что назавтра ему предстоит сначала королевский прием в Мирионе, затем – парад его войскам, затем – благодарственная месса в соборе Омнад, затем – банкет в Мирионе, вечером – бал в Аскалере, фейерверки и прочее… Граф Эрли разошелся и принялся было описывать праздничное убранство Толета, но тут уж Вильбуа не выдержал и заявил ему прямо, что праздничное убранство он как-нибудь разглядит и сам, но рискует и не разглядеть, если не поспит хотя бы немного. Носитель королевской мантии наконец ушел, и Вильбуа лег в постель, но заснуть ему не удалось. Он старался вызвать видения своей радости, но и это было тщетно. «Чертова марионетка, попугай косноязычный!» – ругал он ни в чем не повинного графа Эрли. В пять часов утра он не выдержал, встал и приказал ванну.
Его одевали необычно долго и тщательно. Через два часа, завитой, атласно выбритый, в оливковом мундире с откидными рукавами, в пышном бархатном плаще, он был вполне готов. Он отослал слуг и внимательно осмотрел себя в зеркало. «Мне даже самому трудно себя узнать, я вырядился, как Лианкар, Кремон и Уэрта, вместе взятые, – прошептал он, улыбаясь своему отражению. – Они лопнут от зависти, увидев это оранжевое генуэзское шитье… А эти кружева, этот брильянт в галстуке? Положительно, я стараюсь походить на Бога… но ведь это для нее для моей богини…» Он пристегнул шпагу миланской работы и, как венец, водрузил на голову золоченый шлем с белым плюмажем.
Все, вплоть до носков сапог, было продумано.
– Марс готов, – произнес он вполголоса. – Что ж моя богиня… как она встретит… – И он резко отвернулся от зеркала Его офицеры уже ждали в передней.
Солнце не вышло на небо и в этот день, однако никто не склонен был усматривать в этом дурные предзнаменования. Берега Влатры были заполнены народом; все смотрели, как принц поехал по рядам своих войск, ждущих сигнала в Парадной улице и на площади Мрайян, и под звуки фанфар проследовал через подъемный мост в Мирион, расцвеченный флагами.
Рыцарский зал был пуст и гулок. Первейшие люди королевства выстроились тонкими цепочками по стенам. Не видя их, Вильбуа пошел прямо, к балдахину, под которым стояла королева. Ее он, собственно, гоже не видел, но чувствовал на себе ее взгляд. Под этим взглядом (все другие были не в счет) италийский триумфатор смешался и шагал неуклюже, бухая сапогами и звякая шпорами. Его стеснял непривычный роскошный костюм. Лишь у самых ступенек он решился мельком посмотреть на нее…
Она была в тяжелом бархате с красноватым отливом, богатое золотое шитье покрывало ее с головы до ног; алый ток с белыми перьями был приколот к высоко взбитым волосам – она была великолепна, как богиня. Увидев свои костюмы, они поняли, что старались друг для друга, – и вспыхнули одновременно.
Вильбуа тут же преклонил колено.
– Приношу Италию к ногам Вашего Величества, – хриплым от волнения голосом произнес он, глядя на золотые узоры ее юбки.
Жанна сошла на последнюю ступеньку и протянула ему руку.
– Встаньте, маршал Виргинии, – звонко сказала она. – Я счастлива приветствовать вас.
Осторожно коснувшись ее руки, он вскочил, как на пружинах. Он плохо видел, плохо слышал и плохо понимал, что происходит Он взял поданный ему на подушке маршальский жезл, подставил кому-то руку для орденского шарфа. Просветление наступило на секунду – королева, наклонившись к нему, надевала на его шею цепь Святой Девы, ее свежая щека была совсем рядом с его губами, глазами…
– Ваше Величество… – прошептал он неожиданно для себя.
– Я так рада видеть вас, – услышал он ее ласковый голос, и это лишило его последней способности соображать.
Для Жанны существовало только одно – принц Огенский, в сиянии военных орденов, полководец и герой, осененный золотым шлемом, именно такой, каким он виделся ей в ее мечтах. Был парад, пестрели знамена, тускло светило оружие, гремел мужественный марш – все это был Вильбуа. Перед ее глазами проплывали сотни солдатских лиц – все это было лицо Вильбуа. Она видела руку, приветствующую войска, – в этой руке был маршальский жезл, и это была рука Вильбуа. Из всех великолепных мужчин, окружавших ее, Вильбуа был самым великолепным. Что мог Лианкар – сочинять двусмысленные стишки, не более… он мог еще и другое (не думать о Лианкаре!)… А этот – этот водил армии, дарил ей короны, клал к ее ногам целые страны…
Жанне было трудно дышать от восторга Рука Вильбуа, полководца и маршала Виргинии, была так близко, что касалась ее руки.
Потом был собор – сотни свечей, победное рычание органа, заполняющее торжественную высь, ангельское пение детских голосов. С замиранием сердца Жанна смотрела, как Вильбуа протянул под благословение кардинала Мури свой маршальский жезл – белый, с золотыми трезубцами. Она забыла о той страшной ночи, когда она пришла сюда умолять Бога сама не зная о чем Бог был рядом, вот тут. Жанна смотрела на распятого Иисуса и видела величавое лицо Вильбуа. Его рука, рука бога войны и победы, была так близко, что касалась ее трепещущей руки.
Потом был бал Жанна смеялась, пила вино и танцевала очень много Она, как ребенок, хлопала в ладоши, любуясь из окна великолепным фейерверком Когда шли к ужину, стоявший в дверях лейтенант Бразе, подтянутый и бледный, поднял шпагу и прекрасным голосом крикнул «Дорогу королеве!» Жанна скользнула по нему отсутствующим взглядом и отвернулась. Рука Вильбуа, принца-триумфатора, была так близко, что касалась ее горящей руки…
Наутро третьего дня, когда окончились празднества, королева пригласила Вильбуа для дружеской беседы с глазу на глаз. Они оба волновались, ожидая от этой встречи чего-то большего, чем просто обмен словами и фразами. Жанна была оживлена, принц сдержан, но только потому, что он лучше ее умел быть сдержанным.
А сдерживаться было трудно, и сегодня труднее, чем когда-либо. Вильбуа уже укорял себя за то, что дал себе поблажку и назвал свою радость по имени. Он ждал встречи с ней, и она, оказывается, тоже ждала встречи с ним, и ждала гораздо сильнее, чем он мог предполагать. Он не спал всю ночь после того, первого дня, потому что он видел ее глаза, которые весь день были устремлены на него одного, потому что он слышал ее голос и те слова, которые она в Рыцарском зале шепнула ему одному. В тот день она и одета была для него одного, и сегодня тоже – она была в легоньком облегающем платьице, с открытой шеей и плечами. Сегодня сдержаться было труднее, потому что они были одни, и он чувствовал нервную дрожь, сотрясающую ее; однако он сдерживался и старательно рассказывал ей об Италии Сегодня не было нужды выдерживать этикет (какой уж там этикет), и когда она, как бы увлеченная его рассказом, придвинулась к нему, он, тоже как бы увлеченный, встал, начал представлять ей что-то в лицах (она смеялась, как колокольчик), потом отошел к окну и говорил оттуда. Наконец он замолчал.
Жанна соскочила со своего места и подбежала к столу.
– Принц, вы очень развеселили меня своими рассказами, очередь за мной… – Она достала несколько листков. – Мне принесли поэму, преуморительную, вы изображены в виде Фаэтона, крадущего с неба облака…
Солнца не было и сегодня, и в комнате было темновато.
– Ничего я не разберу… – пробормотала она, подходя к окну. – Сейчас я найду это место…
Он стоял спиной к окну, она – лицом к окну, рядом с ним, почти касаясь его. Вильбуа перестал дышать. Совсем близко с его губами был ее затылок и белая девическая шейка, вся в золотистых колечках и завитках волос. Сквозь нежную кожу проступали позвонки. Он стоял и смотрел, впившись ногтями в ладони. Почему она стоит здесь и мучит его? Он устал не дышать, но не мог вздохнуть, потому что слышал, что и она стоит не дыша.
– Ах, где же это наконец, – досадливо прошептала она.
Вильбуа коротко, с трудом передохнул.
«Кому будет принадлежать все это? Кто возьмет ее за плечи, разведет губами светлые колечки волос и поцелует в твердые косточки позвонков?.. Перед кем эта девочка будет стоять покорно и трепетно, шепотом повторяя еще, еще, милый, любовь моя…»
– Вот, нашла, – сказала Жанна без всякого выражения и прочла вслух несколько строк. – Не правда ли, это пресмешно?
Она посмотрела в глаза Вильбуа, но в лице ее не было ни веселья, ни улыбки.
– О да, Ваше Величество, – сказал он, силясь улыбнуться, но у него ничего не вышло. – Автора следовало бы вознаградить.
– Он уже достаточно вознагражден, – сказала Жанна, отходя к столу. Наступило тягостное, свинцовое молчание.
И плечи, и завитки, и шейка, и все ее – могло принадлежать ему, но принц Отенский был не герцог Лианкар.
Глава XIX
СТРАДАНИЯ МУЖЧИНЫ
Motto:
Позвольте вам, парни, поклон отвесить.
Вам хочется с девочкой покуралесить?
Старайтесь потише ступать,
Иначе проснется мать.
Вас могут повесить.
Кукольная комедия
Придворная хроника гласила: герцог Марвы предлагал королеве устроить праздник по случаю годовщины ее восшествия на престол, но его предложение было отклонено. Граф Горманский, вернувшийся из Фригии, был встречен Ее Величеством преласково, пожалован орденом и подарками от купечества. В последних числах мая Ее Величество намерены выехать в замок Л'Ориналь Принц Отена маршал Виргинии Карл Вильбуа приступал к исполнению своей должности государственного секретаря, приняв дела от принца Каршендара Лодевиса Гроненальдо… и так далее.
Одного события придворная хроника не отметила. Во-первых, потому, что касалось оно человека ничтожного; во-вторых, этого события нельзя было отметить, поскольку оно не совершилось, оно было только замыслено.
Лейтенант Бразе замыслил проникнуть в спальню королевы.
Прошло более двух месяцев с той сумасшедшей ночи в кордегардии, и за это время лейтенант извелся до последней степени. Он пытался заставить себя не думать о королеве с помощью презрения к себе, но это было бы очень слабое средство. Пробовал он и заливать пожар вином, но это давало совершенно обратный эффект: под действием винных паров ее образ вставал перед ним совсем уже как живой. Тонуть в вине ему было глубоко противно – он не мог даже видеть мертвецки пьяных, и если бы он сам допился до такого состояния, то, протрезвев, он просто покончил бы с собой. Пожалуй, наиболее верным способом было бы обратиться к женщинам, но об этом у него не возникало даже мысли.
Раз так, то все его усилия не думать о королеве были жалкими попытками загородить поток с помощью соломы и щепы. Кирпичи и камни лежали у него под рукой, но он не желал ими пользоваться. И тогда он решил дать себе поблажку – написать ей письмо.
Это, второе, письмо лихорадочно писалось всю ночь на многих листах, и утром было, разумеется, сожжено. Носить его с собой лейтенант боялся – выкрадут или можно потерять; оставлять дома тоже было рискованно – хотя он и полагался на своего слугу, но мало ли чего не бывает. Он поклялся себе, что больше не станет писать ей писем, но на другой же вечер написал снова и сжег… и так он делал несчетное число раз. Бумага была дорога, но это была его единственная радость.
– Черт возьми, – бормотал про себя лейтенант Бразе, расхаживая по двору Дома мушкетеров в ожидании караула, – ведь этак недолго и с ума спятить. Стоит мне увидеть ее издали, с Вильбуа или этим сладкомордым Лианкаром – и я уже зарядился вдохновением на двадцать листов! От всей этой писанины я плохо сплю и у меня слабеет рука – я заметил это вчера в фехтовальном зале. Скверно. Я несомненно сойду с ума, если буду и дальше сидеть, как крот, уткнувшись в собственные мысли. Самоубийство? – нет, ни в коем случае. Впрочем, да, это тоже самоубийство, но такое, какое мне подходит! – Он стиснул зубы. – Пусть я обманывался и продолжаю обманываться. Пусть она не любит меня и вообще знать не хочет – почему бы и нет, ведь она королева, а кто я? Но зато я ее люблю, это несомненный факт. И я проникну к ней… сегодня вечером, и будь что будет. Если я найду смерть – Боже мой, я встречу ее с радостью. Итак, сегодня вечером, и если худший исход радует меня, как лучший, то что же тогда говорить о лучшем!
В этот момент подошел Грипсолейль, и лейтенант воодушевленно крикнул ему:
– Чудесно, превосходно! У вас вид Баярда и всех виргинских маршалов, Грипсолейль! Вы просто бог войны, и я не узнаю вас!
«А я вас, мой лейтенант», – чуть было не брякнул никогда не ищущий слов Грипсолейль; но ему следовало сказать нечто совершенно иное – он вытянулся, чтобы хоть немного оправдать данную ему оценку, и отчеканил:
– Взвод построен и готов к несению караула!
– Отлично, – сказал лейтенант Бразе, надевая перчатки.
…Шесть часов караула истекли, как и все на свете. Отпустив своих мушкетеров, лейтенант Бразе пробрался в дворцовый сад. Он стоял между кустами жимолости, пахнущими первой весенней свежестью, и неотрывно смотрел на окна ее спальни. Они были темны. Ему было известно, что Ее Величество ужинает с иностранными посланниками, но скоро уйдет к себе. Тогда нужно будет пройти сто шагов, перемахнуть через внутреннюю решетку и, обманув бдительность часового, проскочить к двери бокового хода, подняться по винтовой лестнице… О том, что эта дверь может быть заперта, он как-то не думал. После лестницы будет хуже – там можно нарваться на фрейлину, девчонка поднимет крик… Не убивать же ее. Эх, семь бед один ответ!
Начал накрапывать мелкий теплый дождь. Лейтенант не замечал его: капельки как будто испарялись, не долетая до его разгоряченного лица. Галерея, ведущая в сад, внезапно осветилась, тишину разрезали фанфары и громкие крики: «Дорогу королеве!» По лестнице сходила вниз пестрая процессия: трубачи, мушкетеры, факельщики, господа и дамы… и наконец она появилась на верхней ступеньке.
Но Боже мой! до какой степени она была неприступна и холодна, до какой степени она была королева! Какое каменное высокомерие облекало ее всю! Дождинки, упавшие на ее лоб, щеки, презрительно поджатые губы, в свете факелов блестели, точно на фарфоре. Лейтенант стоял среди низких кустов, запахнувшись плащом до самых глаз; он был виден по плечи, но ему было решительно все равно, заметят его или нет. Каким-то чудом не заметили. Он устремил на нее застывший, отчаянный взгляд; она прошла в нескольких шагах от него и не почувствовала его взгляда.
Процессия скрылась за деревьями. Ее Величество, гостеприимная и радушная хозяйка, вела своих любезных иностранцев осматривать мраморную статую Давида привезенную из Италии принцем Вильбуа, правда, копию, но знатоки находили, что она не уступает оригиналу.
Лейтенант Бразе проводил их глазами. Он увидел как осветились окна ее спальни. Надо было идти, раз уж он решился. Он вышел из кустов жимолости, добрел до внутренней решетки, взялся руками за прутья и прижался к ним, притиснулся лицом.
Все благоприятствовало ему. Он ясно видел, что дверь бокового хода приоткрыта и часового нет. Но он не трогался с места.
– Все напрасно, – прошептал он, глядя на ее окна.
На другой день его взвод и взвод Алана получили приказ дежурить по Дому мушкетеров. Он принял это равнодушно, все остальные – с радостью, ибо подобные дежурства обязательно превращались в разудалые ночные попойки в кордегардии Дома. Мушкетеры тотчас же послали своих слуг за вином, ветчиной и прочими самонужнейшими предметами; лейтенант Бразе в восемь часов вечера – дежурство начиналось с восьми – прошел прямо в офицерскую караулку, небольшую комнатку рядом с кордегардией, сел там у стола и сидел неподвижно. За дверью сдвигали скамейки, звенели бутылками, хохотали от предвкушения – он не слышал.
Он не скрежетал зубами, не рычал и не проклинал себя за то, что не решился вчера разрубить гордиев узел. Разрубить – значило покончить с собой, хлопотливым и сложным образом. Он поддался слабости, допустив такую мысль, но вовремя удержался, именно потому, что это было самоубийство. А самоубийство претило, именно претило ему, и не потому, что это был смертный грех, нет, оно было противно его гуманистическим принципам. Ничего не поделаешь – такое уж он получил воспитание.
Именно у отца было беднее некуда. Частенько сеньору самому приходилось браться за топор и заступ. Мать умерла рано, Алеандро не помнил ее. Отец растил его один, без нянек и гувернеров. Его руки были грубы и черны от мужицкой работы, но он был настоящий дворянин. Он говорил: «Господь Бог всех сотворил равными, и мужик такой же человек, как и мы. Но мы, Алеандро, ты и я – дворяне. Дворянин же отличен от мужика тем, что ему отпущено больше душевного благородства, он прям и честен, как шпага, и его назначение состоит в том, чтобы быть поучительным примером для простого мужика. Вот почему быть дворянином почетно, но и трудно, ибо кому больше дано, с того больше и спросится, значит, в земной жизни надо больше спрашивать с самого себя».
Подобное воспитание не могло не принести плодов Юный Бразе не гнушался черной работы, он умел отлично косить, рубить лес и пахать землю; вместе с тем отец научил его фехтованию, стрельбе, верховой езде. Читать Алеандро выучился сам. Постоянная физическая работа на воздухе закалила и развила его; в шестнадцать лет он выглядел, как двадцатилетний. Умственный его багаж был невелик, но он обладал залогом душевного богатства – жаждой знаний, которую надеялся утолить в Толете. Он с нетерпением ждал того дня, когда он отправится в Толет, в широкий мир.
И, когда пришел срок, семнадцатилетний юноша с должным сердечным трепетом ступил на тесаные шестигранные плиты квадратного двора Дома мушкетеров Двор напоминал цветущий луг – он весь пестрел и переливался красным, белым, синим, золотым; блестящие молодые люди, в щегольских шелковых накидках и атласных колетах, завитые по самой последней французской моде, великолепные, как полубоги, заполняли обширное пространство. Это, конечно, и были те самые прекраснейшие рыцари Виргинии, о которых говорил ему отец, и беседа их была для него чрезвычайно поучительна, ибо они беседовали, разумеется, о героях. Самое время было навострить уши. Он услышал имена маркиза Гуара – этот имел одновременно пятнадцать любовниц; Ринома ди Аттана или Человека-Машины – этот выходил на дуэль с часами в левой руке, дрался, не сводя с них глаз, и клал противника точно через минуту; кавалера Арема – этот был непревзойденным игроком в гуся и в новомодные карты… Говорили и о героях ратных полей – среди последних особенное восхищение вызывал капитан Марвского батальона Тенерат, который в Венгрии, стоя на бруствере под градом пуль, кричал своим солдатам: «Господа! Десять золотых тому из вас, кто принесет мне яйца князя Руткаи! Я должен, черт возьми, нынче вечером угостить яичницей его супругу, перед тем как лечь с ней в постель!..» Алеандро, на которого никто не обращал внимания, робко пробирался между представителями цвета виргинского рыцарства, пуще всего боясь запачкать своими пыльными рукавами безукоризненный шелк и не подозревая, что через три года многие из этих недосягаемых господ станут его подчиненными…
Капитан доказал, что он помнит старых друзей; к тому же молодой человек понравился ему с первого взгляда. Проволочек с зачислением в полк не было. Новые товарищи приняли его радушно, но сближения с ними не получилось. Интересы его были иные, чем у них. Поначалу его пытались задирать, но две или три дуэли показали всем, что он достоин звания мушкетера. Со временем отношение к нему установилось – его уважали и побаивались. Некоторых он раздражал, именно потому, что упрекнуть его было не в чем.
Он нашел друзей в книгах и в студентах Университета. Ему хотелось, чтобы мир его был широк, и он неустанно раздвигал его. Это поднимало его на более высокую ступеньку по сравнению с товарищами по полку, и они молчаливо признавали его превосходство, потому что и как боец он был из лучших. Во весь голос выразили они свои чувства в тот день, когда Алеандро де Бразе был произведен в лейтенанты за свои заслуги. Заслуги были очевидны, а мушкетеры были, несмотря ни на что, рыцари – они приняли весть о его назначении громкими криками «ура». И он, со своей стороны, тоже показал, что он не какой-нибудь скряга или чистоплюй – он устроил им добрую попойку.
Отец не успел узнать об успехах своего сына – он умер незадолго до получения лейтенантского патента.
Отец, отец… А попойка была славная… Попойка за дверью была в лучшем градусе. Разумеется, ораторствовал Грипсолейль. Сквозь тощую дверь было отчетливо слышно каждое слово.
– Господа, что такое женщина? Не кто иная, а именно – что такое женщина, ибо кто такая – это обязательно какая-нибудь определенная Маргарита, Катерина, Элиса или Анна, которой вы там-то и тогда-то задирали юбки. Нет, давайте представим себе Женщину вообще, богиню красоты и наслаждения. Какая голова, какой ореол золотых волос осеняет ее! Какой миленький, чуть припухлый ротик. А глаза невозможно даже выдумать чистые, как утро, голубые, словно озера в камышах ресниц… А какая шейка, Господи! Когда смотришь на ее грудь, кажется странным, что такое совершенное создание дышит…
Лейтенант Бразе мучительно вслушивался в каждое слово. Женщина вообще – для него была Жанна. И он как-то даже не удивился, услышав про золотые волосы и голубые глаза. Само собой было ясно, что именно Жанна – совершенство, именно ею можно восхищаться, именно ее любить…
Но собутыльники Грипсолейля беспардонно перебили его:
– Вы говорите, сдается мне, об определенной женщине…
– Клянусь брюхом Иисуса, он имеет в виду королеву!
– Грипсолейль, я предупреждал вас… Я с тех пор много упражнялся, и вторая дуэль может кончиться иначе…
– Тише, господа! – лениво крикнул Грипсолейль. – С чего вы взяли? Взоры таких червей, как мы, не рискуют подниматься выше подола королевы…
– Выше и не надо, они рискуют проникнуть под него…
– Кто это сказал? Вы? Боже мой, прискорбно мне видеть, что все вы, господа, собаки…
– Ооо! Ааа!
– Да не орите, я объясню… В древности в Афинах, что в Греции, жили философы-киники, которые говорили, что они злы на весь мир, как собаки. Вы же, господа, сходны с ними в том, что всюду стараетесь видеть только плохое… да тихо! Стоит мне упомянуть о подоле платья – вы сразу приписываете мне желание залезть под юбку… Стоит мне заговорить о женщине – все вы почему-то начинаете думать, что я имею в виду Ее Величество… Ну хорошо, я говорил об определенной женщине, у нее светлые волосы… глаза у нее, правда, серые, но они голубеют в тот момент… словом, вы понимаете когда. Это моя любовница – ну что здесь плохого? – немецкая графиня Ута фон Амеронген.
– Фьюууу.
– Графиня с железной фамилией всего несколько дней как появилась при дворе!
– Ну так что?
– Как же вы так успели?
– Боже мой, я ведь не говорил, что обладал ею Но я сказал, что она моя любовница, потому что буду обладать ею на днях…
«Обладать ею…» Лейтенант Бразе кулаками зажал уши, чтобы не слышать грубого хохота за дверью.
Он знал, что такое обладать женщиной. В самые первые месяцы службы, когда он еще снизу вверх смотрел на каждого, даже и на самого последнего, мушкетера, компания новоявленных приятелей как-то потащила его «предаться радостям жизни». Он пошел, ибо тогда еще не умел с достоинством отказываться. Пили, горланили песни, он не чаял худого, и вдруг появились девушки. «Эй, Аманда! – крикнул один из мушкетеров. – Вот невинный агнец, мы привели его нарочно для тебя!» Все захохотали. Алеандро не помнил, как очутился один на один с крупной темноволосой девушкой «Мальчик, – с улыбкой сказала она, потрепав его по щеке, – сколько тебе лет? Семнадцать? Боже мой, я дала бы тебе больше. Хочешь меня любить? Не бойся меня». У него внутри все высохло. Он стиснул зубы и молча смотрел на ее обнаженные руки и сильно открытую грудь. «Вот дурачок!» – засмеялась она и подняла платье. На секунду мелькнули округлые женские колени; Алеандро испуганно зажмурился, а когда открыл глаза – на ней ничего не было. Сердце подкатилось ему под самое горло. «Сядь, глупенький». Он машинально сел, и она уселась ему на колени, налила вина, отпила и дала ему. Он с трудом проглотил. «Или ты боишься греха? – шепнула она. – Так не бойся, я не бесовка, я в церковь хожу. Вот, смотри». На ее голой груди висел крестик. «Я не боюсь греха», – тихо сказал Алеандро и положил руку на ее бедро. Ему очень хотелось тут же отдернуть руку, но он боялся, что она засмеет его. Гладкое тело ее было горячо, словно вынутое из печки. Тяжело дыша, она обхватила его и впилась в его губы От поцелуя у него закружилась голова, и он уже сам искал ее губ, но она не давалась. «Мальчик, ты сильный, – шептала она, – подними меня на руках…» Он без труда поднял ее и, сам не зная, почему, пошел к постели, и тут она ногой опрокинула свечу.
В эту первую ночь обладал не он – скорее обладали им, зато эта ночь сделала его мужчиной, и после этого Алеандро брал девушку сам. Он не знал, что Аманда искусно сопротивляется, чтобы дать ему почувствовать прелесть победы. Их связь продолжалась более полугода. Сначала его бесило, что она называет его мальчиком, потом он привык. Аманда была необразованная, неграмотная девушка, но она обладала каким-то инстинктом, и она заранее предсказала ему, что он скоро охладеет к ней. Он возмутился: «Я люблю тебя!» – «Нет, мальчик, – покачала она головой, – не обманывай себя. Ты еще не любил, и уж меня-то ты, во всяком случае, не любишь. Но ты рожден для настоящей, безумной любви, на всю жизнь. Женщина, которую ты полюбишь, будет самой счастливой на свете. Я по глазам твоим вижу, что так и будет. Ты будешь проклинать и ее, и себя, и весь свет за эту любовь, но все же ты будешь ее любить. А меня ты совсем забудешь, и это справедливо – на что я тебе? Тебе суждена высокородная, знатная дама, а я – просто уличная девка… Но ты все же будешь вспоминать меня… а? Ты будешь просто свиненок, если забудешь меня, – ведь я научила тебя любви…» Разумеется, тогда он горячо опровергал ее словами и действием, но пророчество Аманды сбылось: мало-помалу он перестал ходить к ней. Несколько студентов и образованных дворян образовали общество пантагрюэлистов, и Бразе стал его членом. Члены кружка жили славной жизнью славных героев Рабле: они любили наслаждения духовные и телесные, соблюдая в тех и в других золотую меру. Они любили крепко поспорить на высокие темы и вкусно поесть, у них был свой брат Жан, славный кулинар – гвардеец из Каршандарского батальона. Не раз на собрании кружка приглашали благородных девиц – для ученой и галантной беседы; Алеандро иногда увлекался то одной, то другой из них, со скептической усмешкой вспоминая слова Аманды. Каждый раз увлечение оказывалось вздором. Аманда просто болтала. Он занимал ровно такое положение, какое считал вполне достойным для себя, он был обеспечен ровно настолько, чтобы вести тот образ жизни, который ему нравился, – ему и без любви было хорошо.
И вот… С чего все же это началось? Пожалуй, с самого начала, с коронации. Его пост был в тот день в дверях аббатства Лор, и он совсем близко видел, как мимо него прошла юная девочка с огромными глазами, в которых было такое выражение, словно ее вели на казнь. От этого ничего не изменилось и все изменилось, но он сам этого не сознавал. Он не понимал, почему ему так радостно и как-то прочно на душе – он принимал эту радость как нечто разумеющееся само собой, и лишь когда она становилась слишком явной, он думал и вспоминал: «Ах да, есть на свете беленькая девочка, вся чистая и светящаяся, и это моя королева, и слава Богу. И я счастлив служить ей».
Потом он увидел томик стихов Ланьеля с грифом: «Оттиснуто соизволением Ее Величества». Большую часть стихов он знал раньше, по спискам, их читали в обществе пантагрюэлистов и громко восхищались ими: во-первых, то был запретный плод, во-вторых, стихи в самом деле были хороши. И теперь все эти запретные песни слились с образом голубоглазой девочки. Книжка стала источником сладкого мучения; лейтенант Бразе читал и перечитывал и повторял стихи про себя каждый раз с новым чувством.
