Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)
Глава XXXVII
«ДЕТИ ВИФЛЕЕМА»
Motto: Чтобы уберечься от зла, мало не хотеть его, надо еще и не мочь.
Фрэнсис Бэкон
Нежнолицый маркиз Гриэльс стоял перед Принцепсом, нервно комкая берет.
– Ваше сиятельство, это превышает всякую меру… Позавчера вольный отряд Иво анк-Лелема дотла спалил деревню Аттара недалеко от Стотема…
– Вы сами видели это? – холодно спросил Фрам.
– Я имею верные известия от очевидца… Он давно мне знаком, и я не сомневаюсь в его правдивости…
– Сядьте, маркиз, и успокойтесь, – сказал Фрам.
Маркиз присел было, но снова вскочил:
– Прошу простить, не могу… Разрешите стоя… – Фрам сделал нетерпеливый жест. – Эти негодяи, ваше сиятельство, не оставили там никого в живых… Они согнали жителей к колодцу, перебили детей, и стариков, и священника! И священника тоже, ваше сиятельство… потом заставили плачущих женщин раздеться и насиловали их прямо на снегу, на глазах мужчин…
Кейлембар, сидевший в глубокой оконной нише, громко хмыкнул. Маркиз Гриэльс повернулся к нему:
– Неужели это так забавно, ваше сиятельство? У женщин вырезали груди и распарывали животы… а внутренности давали есть собакам… А с дочерьми старосты они затеяли игру в Святого Себастиана… привязали их нагими к деревьям и стреляли в них из луков… Один мерзавец подавал команды: в икру! в ляжку! в подмышку!.. и так далее, а прочие стреляли… Один лучник, убивший девушку раньше времени – нечаянно или умышленно, не знаю, – был тут же зарублен своими товарищами…
– Ну а с мужчинами как поступили? – спросил Кейлембар.
– Тех, кто был захвачен живыми, – повесили…
– Только-то?
– Нет, ваше сиятельство, не только-то! – Маркиз Гриэльс чуть не плакал. – Вы же отлично знаете, как они вешают!
– Ах да! – засмеялся Кейлембар. – Ну разумеется, за яйца!
– Что за человек рассказал вам это? – спросил Фрам.
– Это старый солдат из Гриэльса, ваше сиятельство, – ответил маркиз. – Он ничего не приукрасил, в этом я уверен. Он без памяти бежал оттуда…
– В правдивости рассказа и я не сомневаюсь, – сказал Фрам. – Но за то, что он бежал, его следует наказать. Вот единственное, что взволновало меня в вашем сообщении.
– Как, ваше сиятельство? А зло? А насилие? – вскинулся было маркиз, но тут же замолк, наткнувшись на тяжелый взгляд Фрама.
Зло. Насилие.
Принцепс многое мог бы сказать по этому поводу маркизу Гриэльсу. Его, видите ли, коробит зло, ему претит насилие. Зачем он тогда вообще полез в заговор, этот невинный юноша? Он образован, неглуп; в прошлогоднем деле он, один из немногих, выказал твердость и силу духа. Фрам ценил его за это. Но неужели ему не понять, что война – это зло и насилие, а гражданская война – это зло и насилие десятикратное? Ну и сидел бы в своем Гриэльсе, читал бы книжки и рассуждал о любви к ближнему. Хватило бы и того, что он – свой Помогал бы деньгами, людьми. Так нет же, он, видите ли, рыцарь, он верный вассал, он считает обязанным себя лично… Если так, тогда какого же черта?!
Зло и насилие. Что он знает о них, этот мальчик, кроме того, что это дурно? Да, это дурно, более того, это омерзительно, но что из того? Он ведь ничего не видел своими глазами. А ведь и у него в Гриэльсе, как и повсюду, есть и судьи, и палачи. Да, он гуманист, он возвышенная натура, он не посещает публичных казней. А что это – зло или не зло? Насилие это или не насилие? Когда берут человека, раздевают его и ломают ему кости на колесе? Медленно и методически, одну за другой? Когда берут женщину, и тоже раздевают, и показывают ее голую толпе, а затем режут ее на куски? Зло это или не зло?
Ну да, это суд, эти люди виновны, они заслужили свое зло. Здесь зло освящено законом и формой. О всемогущая форма! Она облекает в прекрасную мантию любое зло, любое насилие, и тогда это уже не зло и не насилие, так, что ли, маркиз? Даже если пытают и казнят невиновных – почему бы нет, люди ошибаются, а судьи тоже люди. Король Карл отменил право сеньора. Чем оно отличалось от изнасилования, против которого вы произносите пылкие инвективы, юноша? Оно узаконено. А действия моих лигеров не узаконены, они, видите ли, превышают свою меру. А где она, эта мера, и кто может ее установить? Люди? – никогда. Людские мерки ложны, потому что они у каждого человека свои Бог? Но божественный закон толкуют те же люди, а они не более чем люди, какими бы митрами они ни прикрывались. Да полно, сам ли Бог диктовал Моисею текст своих скрижалей? «Не убий». А почему, собственно? А если этот человек – преступник перед Богом и людьми? Убий? Да, то есть нет: не убий, но накажи его. «Да будет изъят из мира смертью». Вот первое исключение из правила. И на помощь приходит всемогущая форма Трещат барабаны, читается вердикт, люди в глухих красных колпаках стоят с ножами на помосте – и вот уже можно содрать с женщины одежду, а затем содрать с нее кожу – и это не зло, не насилие и не убийство.
(Фрам еще ребенком видел в Дилионе казнь одной монахини, с которой заживо содрали кожу за блуд с Диаволом. Он ярче всего запомнил первый момент: матовую белизну обнаженного тела и острый, грубый блеск ножей. Но он ни с кем не делился этим своим воспоминанием.)
А если война и я должен убить, чтобы не убили меня? Это тоже допустимо? «Око за око, зуб за зуб». (Не важно, кто начал первый.) Вот уже и второе исключение из правила.
А если, наконец, мне просто хочется убить? Хочется сделать зло, потому что я зол по природе и потому что я достаточно силен, чтобы позволить себе это? Что в таком случае говорит божественный закон?
Господь Бог помалкивает. Говорят люди. Вот как этот, милый, образованный юноша.
Принцепс многое мог бы сказать маркизу Гриэльсу, но не сказал ничего.
За него сказал Баркелон. Он один, кроме Кейлембара, имел право входить к Принцепсу без доклада; поэтому, войдя вслед за маркизом Гриэльсом, он слышал весь разговор.
– Это война, маркиз. Я знаю это по моей бедной Франции. Да, это зверство, согласен, но это неизбежно.
– Пусть люди привыкают к крови… – пробормотал маркиз Гриэльс будто бы про себя.
– Да, – удивленно поднял брови Баркелон, – это тоже довод, не хуже других. Пусть привыкают, у нас впереди большая война.
– Мне это сказал баронет Гразьенский давеча, когда я стал рассказывать ему, – повысил голос маркиз. – Все точно сговорились. Но, ваше сиятельство, – со всей твердостью сказал он Фраму, – заявляю вам, что это кончится плохо. Я к такой крови не желаю привыкать. Ибо это кровь не врага, это кровь жертвы, и если мы приучим людей к этой крови, то к весне у нас не будет армии, а будет только шайка разбойников.
– Ну, это мы еще посмотрим! – крикнул задетый за живое Кейлембар. – Я не препятствую моим волчатам делать то, что им угодно, но в нужный момент я спрошу с них порядок, и они это знают, сат-тана!
– Дай Бог, ваше сиятельство, – сказал маркиз. – Я ваш вассал и обязан верить вашим словам… А вас, сир, – обратился он к Фраму, – я хочу просить за того человека, за рассказчика. Разрешите мне взять его в мой батальон.
– Хорошо, маркиз, берите его, – сказал Фрам. – Если вам больше нечего добавить, я не задерживаю вас.
Маркиз Гриэльс поклонился ему и отдельно Кейлембару и вышел. Принцепс посмотрел ему вслед.
– Под конец он сказал дело… Какова дисциплина в вольных отрядах, господа?
– Отряд Иво анк-Лелема на хорошем счету, – проворчал Кейлембар. – Они два раза приезжали в Мрежоль, привозили реквизированные деньги и еще всякую дребедень…
– В Шлеме была сделана попытка разграбить амбары коммерческой коллегии, – сказал Фрам. – Я получил это известие вчера.
– Это наверняка какие-нибудь разбойники, – поспешно сказал Баркелон.
– Они тоже были с красным крестом и голубым сердцем, – усмехнулся Фрам, – вероятно, разбойников теперь невозможно отличить от воинов Лиги…
– Я пошлю Иво анк-Лелема в Шлем, охранять амбары, – сказал Кейлембар, что-то разглядывая через узкое башенное окно. – Пусть посмеют ослушаться – перевешаю за яйца через одного…
Со двора донесся шум.
– А! – воскликнул Кейлембар, не отрываясь от окна. – Явился наш кондотьер, сто чертей ему в брюхо!
Граф Джулио Респиги, королевский наместник Ломбардии, в сопровождении мессира Контарини и небольшой свиты, прибыл живой и невредимый в Дилионский замок, ставку Принцепса. Барон-отец выбежал во двор и изобразил родительские чувства с чисто итальянской аффектацией. Больше никто из лигеров Респиги не встречал. Тот слегка встревожился. Едучи сюда, он чувствовал, правда, некоторую неловкость, но он заглушал это чувство, воображая себя чуть ли не героем, вырвавшимся из вражеской тюрьмы, и со свойственным ему легкомыслием считал, что все обойдется.
Пустой двор дал ему первый предостерегающий знак. Все же храбрясь, он поднялся по лестнице и рванулся было прямо в приемную залу, но был остановлен дежурным офицером.
– Ваше имя, сударь?
– Что? – вскипел Респиги, намеренно разжигая себя. – Я граф Респиги, наместник Ломбардии, немедленно…
– Соблаговолите обождать.
Офицер скрылся за дверью, Респиги и Контарини остались одни. Светлейший граф сопел от ярости, пытаясь заслониться ею, как щитом, от внезапно охватившего его страха. За дверью был Принцепс, верховный сюзерен. Но ведь и он, Респиги, тоже старый лигер, он тоже имеет право, черт возьми… Время шло. Ярость Респиги опала и угасла. Он совсем затомился под недоуменным взглядом Контарини.
Per Baccho [134]134
Итальянская божба (букв.: «клянусь Вакхом»)
[Закрыть], думал мессир Контарини, мой высокий друг и досточтимый padrone [135]135
Хозяин, покровитель (ит.).
[Закрыть]поразительно походит сейчас на бедного просителя. Как бы его вообще не вышвырнули. Ну и дела.
Наконец появился офицер:
– Вы, один.
Респиги, звякая шпорами, ввалился в приемную Все-таки он их равный, равный, равный собрат!.. Он с ходу сделал короткий военный поклон и замер…
Фрам сидел за столом и читал книгу, не обращая на Респиги ни малейшего внимания. Бывший наместник почувствовал на себе чей-то другой взгляд: Кейлембар сидя у горящего камина, рассматривал его, точно какое-то неизвестное, но явно гадкое животное.
С минуту стояла тишина. Виконт д'Эксме подойдя сзади, шепнул Респиги на ухо.
– Валитесь же в ноги, просите прощения, синьор.
Респиги вспыхнул было – он не привык… Но делать было нечего. Он неловко преклонил колено; шпага его визгливо скребнула чашкой по каменному полу.
Принцепс поднял голову и взглянул ему в глаза.
– Ключи от Генуи, – сказал он, протягивая руку – Где ключи? Подайте.
Респиги вхолостую открыл рот: сказать было нечего.
– Есть у вас ключи или нет? – нажал на голос Фрам.
– Нет – выдохнул Респиги.
– Где ваша армия? Вы привели ее? Да или нет?
У Респиги не было сил на второе «нет».
– Я, ваше сиятельство, – пролепетал он. – Мои планы были коварно раскрыты…
– Ваши планы! На черта было их раскрывать, когда они и без того были раскрыты настежь! – рявкнул Кейлембар. – Вы чуть не завалили всего дела, вы попросту изменник, милейший!
– Понимаете ли вы, – спросил герцог Фрам, – что за свои дела вы заслуживаете смертной казни?
Тон его был безукоризненно вежлив и оттого еще более страшен. Респиги охватил озноб.
– Ваше сиятельство! – завопил он, уже по-настоящему падая на колени. – Я хотел как лучше, позвольте мне оправдаться…
– Меньше всего я люблю оправдания, – остановил его Фрам. – И, разумеется, все хотят как лучше, это тоже не ново. Меня не интересует, кто чего хочет Меня интересуют только результаты – а с чем приехали вы?
– Ваше сиятельство, – хрипло зашептал Респиги – простите меня… Да, я ошибся, я поторопился, но, ради Господа Бога, поверьте мне, сир, я же не изменник, я старый лигер…
Фрам холодно смотрел на его бледное потное лицо с выкаченными от ужаса глазами.
– Встаньте. Я не люблю, когда меня упрашивают слишком долго. Мы прощаем вас, – он сделал паузу, – единственно потому, что у Лиги теперь крайняя нужда в людях. Во всякое другое время я казнил бы вас без разговоров.
Светлейший граф Респиги тяжело поднялся с пола.
– Благодарю, ваше сиятельство. Я заглажу свой.
Фрам поднял руку.
– Это покажет будущее. Д'Эксме, позвоните дежурному, чтобы дали вина. А вы, граф Респиги, сядьте и расскажите нам, что произошло в Генуе.
Минул месяц с того дня, как над Дилионом поднялось черное знамя с голубым сердцем.
Бешеные вестники разнесли манифест Великого Принцепса по Кайфолии и Гразьену. Знамена Лиги взвились над Шлемом, Бьелем, Римлем, Лером и, наконец, над Торном. Военный лагерь в Мрежоле рос со дня на день. Сопротивления в Кайфолии почти не было. Но кровь пролилась, и запах ее пробудил зверя.
Началось с мелочей, как и всякое дело; но постепенно вольные отряды Лиги входили во вкус. Привыкая к крови, они жаждали ее все сильнее и сильнее. В серединной Кайфолии делать было нечего, и носители голубых сердец ринулись на север, в Кельх. Это была тоже Кайфолия, но над ней еще не был поднят черно-красно-голубой флаг.
Они поднимали этот флаг на свой манер. Черный цвет – были оставляемые за ними пепелища, красный – пожары и пролитая кровь, а голубым отливали догола раздетые трупы, разбросанные по снегу и развешанные по деревьям «Волки» не разбирали ни правых, ни виноватых.
О том, что злодеяния вольных отрядов «позорят знамя», говорил Фраму не только маркиз Гриэльс, который был всего лишь экзальтированный мальчишка; говорил и епископ Дилионский, муж многоопытный и не страдающий излишней мягкостью. Фрам их слушал, но не прислушивался к ним.
Зло и насилие были неизбежны. Он отнюдь не был апологетом насилия и зла, он охотно обошелся бы без них, если бы это оказалось возможным. Это оказалось невозможным. Его принудили ко злу, и он решился на зло. И раз уж он решился, то сдерживать зло он считал пустой тратой времени.
«Волки» резали не только смердов и королевских чиновников. Дошло до того, что резали и дворян, и даже таких дворян, которые громко заявляли о своей приверженности Лиге Голубого сердца. Но у одного лицо не понравилось командиру вольного отряда, у другого оказалась красивая жена, добраться до которой можно было только через труп мужа… Все это мало трогало Принцепса.
Гораздо сильнее его трогало то, что «волки» пытались резать купцов. Он разрешил коммерц-коллегии в Дилионе завести собственную стражу. Он выдал охранные грамоты банкирам в Шлеме и Римле. Его действия вызывали сильное недоумение лигеров: именно купечество было объявлено в манифесте первейшим врагом. Фрам не пожелал снизойти до объяснений. «Вы отвечаете за порт и биржу в Ахтосе головой, – сказал он баронету Гразьенскому, – торговые сношения с заморскими странами не должны прерываться». Более того, он распорядился не пускать в Гразьен вольные отряды из Кайфолии; он даже не разрешил поднимать в Ахтосе флаг Лиги.
Итак, Фрам работал, делал политику и не обращал внимания на мелочи. Кейлембар тоже работал и тоже плевал на мелочи; он всецело поддерживал Принцепса, не входя в суть его распоряжений. У него было свое дело:армия. Мессир Контарини, которого Респиги преподнес как изрядного стратега, на поверку оказался только носителем изрядного гонора. Правда, гонор Кейлембар сбил ему в первый же день, но талантов это мессиру Контарини не прибавило. Он умел красиво вычертить план сражения в нескольких вариантах (вытверженных им намертво и не дающих фантазии никакого простора), а кроме этого, мало на что годился. «Ох уж это мне золотце миланское, – ругался Кейлембар в башне Дилионского замка, – претензии, как у Баярда, а простой капитан смыслит куда больше… Нет, пусть набирает себе полк из кого хочет, я ему своих солдат не доверю…»
Из Кельха продолжали поступать известия о поджогах, убийствах и пытках, то есть вещи, мало трогающие Принцепса. Но затем стали поступать известия иного рода. Города Прен и Агр закрыли ворота перед вольными отрядами, выкинули королевские флаги и стали даже делать вылазки и почесывать лигеров против шерсти «Голубые сердца» бежали сломя голову от королевских дружин. Это заставило Принцепса задуматься над гневными тирадами маркиза Гриэльса. Ему показалось, что в словах юноши была правда. Не человеческая, нет – эта в глазах Принцепса ничего не стоила, – но правда практическая. Итак, вот истинная цена его отрядов. Они волки, и это хорошо – на то они и волки, чтобы внушать страх. Но как только им покажут дубинку, они убегают – тоже как волки. Они только волки, и ничего более.
А ведь война еще не началась.
Он приказал Кейлембару собрать все вольные отряды в Мрежоле, ввести жесткую дисциплину, пресечь грабежи и насилия. Но было уже поздно. Стихия вышла из берегов.
В середине января баронет Гразьенский принес Фраму следующую прокламацию:
«Мы, собравшиеся в городе Торне под знаком Вифлеемской звезды,
Маркиз Дефлиен, комендант города и цитадели, барон Коф, кавалер Энер, кавалер Хлотль, кавалер анк-Чозен и другие,
говорим вам, жители Торна и Кельха:
Всецело признавая сюзереном и отцом всей Великой Виргинии и острова Ре сиятельного герцога и рыцаря Фрамфера, мы полагаем необходимым защитить вас и себя от самозванцев и разбойников, облыжно именующих себя воинами Лиги Голубого сердца. Мы, смиренные дети Вифлеемской звезды, сим созываем ополчение для войны с помянутыми негодяями, которые опустошают и заливают невинной кровью наш Кельх. Все дворяне, рыцари, мещане, купцы, горожане и черные люди, признающие безобманно власть Лиги Голубого сердца, идите к нам. Око за око, зуб за зуб. Жители Торна и Кельха! Дело идет о ваших женах, ваших детях, о самой вашей жизни. Все, кому дороги жизнь и честь, – идите к нам!»
Фрам внимательно прочел листовку.
– Этого надо было ждать, – сказал он. – Волки начали пожирать друг друга.
Баронет Гразьенский возбужденно заговорил:
– Ваше сиятельство, дружины «Детей Вифлеема» вышли из Торна вскоре после Рождества. Они бьют наших, там настоящая война!
– Вы так считаете? – усмехнулся Фрам.
Тяжело дыша, ворвался Кейлембар.
– Я прискакал из Мрежоля… Сат-тана, в Кельхе драчка между своими, пес их ешь вместе с навозом!
Фрам молча показал ему прокламацию.
– А! Вы уже знаете! Что ж, надо мирить этих сволочей!
– Баронет Гразьенский предлагает другое.
– Что? – запнулся Кейлембар. Перекатил бешеный взглядна баронета Гразьенского. – А, так! Силой? Где нам ее взять, басамазенята? Вздор! Надо послать туда двоих побойчее…
– Я думаю послать Баркелона, – сказал Фрам.
– Отлично! Подойдет. Вторым – маркизика, мне сдается, он тоже подойдет. Что?
– Вы, как всегда, читаете в моих мыслях, Кейлембар. Пусть милый юноша поглядит на кровь своими глазами и призовет волков к добрым чувствам…
Глава XXXVIII
КРЕСТНЫЙ ПУТЬ
Motto: Никогда не приведешь столь гнусных и столь постыдных примеров, чтобы не осталось еще худших.
Ювенал
Вольный отряд хозяйничал на ферме. Вояки обшаривали погреба и кладовые, выкатывали во двор бочонки тащили окорока и мешки. Командир отряда со своим лейтенантом сидел в горнице перед пылающим камином, снимая пробу с местных напитков. Все было уже кончено. Хозяин фермы, переломленный пополам, висел с почерневшим лицом на воротах, подвешенный за половые органы. Его работники, порубленные в капусту, валялись по всему двору и на лестнице. Со двора доносились душераздирающие вопли женщин. Потом они смолкли.
Господа были настроены неважно. Капитан, морщась и трогая перевязанную голову, тупо рассматривал кровяную лужу посреди комнаты: здесь тюкнули старую хозяйку. Раз от разу им оказывали все более ощутимое сопротивление. Вот и здесь – эти остолопы открыли пальбу, убили у него двух стрелков, его самого оцарапали пулей… Проклятье, утром он был так добр, он собирался просто позавтракать тут со своими молодцами, может быть, даже заплатить… так нет же – это богатое мужичье вздумало отстреливаться! Ну, пусть пеняют на себя. Мерзавцы, ухлопали двух лучших бойцов… Если так пойдет и дальше…
Теперь, когда сделалось потише, стали явственно слышны однообразные животные стоны, которые доносились через выбитое окно из флигеля. Там вольные стрелки уже не первый час насиловали молодую хозяйку Женщина, видимо, была уже не в себе и стонала с механической регулярностью: a-a, а-а, о-оо. а-а, а-а, о-оо… Капитана несколько утешало сознание, что подвешенный хозяин еще жив и тоже слышит, как корячится его любезная…
Внезапный гвалт во дворе отвлек его. Из общего гула и металлического лязга выделились выкрики: «Оставь повод, собака!» – «С-стой, куда?» – «Схуатен, пистолеты!» – «Погодите же, маркиз, о merde!»
– Кого там черт принес? – пробурчал капитан, не меняя позы.
Лейтенант встал и пошел было к окну, но в комнату уже ворвались двое – в касках, в доспехах под черными плащами с эмблемами Лиги. Первый, бледный до зелени юноша с огромными невидящими глазами, пошел прямо на капитана с наведенным пистолетом.
– Вы – командир этой шайки?
– Какого дьявола? – поднялся капитан. – Я кавалер анк-Фтес, всецело к вашим услугам.
Он отвел книзу дуло пистолета и смотрел в расширенные глаза юноши. Тот принялся бешено тыкать стволом в столешницу:
– Что здесь?.. Разбой… насилие… Вы ответите… вы не дворянин… вы негодяй… как вы смеете…
Кавалер анк-Фтес постучал ногтями по эфесу меча.
– Я не знаю вас, но, будь вы хоть апостолом Павлом… – достойно начал он и не кончил: юноша бросил пистолет и резко согнулся. Его стошнило прямо в камин. Тогда второй приезжий смог наконец вмешаться:
– Мы эмиссары Лиги, посланные лично Принцепсом. Мое имя виконт Баркелон, а это маркиз Гриэльс, – указал он на юношу. – Извините его, капитан, он погорячился.
– Черт меня возьми… – снова начал было капитан.
– Оставим это, – нетерпеливо перебил Баркелон. – Извольте прочесть наши полномочия.
Кавалер анк-Фтес взял бумагу и стал читать, не приглашая приезжих садиться. Маркиз Гриэльс безвольно привалился лбом к очагу. Баркелон спокойно ждал. Лейтенант, кинувшийся было на помощь своему командиру, тоже стоял неподвижно, готовый прыгнуть на кого понадобится. Снова стало тише, и снова из флигеля донеслись стоны женщины: а-а, а-а, о-оо… а-а, а-а, о-оо… Несомненно, слышал их и маркиз Гриэльс. Капитан нарочно делал вид, что читает: пусть послушает этот сопляк…
Наконец он сложил лист и протянул Баркелону:
– Прошу садиться, господа… Муал, крикните фельдфебеля. Пусть дадут вина, да и поесть нам тоже не помешает.
Лейтенант крикнул в разбитое окно:
– Эрм!
Со двора ответили:
– Повремените, сударь, он занят! – Эти слова были покрыты хохотом. Женщина во флигеле внезапно испустила страшный крик, потом снова принялась механически стонать. Маркиз Гриэльс передернулся у камина Баркелон сказал:
– Дисциплина у вас плохая, кавалер анк-Фтес.
К этому человеку капитан почувствовал нечто вроде симпатии и соизволил объясниться:
– У меня не регулярный батальон… Мои люди ежеминутно рискуют жизнью в этом чертовом краю.
Женщина стонала. Баркелон деловито спросил:
– Известно ли вам что-нибудь о «Детях Вифлеема»?
– Впервые слышу, – ответил капитан. – Кто это такие?
– Тоже приверженцы Лиги, но вам лучше не встречаться с ними. Если вы сунетесь дальше на север, вас просто перебьют.
– Объясните же, черт возьми, в чем дело!
– «Дети Вифлеема» – это ополчение из Торна. Они поклялись вырезать вольные отряды, которые разбойничают и убивают…
– Но, но, но… Мы насаждаем власть Лиги…
Женщина стонала.
– Возможно, сударь, по-вашему это называется так. Но они видят только трупы и пепелища, и потому их не интересуют ваши высокие цели. Советую вам поскорее отвести свой отряд в Мрежоль.
– Честно говоря, сударь, мне хочется наплевать на ваш совет, – сказал капитан. Маркиз Гриэльс при этих словах опять передернулся, но смолчал. Баркелон достал еще одну бумагу.
– Я хотел дать вам совет, как дворянину, но с прискорбием вижу, что вы понимаете только язык приказа. Вот подпись герцога Фрама. Намерены вы подчиняться его приказанию?
Капитан поскреб в бороде.
– Это что же за свобода благородному дворянству? Приказывают, как простым кнехтам…
– Свобода впереди, – холодно сказал Баркелон. – Теперь началась только война за свободу, а война требует порядка. Если вы считаете себя на службе Принцепсу – извольте подчиняться его приказам. Если же нет – вы действуете как разбойник, и поступлено с вами будет, как с разбойником. Благодарю за прием. Идемте, маркиз.
Баркелон взял под руку маркиза Гриэльса и повел его к двери. Кавалер анк-Фтес стоял в раздумье. Из флигеля все еще доносилось: а-а, а-а, о-оо… а-а, а-а, о-оо…
Лейтенант Муал следил за приезжими через разбитое окно.
– Может, перестрелять их? С ними всего десять всадников…
– Не надо, – рассеянно ответил капитан и вдруг заорал: – Да прикончите вы эту бабу, Муал, мне надоело это вытье!
– И тут опоздали, – констатировал Баркелон.
В серенькое низкое небо клубами валил черный дым. Уже издали слышны были крики. Баркелон и Гриэльс пустили коней галопом, проскочили горящий дом и вылетели на площадь, к колодцу. Здесь лежало несколько трупов, снег был встолчен, перемешан с кровью и конским навозом. У самого колодца, пронзительно вопя, каталась по снегу голая женщина, прижимая руки к кровавым ямам на груди, словно желая остановить бьющую струями кровь. Перед всадниками мелькали сбившиеся в колтун светлые волосы, распяленный в крике рот и вымазанные грязью полные ноги. Отрезанные груди ее лежали на крышке колодца.
Баркелон вынул пистолет и выстрелил ей в голову. Женщина выгнулась дугой, захрипела и утихла, уткнувшись в снег.
– Зачем вы это сделали? – бескровными губами спросил маркиз Гриэльс.
– Я прекратил ее мучения. Это все, что можно было для нее сделать.
– Но ее можно было бы расспросить…
– О! Браво, маркиз, – сказал Баркелон. – Я не подумал об этом. Впрочем, вряд ли она способна была бы отвечать… Господа! – приказал он гвардейцам. – Проскачите по деревне и узнайте, не осталось ли кого в живых!
Гвардейцы ускакали. Маркиз Гриэльс смотрел в серое небо.
Ночь они провели в лесу. После встречи с вольным отрядом маркиз Гриэльс не захотел заезжать в Лер, и они поехали прямо, рассчитывая найти какую-нибудь мызу или трактир. Первая мыза по торнской дороге оказалась разграбленной, но дом стоял почему-то не подожженный, и Баркелон предложил зайти внутрь и посмотреть, нельзя ли там хоть как-нибудь переночевать. Они вошли вместе с маркизом Гриэльсом и при свете смоляного факела увидели трупы: в горнице лежала вся семья. Маркиз Гриэльс, как безумный, выбежал вон, но на этот раз ему удалось совладать с тошнотой.
Они тупо поехали дальше. Совсем стемнело, но они все ехали, пока наконец не заметили огонек, мелькавший между деревьями в стороне от дороги. Они свернули в лес и с великими трудами пробрались по снежной целине к частоколу. Уже издали внутри частокола залились лаем собаки.
– Кто здесь? – спросили на стук Баркелона.
– Эмиссары Лиги Голубого сердца! – отвечал тот.
Щелкнули взводимые курки.
– Отъезжайте, иначе будем стрелять. Если вас слишком много, мы дорого продадим свою жизнь.
– Так вы не за Лигу? – искренне удивился Баркелон.
– Мы за Лигу, – сказали из-за забора, – но мы против волков Отъезжайте добром.
– Mort du vinaigre [136]136
Французская божба (букв.: «смерть от укуса»).
[Закрыть]! У меня письма самого Принцепса…
– Учтите, что я держу вас на прицеле, – был ответ. – Если вы сейчас же не уберетесь, я стреляю, вот вам слово дворянина.
Маркиз Гриэльс, который до сих пор молчал, понуро сгорбясь в седле, наконец подал голос.
– Они правы. Поедемте, виконт.
Они разложили в лесу четыре костра и сгрудились между ними, коченея от холода, еще более жестокого на пустой желудок. Ночь прошла в мучительном полусне. Счастье еще, что их костров никто не видел: перестрелять их из темноты было проще простого.
– Хорошо, что теперь зима, – сказал Баркелон. – Если бы вы, мой дорогой маркиз, видели Орлеан 28 августа 1572 года… [137]137
Если бы вы… видели Орлеан 28 августа 1572 года… – после Варфоломеевской ночи в Париже (24 августа) резня гугенотов несколько недель шла по всей Франции.
[Закрыть]Жара, мухи, стра-ашный смрад от трупов… Их было куда больше…
– Вы хотите меня утешить? – спросил маркиз.
– Я хочу сказать, что бывает и хуже, чем сейчас.
– Но будет еще хуже… – прошептал маркиз. – Хуже, чем тогда, у вас… Лучше не думать об этом, иначе сойдешь с ума, но как об этом не думать! Виконт, ведь мы с вами в пути уже третий день… третий день! И мы не видели ни одного живого, кроме этих мерзавцев, которых я рад был бы видеть мертвыми…
Баркелон предпочел не развивать эту тему.
– Однако вид у нас с вами довольно страшный. Я читаю это по вашему лицу, как в зеркале… На разбойников мы похожи сейчас, а не на эмиссаров Лиги… – Он потрогал трехдневную щетину. – О merde! К тому же мы голодны, как пилигримы, и, не знаю, как вас, а меня это проклятое железо плохо греет… И глаза у меня до сих пор слезятся от дыма…
В проулке показался гвардеец и помахал рукой.
– Выше голову, месье! – воскликнул Баркелон, трогая коня. – Мне кажется, сейчас мы с вами увидим и живых!
Да, это были живые, неискалеченные люди, и целые, не разграбленные дома, но они (и люди и, кажется, даже дома) дрожали от страха при виде всадников с голубым сердцем на одежде. Гвардейцы указали сеньорам дом побогаче других. На крыльце стоял хозяин, весь белый, как бы уже готовый к смерти.
– Не бойтесь нас, ради всего святого, – сказал маркиз Гриэльс. – Мы из Мрежоля, от самого Принцепса.
Мягкий тон маркиза успокоил хозяина, и тот пригласил гостей в дом. Тепло натопленной комнаты охватило их ласковыми объятиями. Баркелон подошел к камину и сунул руки чуть не в самый огонь. Хозяин торопливо, захлебываясь, говорил:
– Мы уж совсем было приготовились к смерти… Тут были перед вами… простите великодушно… так же одетые господа… Они начали с южного конца… Двое из них стали уже ломиться к моей соседке, Элисе Бер, и тогда еще один прибежал от колодца и крикнул: «Дети Вифлеема!» И все они бросились к своим коням и поскакали туда, в северную сторону…
– Значит, отряд «Вифлеемских детей» подходил с юга, – сказал маркиз Гриэльс. – Не понимаю, мы ведь не видели никакого отряда…
– Клянусь душой, они испугались нас! – расхохотался Баркелон. – Ну и молодцы! Теперь они сюда не сунутся. Надо отпустить людей с улицы. – И он вышел, чтобы распорядиться.
– Выходит, что так, – согласился маркиз Гриэльс и обратился к хозяину: – Любезный, накормите нас и дайте нам обогреться, мы ночевали в лесу… Мы за все заплатим.
– Боже мой! Да конечно! – засуетился хозяин. – И помыться надо с дороги… Сусанна! – закричал он в глубину дома. – Горячей воды! Да кликни хозяйку!.. Разрешите помочь вам, синьор…
Он принялся неловко, все еще дрожащими руками, расстегивать пряжки маркизовой кирасы.
– Мы ведь недалеко от Торна? – спросил маркиз.
– От Торна? Да… ежели выехать, скажем к примеру, сейчас и ехать не торопясь, с ночевкой, то завтра в это время будете в Торне. Ну а ежели поспешить…
– Я думаю, выедем в ночь, – сказал вошедший Баркелон. – Сейчас отдохнем, а завтра к полудню будем в Торне.
– Вы совершенно правы, синьор, – закивал хозяин, – так и выйдет… Позвольте, ваша милость, снять с вас сапоги…
