Текст книги "Королева Жанна. Книги 1-3"
Автор книги: Нид Олов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 35 страниц)
Замок был построен уже в те времена, когда дворяне были приведены к миру и отучены затворяться в своих жилищах, точно коршуны на скалах. Правда, перед ним был неширокий канал с подъемным мостиком, но это было сделано скорее для проформы, нежели для защиты, – за таким рвом нечего было и думать отсидеться. Самое здание было стройное, вытянутое тремя этажами кверху; две тонкие башни подчеркивали центральный ризалит с парадным входом. На их острых главах трепетали флаги – королевский и личный штандарт хозяина.
Домик, во всяком случае, было не стыдно показать иностранцам. Виконт де Рошфор, любезный, как и подобает французу, сделал хозяину должный комплимент:
– У вас очаровательный замок, месье, он так и манит посетить его. И парк у вас превосходный.
Они не проехали еще и половины аллеи, как в замке их заметили. Скрытые деревьями, бухнули две пушки, на крыльцо высыпала толпа народу. Навстречу им кто-то скакал верхом.
– Делагарди! – возопил Сивлас. – Привет брату во Квинтэссенции!
– Воистину так, и да сгинут нищие духом, клирики и Пушистые Коты! – отвечал, подскакав, молодой человек в расстегнутом красном колете. Однако, заметив незнакомые лица, он молниеносно застегнулся и раскланялся, назвав себя на хорошем французском языке. Ему представили иностранцев.
– Где вы пропадали, друзья мои? – заговорил он, как только церемония была закончена. – Ребята приготовили вам чудный встречный марш, разучивали-разучивали, надоело… Есть хотим… Фу ты, а где же Алеандро?
– Алеандро в Америке, – мрачно сказал Хиглом.
– Вот как! – Делагарди, казалось, не удивился. – И давно?
– С утра. Он познакомил нас с этими господами… один из них, виконт де Рошфор, оказался магом и послал нашего лейтенанта в Америку за земляными яблоками….
– Отлично! – закричал Делагарди. – Месье виконт, когда же он вернется, разрешите узнать?
– По моим расчетам – вот-вот, – сказал виконт. – Но ваш собрат, мэтр Хиглом, не верит в чудеса.
– Хиглом! – ужаснулся Делагарди. – Ты не веришь?!
– Да что вы, с ума посходили! – разъярился Хиглом.
Делагарди сочувственно посмотрел на него и покачал головой:
– Он закоснел и закоренел. Это ужасно.
Иностранцы чуть не расхохотались во весь голос.
Когда они въехали на мост, оркестр на лужайке перед замком поднял невообразимый грохот и вой. Впереди стояли трое пантагрюэлистов: здоровенный парень с бесхитростным крестьянским лицом – Веррене, который старательно работал на волынке; рядом с ним – Атабас, похожий на лисицу в студенческом плаще и берете, дул в кларнет; сияющий, наряженный, как картинка, маркиз Магальхао, играя талией, виртуозно вызванивал на гитаре. Остальные музыканты были из вассалов и слуг графа – с лютнями, охотничьими рожками и литаврами.
Иностранцы не успели толком разглядеть и расслушать этот великолепный оркестр, когда Сивлас завопил:
– Едет! Скачет! Проиграл, Хиглом, проиграл!
Музыка замешалась и смолкла. Все смотрели в конец аллеи, где виднелся галопом скачущий всадник. Скоро стало ясно, что это действительно лейтенант Бразе. Сивлас и Делагарди торопливо объясняли всем, в чем дело. Никто из приехавших даже не спешился; один Хиглом соскочил с лошади и стоял как олицетворенное сомнение.
Лейтенант Бразе ураганом промчался по мосту.
– Есть! – крикнул он и словно взорвал пороховой погреб: – Урраа! Чудо!
За седлом у него были две сумки, он сбросил их наземь: «Вот».
Все кинулись – в сумках были странные плоды, почти никем доселе не виданные. Они были круглые, совсем свежие, белые, желтоватые и розовые, еще хранящие влажный холод земли.
Хиглом медленно подошел. Ему молча дали дорогу Он присел на корточки перед сумками, потрогал плоды, попробовал их ногтем и даже на зуб. Он не мог не узнать их.
– Так, – сказал он наконец среди мертвой тишины.
Лейтенант Бразе жестом предупредил новый взрыв криков.
– Смотрите, – снова сказал он, снимая с перевязи кожаный мешочек. Он вынул оттуда горсть коричневых зерен и медленно, чтобы видели все, пересыпал обратно Хиглом протянул руку, и лейтенант Бразе отдал ему мешочек. Хоть лопни, хоть тресни, кофейные зерна были самые настоящие.
Великий Кулинар поднял глаза на виконта де Рошфора.
– Месье, вы победили, – серьезно сказал он.
Все зашумели было, но он поднял руку.
– Месье, – сказал он, – факт налицо, и чудо неоспоримо. Эти плоды суть подлинные плоды Америки. Заметьте, виконт, я ничего не спрашиваю, ибо я понял теперь, что о чудесах не болтают, но должен заявить вам – в чудеса я все-таки не верю, в природе им нет места.
– В чудеса не обязательно верить, мэтр Хиглом, – ответил виконт, – но к ним обязательно следует относиться легко. Самое смешное во всем этом, вероятно, то, что и сам я, хотя и сотворяю чудеса, не верю в них, как и вы.
Эти слова были приняты в хохот и аплодисменты. Засмеялся и Хиглом – открыто, освобожденно.
– В таком случае, месье, мы с вами будем друзьями! – воскликнул он, помогая виконту сойти с лошади.
Снова грянула дикая музыка, началась суматоха, и пушки бабахнули еще раз в знак того, что славное общество пантагрюэлистов опять в сборе.
Глава XXIV
ТРИНК [69]69
Тринк– это слово в пятой книге «Гаргантюа и Пантагрюэль» толкуется как призыв приобщиться к знанию, к мудрости.
[Закрыть]
Motto:
Будь проклят, кто не знал пиров!
Пьер Ронсар
Пантагрюэлисты, как видно, понимали толк и в искусстве здорового сна, и иностранные гости от них не отстали. Впрочем, накануне они засиделись довольно поздно, и кроме того, почти у всех за плечами была бессонная ночь.
Дон Родриго поднялся первым, оделся и вышел в зал, который занимал почти весь нижний этаж замка. Здесь его встретил мажордом, который объяснил ему, что его светлость граф еще почивают, а мэтр Хиглом с рассветом на ногах и возится в кухне. Дон Родриго от нечего делать направился туда.
Великий Кулинар восседал посреди кухни, точно король, в белом фартуке и колпаке, помахивая шумовкой, и командовал:
– Эту кастрюлю прочь с огня, довольно ей кипеть! Ну, где же баранья нога? Так. Ты нашпиговал ее чесноком? Я ведь показывал тебе, как это делается… Вот недотепа, прости Господи… Ага, перемыли салат? На сито, дайте ему стечь! Микаэль, исчадие ада, не смей жрать земляные яблоки сырьем!.. Эй, мальчик, как тебя – сбегай принеси смородинного листа посочнее, да живо!
Заметив дона Родриго в дверях, он встал и снял колпак.
– Доброго утра, синьор. Как вам спалось?
Из всех иностранцев ему больше всего понравился этот, молчаливый серьезный юноша с тепло мерцающими глазами, и он не скрывал своей симпатии.
– Благодарю вас, превосходно, – отвечал дон Родриго, порываясь войти в кухню, но Хиглом не пустил его:
– Нет, не в этот чадный застенок… Сюда, прошу вас.
Смежная с кухней комната была посудная, уставленная по стенам полками и закрытыми шкафами с оловом, фаянсом, серебром. Посреди плиточного пола стоял длинный, ничем не покрытый стол и длинные скамьи.
– Вот здесь хорошо, – сказал Хиглом. – Садитесь, я сейчас познакомлю вас с моей кухней…
– Благодарю, но я не хочу есть…
– Но вы и не будете есть, мой юный друг. В мои планы не входит накормить вас раньше времени, я сказал: познакомлю… Соблаговолите подождать…
Он быстро вышел. Дон Родриго сидел, опершись на локоть; неопределенная улыбка оживляла его лицо. Вчера вечером они поужинали наспех, но были превосходные вина, и скоро пантагрюэлисты и иностранцы сделались совсем добрыми друзьями. Граф ди Лафен спросил, как господа иностранцы желают расположиться на ночь, не угодно ли им лечь вместе. «О нет, – закричал дон Алонсо, – нет, я предпочитаю синьора ди Сивласа, мы так давно не видались, и нам надо много о чем поговорить наедине!» Месье Антуан высказался примерно так же в отношении лейтенанта Бразе. «А вы, синьор де Эспиноса, остаетесь в одиночестве?» – сказал граф. – «Это как нельзя более совпадает с моими склонностями, синьор, – ответил дон Родриго, – я привык спать один…» – «Хорошо, вы займете северную комнату наверху, – сказал граф, – я пришлю вам лакеев…» – «Лакеев? – воскликнул месье Антуан. – Дону Родриго нужна служанка, une demoiselle [70]70
Барышня, девушка (фр.).
[Закрыть]…» – Дон Родриго вспыхнул, словно мак. – «Боюсь, что вы плохо знаете меня, месье, – сказал он. – Я обойдусь услугами лакеев: мне надо будет умыться и почистить платье. Вам известно, что я одеваюсь без помощи слуг». Все уже думали, что произойдет ссора, но месье Антуан отчего-то сам покраснел и попросил прошения у дона Родриго, что тот принял спокойно.
Появился Великий Кулинар; мальчишка-поваренок тащил за ним поднос.
– Синьор, позвольте мне сделать выбор за вас…
Он снял с подноса и поставил перед доном Родриго несколько тарелочек с различными салатами.
– Я должен съесть это один?
– Речь идет не о еде, синьор, это проба… Пожалуй, и мне надо попробовать. – Хиглом налил воды испанцу и себе. – Вот холодная ключевая вода. Пробу не запивают вином, ибо вино так или иначе перебивает вкус. Так утверждают древние кулинары, а уж они-то понимали толк в жизни…
Дон Родриго стал из вежливости пробовать, но увлекся и незаметно для себя очистил три тарелочки.
– Вкусно необыкновенно. Как вы этого добиваетесь, синьор?
– Кулинарная наука, – отвечал Хиглом, попивая воду, – гласит, что всякое вкусовое ощущение есть некоторая сумма элементов, число коих ограничено. Основных элементов суть четыре: горькое, соленое, кислое, сладкое… Простите, вам это не скучно?
– Напротив, я слушаю вас с большим удовольствием.
Пока Великий Кулинар разъяснял дону Родриго значения элементов, кои составили вкусовые ощущения только что съеденных салатов, в посудной появились месье Антуан, Атабас и лейтенант Бразе.
– Взгляните, господа! – воскликнул месье Антуан. – Пока мы наверху помираем с голоду, кое-кто внизу не теряет времени…
– И Господь Бог любит ранних пташек, – сказал Хиглом. – А сейчас уже половина восьмого…
– Но Гаргантюа, отец великого Пантагрюэля, спал до восьми, и после этого его неплохо кормили, – не остался в долгу Атабас.
– Обед, во всяком случае, будет в полдень, – заявил Великий Кулинар.
Обед немного запоздал, но никто не проявлял нетерпения. Пока Хиглом командовал на кухне и в столовой, кавалер ди Сивлас, Великий хранитель тоги, собрал пантагрюэлистов в зале, чтобы посмотреть, как они одеты.
Требования Великого хранителя тоги были известны: свободное следование последней столичной моде, но без преувеличений, переходящих в нелепость, а паче без ненужного украшательства, ибо оно присуще лишь попугаям в человеческом облике, коим никаких других радостей не остается. Сам кавалер ди Сивлас был великолепен в своем глубоко-коричневом костюме с откидными рукавами, подбитыми красноватым атласом. Единственным украшением служил ему ослепительно белый воротник с богатым кружевом. Весь этот ансамбль отлично гармонировал с его каштановыми волосами и карими глазами.
– Помните, господа, – говорил он, похаживая внутри круга, которым стояли пантагрюэлисты, – костюм человека должен побуждать смотреть ему в лицо, в глаза, он не должен оттягивать на себя внимание какими-либо прошвами, прорезами, пуговицами et cetera. Такие костюмы предпочитают вельмо… мм… виноват, некоторые люди, которые заинтересованы в том, чтобы в лицо им не смотрели, ибо если там и есть что прочесть, то вовсе не говорящее в пользу обладателя лица. Нам это не страшно, пусть смотрят нам в лицо, и поэтому главное, что я хочу видеть в ваших костюмах, – это простота и еще раз простота. Лишь простота подлинно благородна… Гм, о вашем костюме этого не скажешь, маркиз. Что это за рукав, зачем вам эти банты, а это?.. Слишком много мелочей, разбивающих картину… Ах, у вас есть другой костюм? Я это почему-то предчувствовал. Если вы согласны надеть его, прошу вас. Граф, я хвалю ваш жемчужно-серый камзол, на нем очень красиво смотрится ваша серебряная председательская цепь… Алеандро, в белом вы неотразимы… Вы замечаете, как идет вам белое… Франк, вы также нравитесь мне… Веррене, как всегда, благообразен… Господа иностранцы, надеюсь, снимут свои плащи и оружие, я буду им очень признателен… А что это за призрак? – остановился он перед Атабасом, словно впервые увидел его.
Студент был в том же виде, что и вчера: в старом бархатном берете с наушниками, торчащими во все стороны, и хламиде, висящей вертикальными складками до полу, не очень чистой и не очень целой.
– Сударь, я жду ваших объяснений, – сказал Сивлас.
– Сударь, вам известно мое воззрение на одежду, – заявил Атабас, нимало не смущаясь. – Я принципиальный противник изящной оправы; но, если это может несколько примирить нас, я готов украсить свою петлицу красным тюльпаном. – И он вынул цветок из рукава.
Кавалер ди Сивлас отошел на несколько шагов и, склонив голову, задумчиво осмотрел всех.
– Нет, лучше желтым, – сказал он.
Дверь в столовую распахнулась, и появился Хиглом в торжественном белом костюме.
– Стол готов! – провозгласил он.
Готово было действительно все, вплоть до коньяка, разлитого по рюмкам. Иностранцы, рассевшись как придется (впрочем, месье Антуан очутился между доном Родриго и лейтенантом Бразе, а дон Алонсо – рядом с Сивласом), ожидали, какими церемониями будет сопровождаться обед. Собственно, это ведь был не обед, а собрание общества; должно же собрание иметь какую-то процедуру.
Ритуал оказался весьма прост. Как только все сели и слуги были высланы, поднялся председатель, граф ди Лафен, который сидел во главе стола.
– Vita magna est! [71]71
Жизнь превосходна! (лат.).
[Закрыть]– произнес он. – Друзья в сборе, стол полон, окна раскрыты и воздух чист. Извлекатели Квинтэссенции, я обращаюсь к вам. Вспомним великий завет Алькофрибаса Назье: «Тринк!»
При этих словах все подняли свои рюмки.
– Друзья и единомышленники! – сказал граф со сдержанным волнением. – Наш первый кубок сегодня мы поднимаем в честь Ее Величества Иоанны, королевы Виргинской!
«Вот так штука», – успел подумать месье Антуан, вставая вместе со всеми. Граф продолжал свою речь:
– Вы, конечно, знаете, что я имею в виду. Произошло событие, которое все гуманисты и друзья Разума восприняли как чудесный дар. Пять дней назад отменен Индекс [72]72
…отменен Индекс– Индекс – утвержденный Римом список запрещенных книг (впервые составлен в 1557 г., затем регулярно обновлялся). Деятели Реформации, придя к власти, составляли свои собственные Индексы.
[Закрыть]!
– Да здравствует королева! – дружно воскликнули все.
– И мы, и все, кому дороги Непредубежденный Разум и Свободное Исследование, будем вечно благословлять Ее Величество за это благородное деяние. Кубок Ее Величества, друзья мои!
Выпили залпом. В общем порыве хватили и иностранные мальчуганы, которые были еще непривычны к крепким мужским напиткам; они покраснели и закашлялись до слез. Это несколько смяло торжественность момента, однако им великодушно простили их слабость.
Маркиз Магальхао, сидевший против месье Антуана, поглощал салат, но его любопытство оказалось сильнее аппетита.
– Простите мне мою нескромность, виконт, – сказал он, – я заметил на вашем лице удивление, когда было произнесено имя королевы…
– Вы не ошиблись, месье, – отвечал виконт, – обычаи вашего общества новы мне, и я подумал, что каждое ваше собрание начинается с тоста за королеву…
– В этом виноват я, – вмешался лейтенант Бразе, – я забыл сказать месье виконту о нашем первом кубке…
– Вот-вот, – подхватил македонец, – о первом кубке. Мы порешили, что первый наш кубок провозглашается в честь самого выдающегося события, случившегося в последнее время, и в честь лица, наиболее явно причастного к этому событию. Сегодня это, без сомнения, отмена Индекса, а отменила его королева, значит, и первый кубок мы подымаем в честь королевы. Я ведь иностранец, как и вы, месье виконт, и я, право, завидую Виргинии, которая имеет такую королеву…
Все знавшие, кто в действительности был месье Антуан, напряженно следили за его лицом. Но он с большой непосредственностью воскликнул: «Вам и в самом деле можно позавидовать, господа!» Просто невозможно было заподозрить, что это сказала сама королева; а Сивлас даже усомнился, королева ли это. Очень уж чисто было разыграно…
Салаты и свежекопченые рыбки были так восхитительны, что все в один голос просили еще. Однако Хиглом был неумолим:
– Господа, вы меня знаете, лучше не просите. Искусство наслаждения пищей, как и искусство приготовления ее, состоит в правильном распределении количества. Вы съели салатов ровно столько, чтобы вполне оценить баранью ногу!
Собрание встретило его слова аплодисментами. Великий Кулинар ударил в гонг, стоящий у его прибора, и появились поварята с дымящимися блюдами. Их торжественно водрузили посреди стола. Хиглом сам стал оделять всех кусками; поварята раскладывали румяные, сочащиеся маслом, земляные яблоки и разливали красное отенское вино.
Атабас тем временем поправил свою университетскую шапку с собачьими ушами, напялил очки (впрочем, без стекол), развернул свиток и произнес по-латыни панегирическую речь в честь Великого Кулинара, создателя Несравненной Бараньей Ноги, и виконта де Рошфора, творца американских яблок. При этом он с таким важным и умно-глупым видом толковал различия в мистическом значении глаголов «создавать» и «сотворять», что все катались от смеха.
Но настоящий восторг всполыхнулся за столом тогда, когда виконт попросил эту чудесную речь на память и студент показал ему чистый листок: это был экспромт.
Пора было уже подавать рыбу, но гонг Великого Кулинара безмолвствовал. Граф ди Лафен, Сивлас и Хиглом увлеклись разговором о церковных делах; остальные, утолив первоначальный голод, попивали вино и болтали о чем придется. Граф ди Лафен в какой-то связи заметил своим собеседникам:
– Ведь Чемий недавно опять сжег человека…
– Что вы сказали? – воскликнул месье Антуан на весь стол. У него был такой голос, что сразу упала тишина, только лейтенант Бразе громко кашлянул. Граф ди Лафен взглянул на виконта, который сидел бледный, как салфетка.
– Простите меня, граф, – наконец пробормотал юноша. – Но это ужасно… Неужели это правда?
– Увы, месье, – ровным тоном ответил граф. – Нам, виргинцам, это очень неприятно, потому что редко случается. Но разве вам, французу, не случалось видеть этого у себя на родине?
Тон его был неизменно вежлив, но слова его пантагрюэлисты истолковали как урок мальчишке, не умеющему держать себя за столом. Сам виконт, однако, не заметил этого.
– Нет… я не видел, – потряс он головой. – Но я слышал, что в Виргинии этого, по крайней мере, нет…
Видя непритворный испуг мальчика, граф ди Лафен смягчился.
– Сожжения запрещены королем Карлом, – объяснил он. – Конечно, жгли и при нем, но в исключительных случаях, каждое дело такого рода он рассматривал самолично. Он был суровый государь, но нельзя отрицать и того, что излишняя жестокость претила ему. Он был противником трона… как это, однако, странно звучит по-французски…
Пантрагрюэлисты невольно заулыбались, но месье Антуан смотрел на председателя, как кролик, расширенными глазами.
– Мне, виргинцу, тяжело говорить об этом… – продолжал граф ди Лафен. – Это наш позор… В отличие от католиков, которые сжигают своих еретиков у столба, католикане, кроткие дети Девы, пользуются железным стулом. В народе его называют троном… Эта славная выдумка принадлежит Чемию, епископу Понтомскому, бывшему кардиналу Мури…
Месье Антуан кусал губы. Лейтенант Бразе под столом крепко сжимал ему руку.
– И кого же он сжег? – спросил он.
– Одного колдуна, который похвалялся, что может затопить водой весь остров Ре, стоит ему только захотеть… Зачем он об этом кричал – трудно сказать… Во всяком случае, он сознался, и за это его сожгли. Ибо Чемий не смотрит, покаялся грешник или нет…
– Напротив, очень даже смотрит, – сказал Хиглом. – Мне передавали его слова: «Раскаявшегося грешника надо скорее предать мучительной казни, ибо тем самым мы сократим ему срок мучений в чистилище…» Отменная логика!
Месье Антуан выглядел уже не испуганным, но деловито-заинтересованным:
– Следовательно, в данном случае этот епископ Чемий поступил самовольно, сжегши колдуна?
Вопрос был самый неожиданный.
– Право, не знаю… – развел руками граф. – По-видимому, да… Трудно допустить, что королева разрешила ему…
Дон Родриго предупредил новую реплику виконта:
– Скажите, синьор председатель, где находится остров Ре, о котором вы говорили?
– На самом севере, – сказал граф. – Выше его разве что Швеция и Финляндия, которая, как известно, есть край света… Однако размерами она ненамного меньше Англии. Чемий сидит там епископом, сосланный туда королем Карлом за своеволие. Это было… дай Бог памяти…
– В 1558 году, – подсказал Делагарди. – Это я хорошо помню, мне было тогда семь лет, и я видел, как его везли через Уманьяру. Моя матушка, дама чрезвычайно набожная, говорила мне: «Смотри, вот великий человек». Мне, конечно, любопытно было взглянуть на великого человека, я тогда еще понимал все буквально, и когда я увидел его, меня постигло первое разочарование в жизни…
– Господа, – воскликнул Сивлас, – ну что за тема, прости Господи! Одним колдуном меньше – нам же лучше. Гуманистов он тронуть не посмеет, жало вырвано! Лучше представьте себе рожу Чемия, когда он узнает об отмене Индекса, вам сразу станет веселее!
Действительно, всем стало веселее, раздался смех, в стаканы подливали вина. Атабас опять вскочил:
– Друзья! Прежде чем переходить к рыбе и прочему, не угодно ли выслушать великолепную песню из числа тех, что поют у нас в Кайфолии? Мой друг Веррене и я готовы спеть ее для вас…
Все одобрительно захлопали. Месье Антуан тоже хлопал и улыбался, как будто бы забыв обо всем разговоре.
Веррене сходил за своей волынкой, Атабас, точно фокусник, достал из складок хламиды кларнет.
– Простите, господа иностранцы, – пробасил Веррене, – песню надлежит петь на ее природном языке, но соседи вам потихоньку переведут.
– Да, да, – закивали иностранцы, – начинайте, месье.
Это была превосходная пара – маленький, остролицый Атабас и огромный, как медведь, Веррене, казавшийся еще больше оттого, что стоял в обнимку с волынкой Атабас махнул рукой в знак начала, и они заиграли: мелодия была четкая, с насмешливым, даже издевательским ритмом [73]73
Песня, которую исполняют Атабас и Веррене, представляет собой одну из версий сюжета, распространенного в европейском фольклоре. В тексте использован немецкий вариант.
[Закрыть]:
Хозяин в поле раз послал
Ивана жать овес…
пропел Атабас, оторвавшись от кларнета. Веррене закончил куплет:
Иван овса не хочет жать,
Но и домой нейдет.
Кларнет и волынка заиграли рефрен. Сивлас и Бразе, склонившись к иностранцам, переводили им слова… или делали вид, что переводят. Атабас снова запел нарочито дребезжащим голосом:
Хозяин гонит в поле пса —
Ивана укусить…
Веррене спокойно констатировал:
Ивана не кусает пес.
Иван не хочет жать овес.
И не идут домой.
Уже со второго куплета стало ясно, что надо не только слушать, но и смотреть, потому что это была не просто песня – это была еще и пантомима. Атабас, играющий за хозяина, распалялся все больше, посылая в поле дубинку – чтобы наказать пса, забывшего о своем долге, огонь – покарать дубинку, воду – залить огонь, быка – выпить воду… но все эти вещи не желали подчиняться его приказам. Они оставались в поле и «не шли домой» – на это невозмутимо указывал Веррене, перечисляя все удлиняющийся список. Публика была в восторге и от песни, и от исполнителей. Когда выкрикивал свои короткие строчки Атабас, волынка грозно гудела и хрипела; а когда Веррене монотонно басил, что «огонь дубинку не берет, дубинка пса не хочет бить…» и так далее – его бесстрастному тону отлично подыгрывал игриво мурлыкающий кларнет.
Атабас дошел до предела ярости – он уже шипел, как змей:
Послал хозяин мясника,
Чтоб заколол быка…
Но успеха не добился. Веррене снова равнодушно перечислил:
Мясник быка не стал колоть,
А бык воды не хочет пить,
Вода не трогает огня,
Огонь дубинку не берет,
Дубинка пса не хочет бить,
Ивана не кусает пес,
Иван не хочет жать овес,
И не идут домой.
Слушатели, давно уже постукивающие в такт мелодии ногами и стаканами, начали с воодушевлением подпевать. Это было легко, так как слова Веррене были почти одни и те же. Пели даже иностранцы, подозрительно чисто произнося по-виргински; к счастью, этого никто не замечал.
Послал хозяин палача —
Повесить мясника!
завопил Атабас, вращая глазами. И тут неподвижное лицо Веррене дрогнуло. Он словно не ожидал такого поворота дела. В полной тишине он пропел:
Палач… повесил мясника…
и остановился. Кларнет дико взвизгнул, и Атабас злорадно подсказал следующую строчку:
Мясник – тотчас убил быка.
Веррене словно бы поверил в невозможное и больше не запинался:
Бык выпил воду всю до дна,
Вода залила весь огонь,
Огонь дубинку сразу сжег,
Дубинка вдруг убила пса…
– И укусил Ивана пес! – торжественно простонал Атабас. Веррене извлек сверхъестественный звук из своей волынки, и они вдвоем прокричали последние строки:
Иван тогда пожал овес,
И все пошли домой.
Рефрен потонул в аплодисментах и криках «браво». Иностранцы хохотали до упаду.
– Как называется эта прекрасная песня? – спросил виконт.
– Это песня о несовершенстве человеческого разума, – серьезно ответил Веррене, чем усилил общее веселье.
– За эту песню, друзья, надо выпить! – крикнул Делагарди.
Великий Кулинар ударил в гонг. Появилась рыба и цыплята, обложенные листьями черной смородины. Иностранцы с опаской выпили свой коньяк, но на сей раз все сошло хорошо.
– Конец обеда, по нашему обычаю, полагается увенчать какой-нибудь историей, – сказал лейтенант Бразе. – Может быть, мы попросим наших иностранных гостей рассказать нам что-нибудь?
Мальчуганы переглянулись. Дон Родриго сказал:
– Мой друг дон Алонсо мог бы, пожалуй, рассказать интересную историю, имеющую отношение к одному из ваших членов, кавалеру ди Сивласу…
– О, это интересно вдвойне, – сказал граф. – Синьор де Кастро, не соблаговолите ли вы рассказать нам эту историю?
– Хорошо, господа, – сказал Дон Алонсо. – Видимо, предложение дона Родриго не было для него неожиданностью. – Я догадываюсь, какую именно историю имеет в виду синьор де Эспиноса: историю моей двоюродной сестры… (дон Родриго молча кивнул). Эта история, во всяком случае, достаточно причудливая. Что же до синьора ди Сивласа, то моя кузина, да и сам я, обязаны ему жизнью…
– Вот как! – воскликнули все. Сивлас пробормотал.
– Алонсо, мальчик мой, не заставляйте меня краснеть.
– Я полагаю, – сказал граф, – что мы послушаем рассказ синьора де Кастро за десертом, который сервирован в садовой беседке. После обеда свежий воздух будет полезен и приятен…
– Но кто же будет готовить нам кофейный напиток? – спросил Хиглом. – Чего я не имею, того не умею, а вы, синьор де Кастро, будете только сбиваться с рассказа…
– Это сделаю я, – сказал дон Родриго, – я тоже испанец.
Общество поднялось из-за стола, и все потянулись в сад. По дороге дон Родриго шепнул месье Антуану:
– Тебе ведь интересна история Анхелы? Это мы с Сивласом придумали нарочно для тебя. Кузина – это она сама…
– Спасибо, спасибо, Эльвира, – шепотом ответил месье Антуан, пожимая руку дона Родриго.
В беседке, увитой диким виноградом, стоял круглый стол и мягкие кресла. Стол был уставлен бисквитами, ликерами, сырами и корзинками свежей, только что с дерева, вишни. По указаниям испанцев, в беседку принесли жаровню, раздувальный мех, медный таз с ручкой (обычно в нем варили варенье) и дымящийся котел горячей воды. Кофейные зерна были заранее растерты в тонкий порошок. Поварята, конечно, не преминули попробовать его и объявили всем, что это сатанинское зелье – пахнет приятно, а горькое.
Рассевшись на подушках, пантагрюэлисты с интересом следили, как испанцы колдуют над треножником Прежде всего они нагрели таз, потом бросили туда двенадцать больших ложек порошка и щепотку соли и снова опустили таз на угли. Один поваренок работал мехами, другой, повинуясь жесту дона Алонсо, налил в таз воды. Варево вспучилось пеной, грозя вырваться наружу, но дон Родриго поднял таз, и пена с шипением опала. Эта операция была повторена; пена опять сделала попытку вырваться, но была перехвачена и на этот раз, к вящему восторгу поварят.
– Готово, – сказал дон Родриго.
Разливая коричневую жидкость по грубым фаянсовым кружкам (лучшей посуды не нашлось), дон Алонсо сказал:
– Этот напиток хорош тем, что он бодрит и прогоняет сон. Мы нарочно сделали его крепким, чтобы вас не утомил мой рассказ…
Все, конечно, запротестовали, что готовы слушать без конца. Хиглом попробовал зелье и сказал:
– Очень странный вкус.
– Не более чем непривычный, – вступился граф ди Лафен. – Кроме того, его надо заедать, не правда ли, господа?
– Истинная правда, – подхватили иностранцы, – заедайте вишнями, запивайте ликером… Напиток проявит себя не сразу…
– Но это, видимо, не помешает нам слушать синьора де Кастро, – сказал маркиз Магальхао.
– Конечно, господа, – сказал дон Алонсо, – я начинаю немедля. Итак, речь пойдет о моей кузине, также носящей имя Кастро; наши отцы были родными братьями. Мы родились и выросли на берегах Гуадьяны, в Ламанче, цветущем саду Испании. Мы были почти соседями, но судьбе угодно было устроить так, что мы знали только о существовании друг друга, встретиться же мы сумели только два года назад, на чужой земле, в Париже. Там я узнал ее историю из ее собственных уст и запомнил ее во всех подробностях, ибо она сильно растрогала и потрясла меня…
Маркиз Магальхао спросил:
– Синьор, а как зовут вашу кузину?
– Ее зовут, – сказал испанец, – Анхела де Кастро.
