Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 1"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Москва, апрель 1571 года

Ермак посмотрел в низкое, подслеповатое окошко кремлевского терема и потянулся – сладко, раскинув руки. Ленивый черный кот, мывшийся на печной лежанке, вздыбил спину, распушил хвост и порскнул куда-то во тьму. Глаза у кота были зеленые, дикие.

Еще в Ярославле, сойдя с лодей, он собрал дружину и строго сказал: «Там вам Москва, а не Кама и не Чусовая. В кабаках золотом не швыряться, честных девиц и женок не трогать. Нас государь на подмогу зовет, от хана крымского защищаться, посему – чтобы имя дружины не позорили, понятно?».

До сих пор, – насколько атаман знал, – все было в порядке, и непонятно, зачем сейчас, – с самого утра, – его позвали в Кремль. Гонец, разбудивший Ермака, велел скакать, что есть мочи, но вот пока его держали перед закрытой дверью.

Государь, ожидая прибытия на Москву князя Воротынского, – что командовал войсками в Ливонии, – несколько раз говорил с атаманом, веля принести карты Пермского края.

– Вот тут вы ходили, значит? – царь, прищурившись, посмотрел на чертеж и вдруг вздохнул.

«Инок Вассиан его делал, из Чердынского Богословского монастыря, знал ты его?».

– Нет, упокой Господи душу, отче святого, – Ермак перекрестился, – однако же, много хорошего слышал.

– Брат его по плоти младший, боярин Вельяминов, сейчас тоже на Москву из Ливонии приедет. Отличный воин, опытный, тебе с ним легко будет, вы с ним оба, – царь вдруг усмехнулся краем рта, – начальства над собой не любите.

Ермак покраснел. «Ладно, ладно, – отмахнулся царь, «знаю я про грешки ваши волжские, меня сие не беспокоит до той поры, пока вы дело свое делаете. Так что с этим перевалом-то, по коему ходили вы?

– По Чусовой дорога лучше, однако же, тем летом не дошли мы по ней до Сибири, – честно ответил Ермак. «Вошли в правый приток, реку Серебряную, а потом волоком надо было струги тащить, рук у нас не хватило, да и, государь, там реки горные, порожистые, по ним надо на легких лодьях сплавляться».

Царь прошелся по палатам, и Ермак заметил, какая легкая и осторожная у него походка, несмотря на высокий рост и широкие плечи. «Ровно зверь дикий, – подумал атаман.

– Ну так и делать надо по-другому, – раздраженно сказал царь, – куда на тяжелых лодьях можно дойти – идите, а в месте, где вам пересаживаться надо – заранее постройте легкие струги, чего ж проще.

– Чтобы струги строить – это надо крепостцу ставить, народ туда сажать, на случай набега инородского, – вздохнул Ермак.

Иван Васильевич вдруг обернулся и Ермак, не отступавший никогда и ни перед кем, вдруг дрогнул.

– Слушай меня, атаман, – тихо сказал царь. «Я сейчас с трех сторон врагами окружен – в Ливонии война идет, с юга татары лезут, и еще ваши, – он выругался, – на востоке, туда же.

Так вот – страна у меня большая, народу в ней хватает. Сколь тебе надо людей бери, веди их в Сибирь и воюй ее.

А лет через десять, как замирим инородцев, есть у меня для них подарение – посадим туда хана, али князя, нам покорного, как в Ливонии, жену ему дадим, московских кровей, – есть у меня одна на примете, и будут они довеку под рукой нашей. Однако же пока мы в Сибири не окажемся, все это разговоры, понял? А чтобы там оказаться – я на тебя надеюсь».

Рында, наконец, с поклоном открыл дверь, и Ермак зашел в царские палаты.

Царь склонился над большим столом с еще двумя – высоким, седым, со шрамами на лице, и другим – маленького роста, но складным и легким, чем-то вдруг напомнившим Ермаку его сотника, Петра Михайлова, что бежал на Поморье. Только тот был темноволосым, а у этого коротко остриженные локоны сияли ярким, золотым цветом.

– Князь Воротынский, Михайло Иванович, а это ближний боярин мой, Вельяминов, Матвей Федорович, – сказал государь. «Вот, вызвал я нам на подмогу атамана дружины строгановской, Ермака Тимофеевича. Человек он отважный, и бойцы у него – все как на подбор».

Ермак поклонился боярам, и вдруг почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу.

– Брось, Ермак Тимофеевич, – сказал государь, – все тут свои, все воины. Иди к карте-т».

– Вот тут они обычно Оку переходят – показал Воротынский, – под Кромами.

– Что у нас там с засеками? – спросил Матвей, вглядываясь в карту.

– С засеками хорошо, а вот с людьми – не очень. Шесть тысяч человек у береговых воевод. У тебя сколько, Ермак Тимофеевич? – повернулся Воротынский к атаману.

– Тысяча, – коротко ответил тот. «А если они не под Кромами будут переходить?».

– А где ж еще? – пожал плечами царь. «Там брод известный, другого перехода на Оке нет».

– Погодите, – сказал Матвей. «Дело атаман говорит. Если вот тут – он показал на карту, – татары засеки с запада обойдут, то могут до Угры дойти.

– На коей дед мой, упокой Господи душу его, постоял-постоял с ханом Ахматом, да и разошелся, а мы, чую, не разойдемся, – вздохнул государь.

– Угру ж эту, сколь я Дикое Поле помню, тоже можно вброд перейти, – повернулся Ермак к Воротынскому.

– Можно, – мрачно ответил тот. «Да все равно, коли перебежчики правы, то там, у хана в десять раз народу поболе, чем у нас, что на Оке битва будет, что на Угре, – все одно костьми ляжем».

– Мне прямо сейчас митрополита звать, чтобы он зачинал панихиды служить? – ехидно спросил царь. «Или все же выйдем навстречу татарам-то?»

– Семь тысяч у нас с твоими людьми, атаман, – взглянул на него Вельяминов снизу вверх. «А у хана – как бы ни сорок».

В палатах повисло молчание.

– Если бы, конечно, полки людей государевых выставить…, – неуверенно сказал Воротынский. «Тысяч шесть-семь же наберем мы там?».

– Наберем, конечно, – резко ответил Иван Васильевич. «Сам этим займусь, раз ты, Матвей Федорович, – он иронично поклонился в сторону Вельяминова, «не желаешь государю в этом помочь».

Матвей внезапно покраснел и сказал: «Ты только прикажи, я все сделаю».

– Да ладно, – махнул царь рукой, – лучше вон, с Ермаком Тимофеевичем посмотрите – какова его дружина, да и, как дороги просохнут, отправляйтесь на Оку. А мы с князем Воротынским и людьми государевыми там с вами соединимся. Ну что, – царь резко поднялся, – к трапезе-то нас сестра твоя, Матвей Федорович, звала, на Воздвиженку.

– Я б к семье своей, хоша и лестно мне, что приглашают, – улыбнулся Воротынский.

– Езжай, езжай, Михайло Иванович, – разрешил царь, – у тебя жена, детки, а мы, – мужики холостые да вдовые. Окромя как у боярыни Вельяминовой, дай ей Бог здоровья, нам и поесть негде.

– А ты тоже с нами езжай, Ермак Тимофеевич, – улыбаясь, повернулся к нему государь, – заодно на царицу московскую будущую посмотришь. Невеста это моя. Если б хан, собака, не полез на нас, то на Красную Горку повенчались бы уже, а теперь придется после Успения.

– То милость для меня, государь, великая, – поклонился атаман.

Она встречала их в крестовой палате – маленькая, стройная, вся в черном, ни волоса не выбьется из-под вдовьего плата. Тонкие, нежные пальцы ее были унизаны перстнями, – изумруд, алмазы, сапфиры. Казалось, сами руки ее сияют, источая свет.

Женщина низко поклонилась и сказала нежным голосом: «Спасибо, государь, что дом наш почтил посещением своим, а мы завсегда слуги твои верные».

– Вот, Ермак Тимофеевич, – обернулся царь, – это боярыня Вельяминова, Марфа Федоровна, сестра Матвея Федоровича, и невеста моя.

Атаман увидел, как чуть улыбаются тонкие губы, как дрожат темные ресницы над зелеными глазами. Боярыня чуть вздохнула и промолвила: «И вам, Ермак Тимофеевич, спасибо, что не побрезговали нашим угощением».

В последний раз из ее рук он ел щи, – правда, вкусные, и черный хлеб. Теперь на столе, – хоша и был Великий Пост, – от яств было не протолкнуться.

Она с ними за столом не сидела, сразу ушла, только привела дитя, – которое во время оно сидело у него на коленях и называло его «тятей». Дитя превратилось в красивую смуглую девочку, с такими же, как у матери, зелеными глазами. Иван Васильевич потрепал девчонку по щеке и подарил нитку жемчуга.

– Ну что, – государь потянулся, – мы с Матвеем Федоровичем в Кремль поедем, дела у нас еще, а завтра его к дружине своей в гости жди, атаман. Ты как – сам дорогу по Москве найдешь?.

– Найду, конечно, если уж на Большом Камне не заплутали, – усмехнулся Ермак.

Матвей присвистнул. «Тут у нас, атаман, бывает опасней, чем за Волгой-то».

– Ничего, – спокойно сказал Ермак, поглаживая рукоятку сабли. «Справимся».

Когда захлопнулись за ними ворота, он еще недолгое время посидел за столом, и вдруг улыбнулся, услышав легкое дыхание из боковой светелки.

Ермак закрыл за собой дверь на засов и повернулся к ней.

– В следующий раз, как захочешь меня увидеть, – ядовито сказал он, – не надо для этого татар дожидаться.

Она молчала, потупив глаза, чуть улыбаясь, и вдруг медленно стянула с головы вдовий плат – совсем так, как тогда, в Чердыни, когда атаман шагнул к ней, повалив лавку.

– Невеста, значит, царская, – он помолчал и вдруг грубо сказал: «А мне наплевать!».

Повернув Марфу к себе спиной, атаман разорвал – одним движением, – шелковый черный опашень и кружевную рубашку. Он зажмурился от жемчужного, нездешнего сияния совсем рядом с ним. Вдохнув, он сказал – тихо, спокойно: «Хоша бы ты у ста царей в невестах была – все равно под венец я тебя поведу, Марфа Федоровна».

Он увидел, как рассыпаются по бархатной черной скатерти ее бронзовые волосы, как выгибается стройная спина, и, уже ощущая ее жар, теряя голову, проговорил: «И не проси меня, тебя поберечь, Марфа, – прошло то время. Сейчас ты у меня понесешь, поняла?»

– Не попрошу, – она повернула голову и взглянула на него – из-за плеча, зелеными, дикими, рысьими глазами. «Не попрошу, Ермак Тимофеевич».

Потом она еще успела улыбнуться, вцепившись ногтями в скатерть, комкая ее, засовывая себе в рот.

Кромы, граница Дикого Поля, май 1571 года

Он приставил ладонь к глазам и вгляделся в равнину. Ока, отсюда, с вершины холма, казалась широкой, серебристой лентой. С юга тянуло жарким воздухом. Он прислушался – шуршала трава, звенели птицы высоко в белесом, раскаленном небе.

После ранней Пасхи пришла небывало теплая весна. Вот уже месяц не было ни одного дождя, трава под копытами коней высохла – чиркни кресалом, и займется с одной искры.

Невысокий, легкий мужчина вытер лицо от пота и повернулся к отряду:

– Не зажгут они степь-то? – спросил один из воинов.

– Кабы они отступали, – зажгли бы за собой, – хмуро ответил воевода, – а так что – им обратно еще по ней возвращаться, коням где-то пастись надо.

– А ежели мы за ними погонимся? – раздался голос сзади.

– Нам главное – их сейчас через Оку не пустить, – резко сказал мужчина, – о погоне речи пока и нет.

– Дак может, постоим, да и разойдемся? – предположил кто-то еще.

– Постоим, – воевода внезапно выругался, – с их стороны сорок тысяч, как перебежчики доносят, а с нашей – семь пока что. Ты считать-то умеешь – на каждого нашего по шесть ихних, и не только тех, что из Крыма пришли, но и черкесов с ногайцами.

Он устало прикрыл глаза и почесал короткие, золотистые волосы. «Ладно, поехали, посмотрим, что там с засеками на Оке. От Ермака Тимофеевича гонца не было?»

– Нет пока, – ответили ему. «Только от царя – он к Серпухову подходит сейчас, с князем Воротынским и полками людей государевых».

Мужчина сжал тонкие губы, и, ничего не ответив, хлестнул своего гнедого жеребца.

– Милая моя Марфуша! Пишу тебе быстро, ибо дел у нас – не оберешься. Вроде, с Божьей помощью, разобрались мы с войском, кое тут у береговых воевод было.

Брат твой взял под начальство передовой отряд, что будет на Угре татар ждать, а я с остальными силами стою на северном берегу Оки. Сейчас встретим хана, отбросим его туда, где ему место, а потом я уже на Москву – за тобой.

Соскучился я по тебе, голубка моя, да и ты, думаю, кое-чего ждешь с нетерпением. Федосью поцелуй от меня и берегите себя обе, ибо вы семья моя и другой мне Господь не предназначил.

Марфа вздохнула и, поднеся грамоту к пламени свечи, сожгла. Легкий, серый пепел полетел вверх, и она, дунув, посмотрела, как он медленно оседает на пол горницы.

– Заберу я тебя, как только вернусь, – сказал тогда Ермак. Они лежали у костра в еще холодном, весеннем лесу, и он лениво поглаживал ее по спине. «Ты будь готова, много с собой не складывай, впрочем, – он усмехнулся, – что я тебя учу, ты бегать умеешь».

Она потерлась щекой о его жесткую бороду, и, как всегда, почувствовала сладкую тяжесть внутри. Атаман чуть улыбнулся. «Нет уж, боярыня, ты потерпи, когда с тобой муж говорит, дослушай до конца-то».

– Так вот, – он словно нехотя протянул руку вниз, и Марфа до боли закусила губу.

– Соображаешь еще кое-что, али нет уже? – Ермак взглянул на нее, и Марфа заставила себя сказать: «Да».

– Ну-ну, – он чуть пошевелил пальцами.

– Еще, – тихо попросила женщина.

– Потом, – сказал он, но руки не убрал.

– Поедем на Волгу, – быстро, – там повенчаемся, все равно где, главное, чтобы не узнали нас, в деревне, какой. Потом пойдем на Большой Камень, а оттуда – в Сибирь. Она большая, есть, где спрятаться. Золото у меня есть, лежит кое-где, еще, – Ермак улыбнулся, – с тех времен, что петля по мне плакала.

– Не боишься? – она посмотрела на него снизу.

– Ради тебя, – рука задвигалась, и Марфа чуть застонала, – я на плаху лягу, хоть завтра». Он помолчал. «А ты говоришь – боишься. Никому я тебя не отдам, хоша бы он и царь был».

– А если найдут нас? – Марфа вдруг приподнялась.

– Лежи спокойно, – он вдруг рассмеялся. «Если сможешь, конечно».

– Не найдут, на то я и Ермак Тимофеевич. А ты как раз по мне баба – хозяйственная, сильная – хоть и маленькая, аки птичка, – он крепко прижал ее к себе. «И рожаешь хорошо. Всю жизнь за мной проживешь, как за стеной каменной, Марфа».

Потом он, сидя, держа ее на коленях, сказал: «Получается, что ты во второй раз от царя убежишь. Кабы был я Иван Васильевич, так я бы уже понял, и не ходил бы за тобой более».

– От тебя ж тоже убежала, – Марфа почувствовала, как Ермак заплетает ей косу.

– Ну да, а как нужен я тебе оказался – позвала, – он вдохнул свежий аромат ее волос. «Вот я и думаю, Марфа, – уж не ты ли хана на Москву идти подговорила, а?»

– Ну, уж прямо, – она рассмеялась, обернувшись, и замолчала, увидев его глаза.

– Потому что с тобой – как с рысью, – он прищурился, – заснешь – а ты и горло перервешь, и не оглянешься даже. Но мне нравится, – атаман слегка шлепнул ее, – у какого мужика рысь под рукой-то, окромя меня? Даже у государя – и то нет.

Марфа стерла с пальцев остатки пепла, и, наложив засов на дверь, стала собираться.

Ермак осадил своего вороного коня у ворот белокаменного Серпуховского кремля.

Золотистые, крашеные охрой крыши блестели в жарком, полуденном солнце. Серпейка и Нара, у слияния, которых стояла крепость, лениво текли куда-то вдаль. Тихо было вокруг, только жужжали мошки да шелестели истомленные засухой листья деревьев.

Атаман заколотил рукояткой сабли в огромные, в два роста человеческих, тяжелые ворота.

– Спят, сволочи! – выругался он. «Хоша бы у них татары под стенами были – им все равно!»

– Чего орешь? – ворота чуть приоткрылись. «Нетути государя, не дошел сюда еще».

Ермак сжал зубы, чтобы не выматериться по-черному. Как и предсказывал Матвей Вельяминов, сорокатысячное татарское войско обошло, засечные укрепления на Оке и сейчас начало переправляться через Угру.

Матвей был как раз там – с передовым отрядом, на западном фланге рати, – единственной, что сейчас сдерживала наступление хана.

– Семь тысяч, – горько подумал Ермак, и развернул коня. «Тысяча под Матвеем – эти отборные, лучшие, там и дружинники мои, но ведь их сомнут и не заметят».

– Суки, – громко сказал атаман. «Суки поганые, что ж они тащатся-то!». Он пришпорил жеребца и что есть мочи поскакал на запад.

Матвей поднялся в стременах и увидел на горизонте темную полосу. Она ширилась, приближаясь, двигалась все быстрее, и Вельяминов, перекрестившись, потянул саблю из ножен. Он обернулся к тем, кто был у него за спиной, и заставил себя улыбнуться:

– Ежели хоть настолько, – он раздвинул пальцы, – их задержим, то государь сюда с подкреплением подоспеет. Поэтому стоять насмерть, как предки наши на поле Куликовом, и да поможет нам Бог.

Матвей внезапно вспомнил, что с князем Дмитрием Ивановичем они родственники – матушка его была тоже Вельяминова. «Ну, – сказал он тихо, – помоги мне, одной мы крови ведь».

Пыль поднималась между двумя ратями, легкая, белая, чуть пахнущая полынной горечью степная пыль. И уже был слышен дробный стук конских копыт.

– Что там? – тяжело дыша, стирая пот со лба, спросил Ермак у сотника, указывая на заходящее солнце. Войско стояло тихо, только иногда кое-где ржала, высоко вскидывая голову, лошадь.

– Боярин Вельяминов там, – сотник вдруг перекрестился. «Долгое время нет их, вдруг задержал все же?».

– Задержал, – горько ответил атаман, – да вот только зазря смерть ихняя, нет полков людей государевых, не подошли еще.

Воин побледнел. «Да что же это теперь будет, Ермак Тимофеевич?» – спросил он тихо.

– Бой будет, – коротко ответил Ермак, вглядываясь в татарские стяги, что развевались над головами всадников. Холмы к западу от равнины, на которой стояло русское войско, были черным-черны от подходящей рати.

Он очнулся на исходе ночи, от света факела.

– Живой, – хмуро сказал Ермак, ощупывая его разбитую голову. У атамана было перевязано плечо – на тряпке расплывалось свежее пятно крови. Щеку пересекал свежий, вздувшийся рубец – от края губ до уха.

– Ему-то я голову снес, – сказал атаман, заметив взгляд Матвея. «Что у тебя еще?».

– Иван Васильевич где? – спросил Вельяминов пересохшими губами.

– К Ростову ушел, – Ермак помолчал, – твари эти, люди государевы, разбежались, едва тысяча от них осталась. Рука у тебя сломана, Матвей.

Вельяминов обернулся и с грустью посмотрел на труп гнедого, упавшего всей тяжестью на его руку.

– Хороший конь был, – сказал Матвей. «Помоги мне встать-то».

Ермак поднял его, и Вельяминов, еле сдерживая крик боли, сказал: «Ребра тоже, как я посмотрю».

– Я тебе сейчас голову замотаю чем-нибудь, – вздохнул Ермак, – а в Серпухове уже гляну – что там. Ты в седле-то удержишься?

– А что мне еще остается? – усмехнулся Матвей. «Где войско наше?».

– Нет более войска, – коротко ответил атаман. «Хан уже под Москвой».

– Гляди, – вдруг сказал Матвей, – восход-то какой – ровно огненный.

– То не восход, ты на север смотришь, – атаман ощутил на своем лице теплый, дымный ветер.

Москва, 3 июня 1571 года

Город горел. Подошедшие с юга отряды хана грабили деревни. Пожар из подожженного села Коломенского перекинулся на северный берег реки. Сильный ветер нес его дальше – над Кремлем уже стояло алое зарево.

Мимо высокого, крепкого забора вельяминовской усадьбы катился поток обгоревших, босых, рыдающих людей. Умирающие падали в пыль, и затаптывались тысячами ног. На широкой Воздвиженке еще было место – проехать или пройти, а в узких проулках люди, взбираясь друг другу на головы, толкались в три ряда, не обращая внимания на крики раненых, на кровь, что текла по мостовым.

– Так, – сказала Марфа, глядя на Васю Старицкого. «Конь у тебя хороший, двоих вынесет.

Марья мала еще – в такой толпе сама ехать. Ты-то сам – выдюжишь, сестру защитишь, коли нужда придет?»

Юноша побледнел и коротко кивнул.

– В Александрову слободу не суйтесь, – приказала женщина, – хоша татары обычно по рязанской дороге уходят, но мало ли что им в голову встанет – двинутся еще дальше на восток. Езжайте в тверскую вотчину нашу, знаешь же ты, где она, там отсидитесь».

– Марфа Федоровна, – дрожащими губами сказал Вася, – но как, же теперь…

Она вдруг, – князь Старицкий вздрогнул, – взяла его тонкими, твердыми, ровно железо, пальцами за руку.

– Слушай меня, Василий Владимирович. Ежели что с государем и сынами его приключится, так ты на престол сядешь, понятно? А за тобой – сыны Марьи, – боярыня покосилась на девочек. Маша тихо плакала, прижав к себе Федосью. Та лежала головой на коленях княжны, засунув в рот большой палец, и все раскачивалась, пытаясь себя успокоить.

Марфа почувствовала, как сжимается ее сердце от боли за дочь, и, отвернувшись, заставила себя продолжить: «Так что, Вася, коли вы с Марьей, погибнете, так ждет нас смута, али что похуже, упаси Господь, – Вельяминова перекрестилась.

– Все, – она выглянула в окно терема. «Вроде не так людно стало. Бери Марью и отправляйтесь». Марфа взяла на руки дочь и та прижалась к ней, – сердечко ребенка отчаянно колотилось.

– Марфа Федоровна, – вдруг зарыдала Маша, схватившись за подол ее сарафана. «Я боюсь!».

– Ты с братом своим, не страшись ничего, княжна, – твердо ответила боярыня. «Не пристало правнучке Ивана Великого слезы-то лить. Езжайте с Богом!»

– А как же вы с Федосьей? – Вася вдруг взглянул на нее синими, большими глазами, и сказал:

«Не могу я вас так оставить, кто ж я буду после этого?».

– За нас не волнуйся, князь, – Марфа бросила взгляд в угол горницы, где лежала ее старая, еще чердынских времен, заплечная сума. «Все, идите, а то опять толпа нахлынет».

Вася вдруг прижался губами к ее руке, и она, наклонившись, поцеловала его мягкие, темные волосы.

Услышав со двора стук копыт, Вельяминова перекрестилась и сказала, глядя на иконы:

«Господи, убереги их от зла всякого».

Еще когда гонец принес из-под Серпухова весть о разгроме войска, Марфа съездила в подмосковную усадьбу и как следует, запечатала свой тайник в сторожке – достав оттуда немного золота. Сейчас она потрогала тяжелый кожаный мешочек на шее и улыбнулась – он висел рядом с крестом покойного мужа.

Книжка, переплетенная рукой матушки, была спрятана в карман, пришитый изнутри к невидному, темному сарафану. Кинжал висел на тонком кожаном шнурке, обхватывающем стан.

– Матушка, – вдруг раздался слабый голосок Федосьи. «Мне страшно».

Марфа подхватила дочь на руки и опустилась на лавку. «Не бойся, милая, – она поцеловала ребенка в горячий, сухой лоб. «Я тут, я с тобой».

– Огонь, – прохныкала девочка, не вынимая пальца изо рта. «Везде». Марфа прижала к себе ребенка и почувствовала ее слезы у себя на лице. «Я тут, – твердо сказала она еще раз.

«Все будет хорошо».

На улице вдруг стало невыносимо, жутко, пугающе тихо. Вельяминова выглянула в окно – ворота усадьбы были распахнуты настежь, дворня бежала, подхваченная потоком людей. С юга, от Кремля, шла по Воздвиженке пылающая стена огня.

Крыша усадьбы занялась, потрескивая, и Марфа вдохнула запах дыма.

– Нет! – Федосья вдруг забилась у нее в руках, выгибаясь, закатывая глаза, и женщина еле удержала дочь. «Огонь! Боюсь!». Ребенок вдруг обмяк, губы его посинели, и Марфа, не обращая внимания на занявшуюся стену горницы, положила дочь на лавку, и прижалась ртом к ее рту.

– Живи! – властно сказала женщина, вдыхая воздух в горло Федосьи. «Живи, я сказала!». Та опять выгнулась, захрипела, и закашлявшись, вдруг стала дышать. Серый, горький дым наполнил палаты, дверь упала с петель, и Марфа, выпрямившись, крепко держа ребенка, взглянула прямо в лицо тем, кто стоял на пороге.

Сзади нее ревел огонь, пожиравший бревенчатые стены. Золото и серебро с расплавленных окладов икон капало на пол, и Марфа, прежде чем потерять сознание, увидела, как исчезают в языках пламени темные глаза Богородицы.

Они спешились посреди серой, разоренной пустыни, где торчали только остовы печей.

Матвей встал на колени, и, зачерпнув ладонью пепел, уткнулся в него лицом. Плечи его затряслись, и он вдруг вспомнил, как горела подмосковная – долго и жарко, так, что тела отца и мачехи стали потом неотделимы от серого, легкого праха, что вился по земле.

– Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются, – глухо сказал Ермак, глядя на низкий, багровый закат.

– Аминь, – ответил Вельяминов, и, сглотнув слезы, поднялся, опираясь на руку атамана.