Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 1"
Автор книги: Нелли Шульман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]
Часть восьмая
Крепость Вейсенштейн, Ливония, март 1571 года
Он соскочил с коня и потрепал его по холке.
Гнедой, – взятый в том маленьком деле неподалеку, третьего дня, – был удивительно хорош.
Он сначала даже не поверил, что здесь, на задворках бывших орденских земель, у кого-то может быть такая лошадь, но потом, уже после боя, они поняли, что наткнулись, сами того не зная, на отряд, сопровождавший посланника шведского короля к герцогу Курляндскому.
Из-под шведа-то он и взял этого гнедого.
Сам посланник прожил недолго – узнав все, что он мог сказать, – и даже более того, – они, чтобы не тратить выстрелы, вздернули его на первой же попавшейся сосне.
Он сказал подбежавшему слуге: «Смотри, чистите его как следует, сам проверять буду».
Мужчина чуть наклонился, входя в шатер командующего.
– Князь, – кивнул он склонившемуся над картой воеводе Михаилу Воротынскому.
Тот сварливо сказал: «Опять ты на рожон лезешь, сколько раз тебе говорить – не суйся без воинов, куда не надо. Думаешь, твои два десятка бессмертны, что ли? А других людей я тебе не дам, у самого нетути».
– Так все ж обошлось, – мужчина, – невысокий, легкий, ровно юноша, – лениво улыбнулся.
«Зато, Михаил Иванович, теперь войско есть чем кормить, не кору же грызть, здесь сидя».
– Да уж, – кисло сказал Воротынский, – больше десяти лет воюем, откуда тут припасам взяться?
– Если потрясти их как следует, – зевнул мужчина, – то сразу все находится.
– Что вы со шведа взяли, – Воротынский собрал лежащие на столе бумаги, – я в Новгород отправляю сегодня, государю. Ты записал-то за ним, что он там языком болтал?
– А как же, – мужчина опять зевнул – они вышли в рейд еще задолго до низкого, северного рассвета, и сейчас он мечтал о том, чтобы выспаться – не на мерзлой земле, прикрывшись попоной, а в тепле шатра.
– Без снов, – вдруг подумал он горько. «Хоша бы одну ночь без снов». Он достал грамоты и протянул Воротынскому.
– Толково, – просмотрел тот. «Ты, как я вижу, по-немецки все лучше можешь?».
Попав сюда осенью, он с удивлением обнаружил, что быстро схватывает язык – сначала ему было трудно, но сейчас он уже свободно говорил.
– Может, сам в Новгород съездишь? – с сожалением посмотрел на него командующий. «Хоть в бане попаришься, отоспишься. Лица ж нет на тебе».
Мужчина чуть улыбнулся тонкими губами. «Так Михайло Иванович, тут человечек мой доложил, что завтра из Колывани в крепость обоз отправляют, как по мне, так не дойдет он сюда».
Оба рассмеялись.
– Ладно, – сказал Воротынский. «Иди-ка, покажу тебе кое-что».
– Смотри, – сказал воевода, поднося свечу к карте, – замок орденский, что в Гапсале, знаешь же ты?
– Ну, – мужчина взглянул на карту. «Только не говори мне, Михайло Иванович, что ты Гапсаль собираешься брать. Нас там, в море скинут, и не заметят как. Те две тысячи, что у нас тут есть – если даже разделить их, все равно не хватит на оба замка».
– Да какой там брать! – Воротынский выругался. «Тут уже вон – всю зиму торчим, а толку нет.
А если еще и шведы с севера полезут, то нам сразу можно могилы рыть».
– Ну, я б так не торопился-то, – хмыкнул мужчина. «Все же пушки у нас хорошие, сейчас, как распутица закончится, еще из Новгорода подвезем, и можно будет к решающему штурму готовиться. Так что там с Гапсалем?»
– Ты ж знаешь, что герцог Магнус снял осаду с Ревеля? – внимательно взглянул Воротынский на мужчину.
– Ну да, иначе, откуда б обозам тем, что завтра сюда пойдут, взяться? – пожал плечами его собеседник. «Да и нечем Магнусу было осаждать город – у нас же нет флота на море-то, так, пара суденышек, со шведами нам не тягаться».
– Ну, это пока, – сказал воевода. «Поедешь в Гапсаль, – один, – встретишься там с Карстеном Роде, передашь ему охранную грамоту от государя. Держи, – он протянул мужчине свиток.
Тот развернул, и, чуть прищурившись, прочел:
– Силой врагов взять, а корабли их огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять согласно нашего величества грамоты…, А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помощников в наших пристанищах на море и на земле в береженье и в чести держать .
Мужчина вспомнил, как они в прошлом месяце покупали в Аренсбурге, на островах, новый корабль – пинк – с тремя пушками. Государь тогда велел ему проверить вооружение, написав:
– И особо посмотри не токмо пушки и барсы, но и пищали, чтобы оных худых не подсунули.
Рыжебородый датчанин Роде тогда все звал его обмыть пинк в таверне, но мужчина отказался – с прошлого лета он не пил, и его даже не тянуло. Тем более что здесь, на болотах, и пить-то, кроме слабого пива, было нечего.
– Ты там смотри, – ворчливо сказал Воротынский, – ежели Роде тебя будет в море заманивать – отказывайся. Ты мне тут нужен, тем более весна на носу, – надо штурм готовить. И проверь там заодно, в Гапсале, – что у них с обороной замка, потом доложишь.
– Хорошо, – мужчина потер глаза. «Пойду я спать, Михайло Иванович, ежели ты не против, а то я и, правда, с ног валюсь. За обоз не беспокойся – у меня люди обученные, и сами справятся. Из Оберпалена-то вестей не было, от герцога Магнуса?»
Воротынский вдруг усмехнулся и перебросил ему грамотцу: «Сам читай».
Мужчина пробежал глазами ровные строки и вдруг присвистнул: «Ну, так это еще когда будет, ей, – он прервался и посчитал на пальцах, – одиннадцатый год только пошел, куда ж ее замуж-то выдавать сейчас?»
– А все равно, – усмехнулся Воротынский, – смотри, – следующим летом ты шурин государев будешь, а потом и герцогу Магнусу сродственник, – невеста ж его тебе свояченицей приходится, по жене твоей покойной.
Мужчина помрачнел и перекрестился. «Ну, прости», – коротко обнял его воевода. «Вот, держи, письма тебе – от государя и от сестры твоей. Ежели Марфе Федоровне ответ слать будешь, от меня поклонись».
Матвей Вельяминов вышел из шатра Воротынского и, подняв голову, посмотрел на сумрачную громаду замка, что возвышался на холме. С прошлой осени в крепостной стене виднелись так и не заделанные дыры – от пушечных залпов.
– Ну, ничего, – вдруг сказал он, вдыхая влажный ветер с моря, – справимся, с Божьей помощью. Ему оставалось еще одно – и тогда, – подумал он, – может быть, удастся заснуть.
У себя, в шатре, он достал маленькую, с ладонь, икону великомученицы Евфимии и зажег перед ней свечу. Сначала богомаз написал мученицу как положено – с удлиненным, тонким лицом и большими темными глазами, но Матвей велел переделать – теперь с иконы на него глядела покойная жена.
Он перекрестился, и, встав на колени, сняв власяницу, хлестнул себя плетью по спине.
Ефимья все смотрела на него с иконы, – прямо, – и никуда было не скрыться от ее взгляда.
Ничего не помогало – ни боль, ни покаяние, ни пост, ни молитва. Он отбросил плеть, и зажал себе рот – невместно было, чтобы слышали его рыдания.
– Господи, – сказал он измученно, – хоша сегодня избавь меня – ну дай ты мне голову преклонить спокойно.
В этот раз ему приснилось что-то совсем другое. Не псарня, не кровь на клыках собаки, не то, как хрустнула шея ребенка под его пальцами.
Он приехал из Пскова в начале февраля, и, когда Ефимья встала на колени, чтобы стянуть с него сапоги, Матвей, смотря сверху на ее русые, выбивающиеся из-под домашнего, невидного платка волосы, вдруг понял, что соскучился.
Хотя и скучать вроде было некстати – после брачной ночи он сразу уехал с государем дальше, только вот еще несколько дней вспоминал ее податливое, напоенное утренним теплом тело.
Матвей потрепал ее по щеке, и она прижалась губами к его ладони, ничего не говоря.
На ложе, уткнувшись в подушку, она вдруг расплакалась.
– Чего? – поморщился Матвей, раздеваясь. «Чего случилось-то, Ефимья?».
Жена неслышно зашептала, отвернувшись от него.
Матвей лег рядом, обняв ее, и почти насильно повернул к себе смущенное, простенькое лицо.
– Скучала, что ли? – спросил он, распуская ее русую косу.
Она робко кивнула и задрожала подбородком.
– Ну, а что ты ревешь? – спросил Матвей, и вдруг нежно стер слезу с ее ресниц. Он улыбнулся и поцеловал ее – долго и глубоко, так, что жена, ахнув, закинула руки ему на шею и шепнула: «Да это от радости, Матвей Федорович».
– Говорил я тебе еще в Новгороде, Ефимья, – ворчливо сказал муж, устраивая ее удобнее, – на ложе-то можно и без отчества меня называть, не в государевых палатах, чай.
– Матюша, – вдруг тихо сказала она, потянувшись к нему снизу. «Милый мой…»
Он проснулся перед рассветом и вышел из шатра. На востоке едва алела тонкая полоса зари. Было зябко, наверху медленно гасли звезды, и пропадал, таял на глазах тонкий полумесяц над темным перелеском. Он перекрестился, и, посмотрев в небо, сказал:
«Спасибо тебе, Господи».
Москва, март 1571 года
– Ты теперь невеста, – ворчливо сказала Марфа, одергивая сарафан на княжне Маше Старицкой, – так хоть иногда веди себя, как девице полагается. Что я тебя на коне ездить научила – ты в Европе жить будешь, там седло особое для женщин, а ты все – аки мальчишка скачешь.
Девочка только встряхнула рыжеватыми кудрями и подняла на Марфу голубые, ровно васильки глаза. – А когда венчание-то мое? – спросила Маша.
– Не скоро еще, не надейся, – усмехнулась та, расчесывая волосы княжне.
– А ваше когда? – все не отставала Маша.
– Да вот на Красную Горку – заставила себя улыбнуться Марфа.
– Так вы теперь царицей будете, Марфа Федоровна, – вздохнула девочка.
– Ну да, а ты – герцогиней, – Марфа стала заплетать Маше косу.
– А видели вы жениха-то моего? – спросила Маша, глядя в окно девичьей светелки. Там было прозрачное, зеленоватое мартовское небо – высокое, широкое, наполненное ветром и криками птиц. Княжне казалось, – раскрой ставни, и сама полетишь, – куда хочешь, хоть на восход, хоть на закат.
– Да откуда? Опекун твой, Матвей Федорович, видел – они оба в Ливонии сейчас, – вздохнула Марфа.
Похоронив, – в закрытом гробу, – Ефимью и детей, дождавшись девятин, брат ушел из дома.
Он был босой, без оружия, в одном кафтане.
Марфа, посмотрев на его черное, мрачное лицо, только перекрестилась и сказала: «Храни тебя Господь». Он вернулся еще до Покрова – похудевший, с коротко стрижеными волосами, молчаливый.
Вельяминова пыталась спросить, – где он был, но услышала только: «Все равно – нет мне прощения, Марфа».
Он съездил к государю, и после праздника отправился в Ливонию. «Пока не убьют, – сказал он ей на прощание.
– Матвей, – начала, было, Марфа, но брат прервал ее: «Духовную я написал, по ней все тебе и твоим детям отходит, – Федосье и будущим».
– Да может еще…, – она посмотрела в карие, наполненные болью глаза Матвея и вдруг прижала его к себе: «Воюй с честью, Матвей Вельяминов».
– Постараюсь вспомнить, что это такое, – горько ответил ей брат тогда.
– А правда, что герцогу тридцать лет? – широко раскрыла глаза Маша. «Он же старый такой!»
– Ну, – Марфа привлекла к себе девочку, – «это тебе сейчас так кажется. Пошли, полдничать будем, а потом – заниматься».
Иван Васильевич тогда сказал ей: «Сколь бы мы Ливонию не воевали, однако для Европы будет лучше, ежели там кто ихний сидеть будет.
Магнус – он сын короля датского, однако же, и нам покорен, а что Машка ему женой станет, так оно и лучше – все ж правнучка Ивана Великого, сыновья ее завсегда с нами останутся».
– Так что же, государь, прямо сейчас венчать ее? – спросила Марфа. «Ребенок же еще».
– Да нет, конечно, – улыбнулся Иван. «Как в возраст войдет, так и повенчаем, а ты, боярыня, пока присмотри за ней – ну там, языкам обучи немного, обхождению хорошему, – тебя ж матушка покойница тоже так воспитывала».
– Да, – медленно сказала Марфа и опустила голову перед ним, – низко, чтобы не видеть смеющихся, хищных глаз.
Когда они с княжной вошли в трапезную, Феодосия уже сидела за столом. Девочка слезла с лавки и поклонилась – сначала матери, а потом – Маше Старицкой.
– Матушка, – спросила Феодосия, которой недавно исполнилось три года, – Маше со мной потом поиграть можно?
– Можно, – улыбнулась Марфа. «А ты прочитала, что я тебе велела?».
Федосья потянула к себе лежавшее на столе Евангелие и медленно, по слогам, прочла начало Евангелия от Иоанна:
В начале бе слово, и слово бе к богу, и бог бе слово. Сей бе искони к богу: вся тем быша, и без него ничтоже бысть, еже бысть. В том живот бе, и живот бе свет человеком: и свет во тме светится, и тма его не объят. Бысть человек послан от бога, имя ему Иоанн.
– Государя тоже так зовут, – сказал ребенок тихо, распахнув мерцающие зеленые глаза. – А что, свет тьмы сильнее, матушка?
– Сильнее, Феодосия, – медленно ответила ей мать и перекрестилась.
Иван Васильевич хотел послать подарки невесте еще до Великого Поста, но Марфа отговорилась – кладовые в обеих городских усадьбах, – и на Воздвиженке, и в старой воронцовской, на Рождественке, были и так доверху забиты, еще поклажа туда бы попросту не влезла.
– Ну, тогда здесь смотри, Марфа Федоровна, – усмехнулся царь, вводя ее в большую кремлевскую палату. И на Москве, и в Александровой слободе строили сейчас для будущей царицы отдельные дворцы – в московском тереме была своя церковь и даже висячий сад.
Иван, открывая сундуки, показывал ей драгоценные ткани, меха, ожерелья, перстни и кольца – без числа.
– Государь, – вдруг спросила Марфа, когда глаза ее уже болели от блеска золота, – а с Федосьей-то моей что будет? При мне ее оставишь, али опекунов назначишь?
Иван Васильевич усмехнулся, поглаживая холеную, рыжеватую, с пробивающейся сединой бороду. «Да нет, боярыня, дитя у матери я забирать не стану. Опять же, дочь твоя, как в возраст войдет, пригодится мне – сама знаешь, зачем».
Марфа тогда ничего не сказала царю, а только низко поклонилась, но, вернувшись, домой, на Воздвиженку, она зашла в палаты дочери, и легла рядом со спящей Феодосией – от ребенка сладко пахло молоком, и Вельяминова, заставив себя не плакать, погладила дитя по шелковистым косам.
Каждый раз, глядя на смуглую дочь – она была высокой для своего возраста, с чудными миндалевидными глазами, – Марфа где-то там, в совсем далекой глубине души, жалела, что не понесла от мужа.
– Вот так и получается, – горько думала она, глядя сейчас на тихо играющих в углу девочек, – спасли мои батюшка с матушкой Петю, а семя их, как грозился государь, все равно истребилось». Она покрутила на пальце царский дар – огромный изумруд, обрамленный алмазами, и сказала: «Пойдем, Маша, заниматься».
Иван Васильевич посмотрел на бескрайнее московское небо и обернулся к гонцу из Серпухова.
– Так что, говоришь, перебежчики обещают, будто этой весной хан крымский рать соберет? И сколько ж у него под знамена встанет?
– Не токмо татары у него, государь, – поклонился гонец, – но и черкесы с ногайцами. Тысячи тысяч, ежели не больше. Как степь просохнет, так и двинутся они на север.
– Не больше, – протянул царь, и вдруг стукнул кулаком по столу. «Вот же тварь поганая, – два года назад мы его от Астрахани пинком под зад отбросили, пушек у него не было, и флот ему евойный не помог, так я смотрю, он уроки-то мало помнит».
– Надо бы за князем Воротынским спосылать, – сказал кто-то из ближних бояр. «Ливония – это дело долгое, а ежели и вправду хан войско ведет, так лучше чтобы Михайло Иванович тут был».
– Ну, так и спосылайте! – взорвался царь. «Для чего вы тут сидите, бородами трясете, один я, что ли за страну должен радеть! Дармоеды, мало я вас казнил, как посмотрю!».
Он одним ударом ноги высадил низкую, золоченую дверь и вышел из палат.
– Никого не пускать ко мне, – сказал Иван рындам, что стояли у его опочивальни.
Он опустился на огромную, холодную кровать, и до боли сжал кулаки. Если бы этот поганец, что сбежал от него в Ливонию, был бы сейчас рядом, он бы забил его плетью – или измучил бы поцелуями. «Или и то, и другое», – мрачно подумал царь, и потянул к себе перо с бумагой.
– Так вот и получается, Марфа Федоровна, – вздохнул государь, – что венчание наше-то отложить придется, а то, что ж хорошего во время войны жениться.
Ну, ничего, за лето, с Божьей помощью, татар на колени поставим, и опосля Успения уж и свадьбу сыграем. Князя Воротынского я на подмогу сюда вызвал, тако же и брата твоего, пишут мне, что воюет он достойно, – улыбнулся Иван.
Марфа склонила красивую голову в черном плате. «А мы неустанно за победу оружия нашего молиться зачнем», – перекрестилась она. «Пошлю в монастырь Воздвижения Креста Господня – пусть обедни служат».
– А из Москвы не уезжай, – сказал Иван Васильевич. «За Оку мы татар не пустим, так что тут безопасно будет».
– Да разве ж можно бежать, коли брат мой и нареченный мой воюют? – взглянула Марфа на царя спокойными, ровно речная вода глазами. «И вот еще, ежели позволено мне будет… – она прервалась.
– Говори, боярыня, – усмехнулся царь.
– Как была я за Волгой, так много хорошего про дружину Строгановых слышала, – тихо проговорила Марфа. «Они за Большой Камень ходят, люди смелые, к войне привычные.
Атаманом там Ермак, сын Тимофеев, про него тоже известно, что, мол, человек отважный.
Может, подсобят они супротив крымского хана-то?»
– Это ты разумно придумала, – царь помедлил. «Спосылаю я гонца к Строгановым – пущай атамана этого и дружину на Москву отпустят. Хоша и хорошее у нас войско, а усилить его не мешает. Спасибо, боярыня, угодила ты мне советом».
– Да я государева слуга покорная, – поклонилась женщина. Иван остановился рядом с ней и тихо сказал: «Томлюсь я, Марфа».
– Тако же и я, – он видел сверху, как дрожат ее длинные, темные ресницы. Чуть двинулась маленькая грудь под опашенем, разомкнулись губы, и боярыня еле слышно вздохнула.
– Скоро, – пообещал ей Иван.
Вернувшись на Воздвиженку, Марфа, велев себя не беспокоить, на долгое время заперлась в боковой светелке своей опочивальни, где хранила она травы.
Балтийское море, март 1571 года
Ему в лицо хлестнула холодная, пахнущая солью вода, и он, – вроде бы, – пришел в себя.
– Ничего, – обернулся датчанин от румпеля, – повисишь так, а потом легче будет. Тем более мы сейчас от берега отойдем, ветер утихнет.
Пинк тряхнуло крутой волной, и Вельяминов почувствовал, как все внутри него выворачивается наизнанку – опять.
Он ходил во время оно с государем по Волге, под Казанью, но там и вода была другая – спокойная, и берега реки было видно – в обе стороны. Здесь же Ливония уходила на восток темной, низкой полоской, скрытой туманом – моргни, и нет ее.
А больше ничего и не было – вокруг лежал серый простор, без конца и края, по мрачному, темному небу шли рваные, набухшие дождем облака, и казалось, нет больше на свете твердой земли.
Карстен Роде оскалил острые, белые зубы и рассмеялся:
– Это ты, Матиас, еще в настоящем шторме-то и не был.
– Не был, – мрачно согласился Матвей, отплевываясь от мерзкого привкуса во рту. Он подышал, прислонившись к борту пинка, и поднялся, чувствуя, как уходит из-под ног палуба.
Вельяминов закусил губу, – до крови, – и заставил себя выпрямиться.
– Молодец, – похвалил его Роде, и тут же корабль ухнул вниз с гребня высокого, выше его мачт, вала.
Роде прочел переведенную Матвеем на немецкий охранную грамоту. Одобрительно хмыкнув, он спрятал ее в кожаный мешочек, что висел у него на шее.
– Ну, с Божьей помощью, Матиас, теперь шведов-то мы на море осадим, – датчанин заказал еще пива и спросил, глядя на Матвея: «Может, покрепче чего?».
– Да нет, – Вельяминов улыбнулся, приводя в порядок свои заметки. Он приехал в Гапсаль на невидном, низеньком коньке, без оружия – пистолет и кинжал были спрятаны под кафтаном.
Воротынский тогда поглядел на него и рассмеялся: «Как есть торговец, какой, никто на тебя и внимания не обратит».
И действительно – Матвей сейчас улыбнулся, вспоминая это, – он сколь угодно мог слоняться по улицам города, привязав коня у трактира.
Мимо ходили шведские рейтары, переговариваясь о чем-то по своему, – Вельяминов слушал, выдергивая из потока речи знакомые слова, – у замка, на площади, обучалась пехота, и никто даже взгляда не бросил в сторону невысокого, небогато одетого мужчины.
Матвей очинил перо поострее и быстро набросал план замка. Стены были почти семи саженей высотой и в сажень толщиной.
Роде посмотрел на чертеж и сказал: «Там внутри еще траншеи они вырыли, чтобы в случае, ежели пушки вы сюда привезете, – так было бы, где укрыться».
– Привезем, привезем, – пробормотал Матвей, нанося на план расположение ворот.
– Лихо ты это делаешь-то, – вдруг сказал Роде.
– Батюшка мой покойный чертил искусно, – ответил Матвей, подняв красивые ореховые глаза на датчанина, – вот и меня научил.
– Как, по-твоему, – продолжил Вельяминов, «сколько у них здесь войска?».
Роде подумал. «Рейтаров сотня, да пехоты сотен пять. Ну, случись что, они сюда быстро подкрепление подгонят – по морю перебросят».
– Гм, – Матвей отпил пива и посмотрел на моряка. «Ты ж, надеюсь, пинк сюда не привел?»
– Не дурак же я, – ухмыльнулся Роде. «Я на этом море всю жизнь плаваю, знаю, где можно корабль от чужих глаз спрятать. Пошли, – датчанин поднялся и бросил на стол серебро.
– Куда? – взглянул на него Матвей снизу.
– В море, куда, – Роде увидел изумленные глаза Вельяминова и ядовито сказал: «Да не бойся ты, Матиас, прокачу тебя до первого шведского судна и обратно на берег доставлю. Зима теплая, льда нет уже, навигация две недели как открылась.
А ты потом царю сам сможешь рассказать – что мы тут на море делаем».
– Ну вот, – Роде бросил румпель и раскинул руки, разминая их. «Более ветра не будет – по крайней мере, пока что».
– А что с командой твоей? – спросил Матвей, разглядывая угрюмых, бородатых моряков.
«Люди надежные?»
Датчанин улыбнулся. «Говорил же я тебе, Матиас, мне это море – родное. Знаю я, кого нанимать-то, тем, более государь ваш, какую оплату высокую положил – шесть талеров в год. Тут у нас редко кто столько зарабатывает».
– Ну и тебе выгодно, – улыбнулся Матвей и вдруг ощутил на своем лице лучи низкого, прохладного солнца.
– Видишь, – подтолкнул его Роде, – а ты боялся. Ничего, Матиас, теперь ты морем крещеный, теперь не страшно. Осталось еще шведа какого-нибудь увидеть, и все – пара залпов из пушек, и у нас будет не один корабль, а два.
– А с грузом что сделаешь? – спросил Вельяминов, вдыхая соленый, легкий ветер. Пинк шел играючи, море было тихим, и закат окрасил воду в дивный розовый цвет.
– Да, как и договаривались, – Роде потянулся. «Каждый третий корабль и десятую часть добычи – вам, остальное – мне. Ну, серебром, понятное дело».
– Да, ты только помни, – кисло сказал Матвей, – что добычу тебе надо в наших портах продавать.
– Ваших портов, – ехидно ответил Роде, – тут один пока что. И я, Матиас, не собираюсь тащиться до Нарвы, если у меня на борту что-то появится – слишком уж далеко и опасно.
Продам, где ближе, – он внезапно прервался и вгляделся в горизонт.
– Паруса, – присвистнул Роде. «Пушки к бою!»
– Ну что, Матиас, – повернулся к нему капитан, – ты пистолет-то захватил с собой?
– А как же, – медленно сказал Матвей.
– Ну, тогда держи еще и вот это, – Роде кинул ему тяжелую, литую кирку с крюком на конце.
«Борт ломать».
Вельяминов посмотрел на запад – паруса приближались, ветер нес пинк прямо на неизвестный корабль.
– Буэр с одной мачтой, – вгляделся в него Роде. «Даже пушки расчехлять не надо – без стрельбы справимся».
Пришлось все же дать один выстрел, – предупредительный. Ядро упало в воду совсем рядом с буэром, но тот все, же еще пытался уйти, отчаянно ловя ветер.
– Вот же сука, – пробормотал датчанин. «Видит же – у нас парусов в два раза больше, и еще убегает. Ты, Матиас, будь наготове-то. И осторожнее будь – нам этот буэр на ходу нужен».
Матвей прицелился и единым выстрелом снял шведского рулевого – что-что, а стрелять он умел, даже так – на качающейся под ногами палубе, под внезапно поднявшимся ветром.
– Ловко, – кивнул Роде и тут же закричал: «Ну, что заснули-то! На абордаж!».
Борт буэра затрещал, Матвей напрягся, удерживая сильными руками кирку, но все, же справился – на палубу шведа посыпались наемники Роде.
В трюмах были соль и сельдь и датчанин, завидев груз, весело сказал: «Ну что, Матиас, сейчас рванем на Борнхольм, тут неподалеку, сдадим это все любекским купцам, и обратно в море. А тебя высадим там, где на борт брали – оттуда сам уж доберешься, куда тебе надо».
Матвей кивнул, и спросил, поднимая пистолет: «Может…». Он не закончил, указав на связанный шведский экипаж.
– Ну, вот еще, выстрелы на них тратить! – рассмеялся Роде. «Мы ж не атакуем, тут уже все легче».
Когда пинк и буэр пошли на запад, в тихое сияние заката, Вельяминов оглянулся – но уже не было ничего видно, шведы, которых связанными сбросили в море, пропали между ласковых, невысоких волн.
Ренне Вельяминову понравился – чистый, уютный городок, с хорошей гаванью, и отличным трактиром. Купцов на Борнхольме было много, и Роде почти сразу вернулся к столу, улыбаясь, и потряхивая мешком: «Берут весь груз, завтра с утра сдаем его – и обратно».
– Тебе на буэр-то никого нанимать не надо, справишься пока с теми, кто есть? – спросил Матвей, глядя, как датчанин считает талеры.
– Ваше – придвинул он Вельяминову серебро. «Десятая часть, как договаривались. И следующий корабль – ваш».
– Да, думаю, что справлюсь, – датчанин потянулся и выпил сразу полкружки пива. «Ближе к лету посмотрим, как больше кораблей у меня станет, так команду еще наберу.
И ваших, может, возьму, – у вас там, на севере, говорят, кормщики неплохие. Да и стреляете вы хорошо. А то бы бросил ты, Матиас, сидеть на суше-то, да и шел ко мне», – Роде улыбнулся и вдруг хлопнул себя по лбу: «Совсем забыл! Твоя доля, – он подвинул Вельяминову несколько серебряных монет.
– Бери, заслужил, – рассмеялся датчанин.
Матвей вдруг подумал, что ни разу в жизни еще не зарабатывал денег. Он посмотрел на монеты, и, улыбнувшись, положил их в карман: «Спасибо, капитан».
– Ну, ты меня пивом-то угости, – обиженно сказал Роде, и щелкнув пальцами, подозвал служанку – невидную, худенькую девицу, с белесыми ресницами. «Ты вот что милая, еще пару кружек принеси нам».
Девушка искоса взглянула на Матвея и, зардевшись, присела.
– Да тут и лучше найдется, – рассмеялся датчанин, заметив, как Вельяминов провожает глазами девушку. «Смотреть же не на что».
Служанка, все еще краснея, поставила на стол пиво, и тихо сказала: «Если что – зовите меня, я к вашим услугам».
– Позову, – пообещал Вельяминов, усмехнувшись красивыми, обветренными губами.
«Непременно позову».
Князь Воротынский бросил один взгляд на Матвея и ворчливо сказал: «Все же сманили тебя в море, не удержался».
– Зато, – Вельяминов сладко потянулся, – теперь я государю сам могу рассказать, что деньги его не зря потрачены. И вот, – он похлопал рукой по мешку, – доля наша в первом захваченном корабле.
– Ну ладно, – воевода погладил бороду, – жив, и, слава Богу. Показывай, что там с замком в Гапсале, а потом иди, складывайся – на Москву едем».
– А что такое? – поднял Матвей брови.
– Хан крымский собрался через Оку лезть, а там же, – Воротынский внезапно выругался, – нашего войска с гулькин нос. Государь дружину строгановскую на Москву зовет, знаю я эту дружину – по каждому второму петля плачет.
Они ж там, на Волге и не знают, что это – воевать по-настоящему, так только – налететь и убежать. Так что мы с тобой, Матвей Федорович, отсюда – прямо в Серпухов, приводить там оборону в порядок.
Вельяминов вышел из шатра командующего, когда уже темнело. Он обернулся на огненную полоску заката и внезапно, всем телом, вспомнил ветреную ночь на Борнхольме, когда стучали ставни в комнате, и капала, оплывала единая свеча.
– Кирстен, – он хмыкнул. «Надо же, девицей оказалась, в трактире-то».
Матвей вдруг улыбнулся и, подняв голову, посмотрел на серые стены замка.
– Еще вернемся, – пообещал он.
